Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 86
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 86

Антология любимой поэзии
Начало здесь: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57156

    Подобно тому, как каменные листы библиолитов (от греч. biblion – книга, и lithos – камень) сохраняют отпечатки тысячелетий: древние записи и рисунки; как хранят тайны бумажные библиолиты, спрессованные временем в единое неразрывное целое, антология «Библиолит» вберёт в себя всё самое ценное и запомнившееся из прочитанного автором-составителем. То, что когда-нибудь может стать книгой, которую захочется взять с собой на необитаемый остров или оставить в наследство детям, внукам, правнукам...
    
     Алфавитный указатель авторов 1 – 10 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57520
    
     Алфавитный указатель авторов 11 – 30 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58638
    
     Алфавитный указатель авторов 31 – 45 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=60280
    
     Алфавитный указатель авторов 46 – 75 выпусков:
     http://www.clubochek.ru/vers.php?id=61853





Евгений Петрович Чепурных (род. 2 октября 1954)

* * *

Договор между светом и тьмой,
Договор меж душою и телом,
Между мужем и падшей женой,
Меж системою и беспределом,
Меж надеждой и чёрной тщетой,
Меж дорогой и скукой сидельной,
Меж одной параллельной чертой
И другою чертой параллельной,
Между крестиком, что на груди
И крестом над соборною крышей,
Меж бродягой, уснувшим в грязи,
И младенцем, ниспосланным свыше.
Договор, что древнее всего,
О котором не шепчутся всуе.

Никогда не читал я его,
Но, наверное, он существует.

* * *

Календаря число
Кажется нереальным.
Сколько же дней прошло
В городе виртуальном?

Льда истончал настил,
Нету ему спасенья.
Как же я пропустил
Вербное воскресенье?

Лоб промокну рукой:
Господи! это что же?
И президент другой...
И губернатор – тоже...

Женщина, не кричи.
Лучше скажи о деле.
Может быть, и грачи
К нам уже прилетели?

Форточкою скрипя,
Воздух вздохну весенний.
Как же я без тебя,
Вербное воскресенье?

* * *

На дворе дождишко редкий
Сыплет прямо на отца.
Он сидит на табуретке,
Чуть пообок от крыльца.

Он печален, как собака,
И седой, как Дед Мороз,
Он вот-вот готов заплакать,
Да, видать, стыдится слёз.

Рвусь отчаянно и смутно,
Безотчётно, как в бреду.
– Пропусти! – кричу кому-то, –
Дай-ка я к отцу пройду.

Видишь, там отец мой рóдный!
Одинок и изнурён.
Может, он сидит голодный,
Может, выпить хочет он.

Он пускает кольца дыма
Удивлённо в небосвод.
Ни страны своей родимой,
Ни меня не узнаёт.

Пропусти, страна родная,
Не толкай так больно в грудь.
Может, он меня узнает…
Может, вспомнит как-нибудь.

Ничего, ничего...

Для того и взыскую свеченья
горьких строчек в ночной тишине,
чтоб работать козлом отпущенья
в самой грешной на свете стране,

что погрязла в делишках бесчестных,
изрыгая сивушный дурман
между ангелов
польских
и чешских.
и святых добряков-англичан.

Между набожных агнцев-французов,
между праведных немцев ютясь,
ешь сухарик,
бесстыжая муза,
кайся вечно
коленками в грязь.

Я люблю
и крещусь,
и взыскую,
и смеюсь в лицемерную тьму.
Нет, ребятки.
работку такую
не доверю я абы кому.

Игорь Леонидович Муханов (род. 24 октября 1954)

* * *

В лесной колокольчик звони, и откроются взмахи
капризных лимонниц над волнами зрелой травы,
а если вороны предложат к обмену папахи –
колючие гнёзда свои – не теряй головы –
меняй на стихи, на улыбку, на ясность во взоре
продукцию леса, вороний скопившийся нал.
В такой вот папахе – добротном Кавказа уборе –
тебя бы и Пушкин, и Важа Пшавела узнал!

Ползёт муравей – оператор насосной системы,
качающей воду в реактор с названьем «листок»,
и ветер листает страницы воздушной поэмы,
написанной радугой – семь ослепительных строк,
семь смыслов неясных… Крепки твои, Господи, коды!
Но верую в чудо: наитье направит туда,
где майский разлив оживляет застойные воды,
где птичий полёт над репризой земного труда.

* * *

Тот ли узор вышивают беспечные птицы
в небе, свободном от грустных осенних дождей?
Крестики-нолики, солнца холодные спицы –
вот и рисунок, запомни его на сто дней
зимних, суровых, но вовсе, мой друже, не грубых,
грабли забывших, зато посреди тишины
зорко глядящих в печные подзорные трубы –
спят или бодрствуют те, кому крылья даны?

Ибо распахи-кресты и небес вышиванье,
сальто, круженье души среди зимнего дня
схожи с любовью, а ей не подыщешь названье –
крепче вай-фая и ярче ночного огня!
… Зона молчанья. На окнах белеют узоры,