Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 88
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 88

Антология любимой поэзии
Начало здесь: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57156

    Подобно тому, как каменные листы библиолитов (от греч. biblion – книга, и lithos – камень) сохраняют отпечатки тысячелетий: древние записи и рисунки; как хранят тайны бумажные библиолиты, спрессованные временем в единое неразрывное целое, антология «Библиолит» вберёт в себя всё самое ценное и запомнившееся из прочитанного автором-составителем. То, что когда-нибудь может стать книгой, которую захочется взять с собой на необитаемый остров или оставить в наследство детям, внукам, правнукам...
    
     Алфавитный указатель авторов 1 – 10 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57520
    
     Алфавитный указатель авторов 11 – 30 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58638
    
     Алфавитный указатель авторов 31 – 45 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=60280
    
     Алфавитный указатель авторов 46 – 75 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=61853





Алексей Арнольдович Пурин (род. 2 июля 1955)

На смерть Б.Р.

I

На рассвете, в расцвете
упоительных слёз,
на безлюбой планете,
где сыграть с пустотой довелось,
ты теперь, словно доведь, –
не чета нам, ладьям и коням:
никогда ни за что ведь
не догнать тебя нам.

II

Докурив сигарету
на краю темноты, немоты,
причастился просвету
ты (теперь мы – на «ты»),
окуная в темноты,
как в фиксаж, проступающий страх;
и отныне одно – ты
и роса в небесах.

III

Как смердят хризантемы
у разверстых могил!..
Словно выдернул клеммы –
и шагнул в самый Нижний Тагил,
в стужу Сверхверхоянска,
в молоко облаков –
в беспробудное пьянство
бессловесных стихов.

IV

Точно хищник – из клетки
(дескать, на, пацаны!) –
в авангарде, в разведке
бесконечной войны –
в писке сломанных раций
во всю ширь развернув парашют, –
от безгрешных акаций,
под которыми плачут и пьют.

V

Самый слабый из слабых
(это – да! – комплимент),
ты дудишь, словно лабух,
в бронзу листьев и траурных лент –
и, нежнее Эола,
тронешь за руку вдруг...
Каково там бесполо,
безъязыко, мой друг?

VI

Дама из Роттердама,
ах, вздохнёт невзначай о тебе.
Но ни срама, ни шрама
нет в бесплотной борьбе.
Разве слышишь, как сосны
шелестят – всё светлей и светлей –
и звенит медоносный
куст над бездной твоей?

VII

Только влажные звёзды
и пивная бутылка у рта.
И легко – оттого, что так поздно
и уже ни черта
не поделать с горчащей
и пьянящей ночной
пустотой – предстоящей,
не сравнимой с виной.

VIII

Там, где Батюшков нежный
и Давыдов лихой,
ты обрёл безнадежный
вечнодышащий зыбкий покой?
Светлым тающим илом
вот летит ваш отряд –
от могил, во главе с Михаилом –
на последний парад.

IX

Не дождёмся ответа
на нелепый вопрос.
Но зато это лето –
что ристалище гроз:
глянь, вот-вот шандарахнет –
в духоту застоявшихся крон
ливень ангельский ахнет.
Я приветствую щедрый урон!

X

Зонтик выброшу ржавый:
пусть не станет преград
между мной и державой
ваших облачных стад.
Будет оторопь крупных
охлаждённых падением слёз –
из краев недоступных.
Этот дождь – навсегда и всерьёз.

Умирающий раб. Лувр

Из мрамора бесформенного было
так хорошо и трудно эту грудь
освобождать, что дрёма охватила
его – и пять столетий не стряхнуть.

Он всё проспал, размётанный устало,
не в силах майку сбившуюся с плеч
снять, – словно вар, Европа клокотала,
теряя кровь и смешивая речь.

И, монумент мильоноликой плоти,
тысячелетий длящаяся нить,
он спит, как завещал Буонарроти.
Silentium! Не смей его будить!

2001

Геннадий Викторович Жуков (4 сентября 1955 – 2 декабря 2008)

Друзьям

А идите вы к чёрту с вашей версификацией,
С вашим ладом неладным,
размером и ямбом нескладным,
с вашей пломбой на сердце,
с александрийским апломбом,
с вашей темой готической
и снулым холодным стихом!

– Боже мой! – говорю я, –
пока мы надменные лиры наладим,
эта женщина, этот подкидыш в пустой электричке,
будет длиться и длиться в пустой электричке
меж холодным стеклом
и сивушным дурным мужиком...

– Боже мой! – говорю я, –
по всевышней подённой привычке
будет, зябко нахохлившись, тупо глядеться в окно
эта женщина, эта ворона...
Считать перегоны
и читать полустанки, солидно нахохлившись, но глядеть из угла,
как нашкодивший малый ребенок
смотрит длинное, скучное взрослое наше кино...

Боже мой! Неужели же нам всё равно!
С нашей мыслью готической
и заострённым стихом,
с нашим словом аттическим,
где царит, словно в римском каре, железный закон.
Как пробиться в её одиночество,
в холод космический –
за стекло, за предел, за барьер –
в отражённый вагон?

Там, в другом – отражённом – вагоне,
её волосы рвутся о кроны.
Там, в другом – отражённом – вагоне,
колошматят её светофоры.
В пристяжном эфемерном вагоне
сквозь неё пролетают столбы.

Боже мой...
Что могу совершить я хорошего, кроме –
попросить пересесть,
чтобы бешеный встречный скорый
не хлестал, не считал бы её,
как штакетник кривой, разнопёрый –
когда вылетишь прочь из седла
этой жизни катящейся...
этой многоколёсной судьбы...

Игорь Вадимович Царёв (11 ноября 1955 – 4 апреля 2013)

Я мог бы

Я мог бы лежать на афганской меже,
Убитый и всеми забытый уже,
И мог бы, судьбу окликая: «Мадам,
Позвольте, я Вам поднесу чемодан!»,
В Чите под перроном похмельный «боржом»
По-братски делить с привокзальным бомжом...

Я мог бы калымить в тобольской глуши,
Где хуже медведей тифозные вши;
Тяжёлым кайлом натирая ребро,
Под Нерчинском в штольне рубить серебро
Я мог бы... Но жизнь, изгибаясь дугой,
По-барски дарила и шанс, и другой.

Иные галеры – иной переплёт,
Но вновь под ногами старательский лёд:
В словесной руде пробиваюсь пером –
Меня подгоняет читинский перрон
И тот, кто остался лежать на меже,
Убитый и всеми забытый уже.

Современная пастораль

Не важен месяц и число – порой погожею
Коровку божью занесло на руку божию.
Из-под небесных палестин скатилась вишнею,
Вверяя хрупкий свой хитин суду всевышнему.

«Пастух небесный» в пиджаке и шляпе бежевой
Качнул козявку на руке, как будто взвешивал
Её смешные антраша и прегрешения,
И долгий миг не оглашал своё решение.

Не навредил суровый рок душе доверчивой,
Лишь с перегаром матерок как смерч наверчивал,
Когда коровке произнёс: «Лети, убогая!»
Растрогав малую до слёз: была у Бога я!

Чуть позже, в споре горячась на куче силоса,
Пыталась Бога развенчать по мере сил оса:
Мол, он всегда навеселе от дозы вермута,
И осчастливил на селе всех девок с фермы-то!..

А сельский сеятель добра как есть в поддатии –
Его ж назначили с утра в зам. председатели! –
Облокотился на плетень почти торжественно,
Он ощущал себя в тот день и впрямь божественно,
Даруя радость и покой своим владениям.
Или... и вправду был рукою Провидения?

На Северной Двине

Когда на Северной Двине я,
От тишины деревенея,
Взошёл на каменный голец,
Калёным шилом крик совиный
Меня пронзил до сердцевины,
До первых годовых колец.
И всё, что нажил я и прожил,
На миг до обморочной дрожи
Предстало серым и пустым.
А ветер гнал по небу блики
И, как страницы вещей книги,
Трепал зелёные листы.
И я, склоняясь всё покорней,
К воде тянуть пытался корни,
Чтоб мир испить наверняка.
Но снова задремало Лихо,
Ушла волна, и стало тихо
В наивных кущах ивняка

Переводчик

Перед небом я и босый, и голый...
Зря нелёгкая часы торопила...
Сердце бьётся, словно раненый голубь,
Залетевший умирать под стропила...

Ну, не вышло из меня капитана!
Обнесла судьба пенькой и штормами,
Не оставила других капиталов,
Кроме слов, что завалялись в кармане.
Вот и жарю их теперь каждый вечер,
Нанизав строкой, как мясо на шпажку.
Даже с чёртом торговаться мне нечем –
На черта ему душа нараспашку?
Толмачом и переводчиком чая,
Задолжавшим и апрелю, и маю,
Полуночную свечу изучая,
Языки огня уже понимаю.
Остальное и не кажется важным.
Согреваясь свитерком ацетатным,
Я однажды стану вовсе бумажным
И рассыплюсь по земле поцитатно.
Дождь заплачет, разбиваясь о ставни,
Нарезая лунный лук в полукольца…
На полях ему на память оставлю
Переводы с языка колокольцев.

Братья

...Трещали чёрные динамики,
Как на жаровне барабулька.
Сосед мой, спец в гидродинамике,
В стаканы водку лил «по булькам».
Слепой, а получалось поровну,
И на закуску под тальянку
Затягивал негромко «Ворона»,
Да так, что душу наизнанку!

У Бога мамкою намоленный,
Он вырос не под образами...
Сквозь пелену от беломорины
Сверкал незрячими глазами
И горькие слова выкаркивал
Комками застарелой боли,
Как будто лёгкие выхаркивал,
Застуженные на Тоболе....

А брат его, картечью меченный,
На вид ещё казался прочен,
Хотя и стал после неметчины
На полторы ноги короче,
Но даже пил с какой-то грацией,
И ордена сияли лаком....
А я глядел на них в прострации,
И слушал «Ворона». И плакал...

Бродяга и Бродский

Вида серого, мятого и неброского,
Проходя вагоны походкой шаткою,
Попрошайка шпарит на память Бродского,
Утирая губы дырявой шапкою.

В нём стихов, наверное, тонны, залежи,
Да, ему студентов учить бы в Принстоне!
Но мажором станешь не при вокзале же,
Не отчалишь в Принстон от этой пристани.

Бог послал за день только хвостик ливерной,
И в глаза тоску вперемешку с немочью...
Свой карман ему на ладони вывернув,
Я нашёл всего-то с червонец мелочью.

Он с утра, конечно же, принял лишнего,
И небрит, и профиля не медального...
Возлюби, попробуй, такого ближнего,
И пойми, пожалуй, такого дальнего!

Вот идёт он, пьяненький, в лысом валенке,
Намешав ерша, словно ртути к олову,
Но, при всём при том, не такой и маленький,
Если целый мир уместился в голову.

Электричка мчится, качая креслица,
Контролёры лают, но не кусаются,
И вослед бродяге старухи крестятся:
Ты гляди, он пола-то не касается!..

Тобол

На Тоболе край соболий, да не купишь воротник.
Заболоченное поле, заколоченный рудник...
Но, гляди-ка, выживают, лиху воли не дают:
Бабы что-то вышивают, мужики на что-то пьют.

Допотопная дрезина. Керосиновый дымок.
На пробое магазина зацелованный замок.
У крыльца в кирзовых чунях три угрюмых варнака –
Два праправнука Кучума и потомок Ермака.

Без копеечки в кармане ждут завмага не дыша:
Иногда ведь тётя Маня похмеляет без гроша!
Кто рискнёт такую веру развенчать и низвести,
Тот не мерил эту меру и не пробовал нести.

Вымыл дождь со дна овражка всю историю к ногам:
Комиссарскую фуражку и колчаковский наган...
А поодаль ржавой цацкой – арестантская баржа,
Что ещё при власти царской не дошла до Иртыша...

Ну, и хватит о Тоболе и сибирском кураже.
Кто наелся этой воли, не изменится уже.
Вот и снова стынут реки, с веток падает листва
Даже в двадцать первом веке от Христова Рождества.

Полковник

Под столом вздыхает во сне мастиф,
Осторожно голову умостив
Возле ножек,
А хозяин пёрышком вжик да вжик,
Будто тёмной ночью лихой мужик
Точит ножик.
Он полковник ГРУ и прошёл Бейрут,
А в разведку ангелов не берут,
Значит грешен,
Но сегодня, будто простой пацан,
Два часа таращился в небеса
У скворешен.
Ты ж, полковник, стреляный воробей,
Поезжай на Мальту, на всё забей,
Пей малагу!
Нет, попал под боженькин мастихин
И пробило к старости на стихи
Бедолагу.
Ах, полковник, это не стоит месс,
Ты купи для счастья роскошный мерс
Или хаммер...
Но клокочут в горле его слова
И дымится бедная голова
Над стихами.
А соседи в доме: курлы-курлы,
Погляди, какие у нас орлы
Обитают!
Под ребром осколок повесткой в ад,
Но глаза – как лампочки по сто ватт –
Бабы тают...

Бродскому

Не красками плакатными был город детства выкрашен,
А язвами блокадными до сердцевины выкрошен,
Ростральными колоннами, расстрелянною радугой
Качался над Коломною, над Стрельною и Ладогой...

И кто придёт на выручку, когда готовит Родина
Одним под сердцем дырочку для пули и для ордена,
Другим лесные просеки, тюремные свидания,
А рыжему Иосику – особое задание...

Лефортовские фортели и камеры бутырские
Не одному испортили здоровье богатырское.
Но жизнь, скользя по тросику, накручивая часики,
Готовила Иосику одну дорогу – в классики.

Напрасно метил в неучи и прятался в незнание,
Как будто эти мелочи спасли бы от изгнания!
И век смотрел на олуха с открытой укоризною:
Куда тебе геологом с твоею-то харизмою?..

Проём окошка узкого, чаёк из мать-и-мачехи...
Откуда столько русского в еврейском этом мальчике?
Великого, дурацкого, духовного и плотского...
Откуда столько братского? Откуда столько Бродского?

Анатолий Дмитриевич Богатых (4 января 1956 – 6 июня 2015)

Прошлое

Нынешней ночью –
кромешных потёмок
глубь созерцая – придумалось мне:
в доме оставлен ослепший ребёнок,
взрослыми брошен…
Бревно на бревне,
дом оседал. Неразумные твари
стены точили, и пахло грибком
в комнатах дома. И было по паре
тварей на стену. И восемь – на дом.
Немощный, бледный,
со слабостью в теле,
белые в тьму упирая зрачки,
мальчик вжимался в простенок; и пели
странную песню слепые сверчки,
дом разрушая, из стен выпуская
живших когда-то людей голоса.
Слов проплыла шелестящая стая,
слуха коснувшись…
Смежая глаза,
он обмирает и голову клонит,
тёмной, неведомой силой влеком, –
падает на пол, уткнувшись в ладони,
нож ощущая шестым позвонком.

Игорь Борисович Бондаревский (род. 6 января 1956)

Атеизм

Крест-накрест досками забита дверь церквушки.
Я знаю – Бога нет. Нет места для тоски.
Но что же есть? Вот всяческой петрушки
ростки. А вот над речкою мостки.

Вот во поле невзрослые берёзки.
Нет, сердце атеизма не мертво.
Я знаю – Бога нет. Но там, где нет Его, –
я знаю, – не должны висеть крест-накрест доски.

Рождество

Что, кроме спящих изб и кроме вьюги, стужи,
там разглядишь в ночи? Ночь старины седой...
И только по шоссе цепочкою верблюжьей
сугробы тащатся за вспыхнувшей звездой.

И только Рождество привидится с порога,
но лучше не глядеть – нет домыслам преград.
Вернись, Мария, в дом. Такой там снегопад,
что, вглядываясь в даль, – легко придумать бога.

Вып. 89: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=62447

    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2018

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 88

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru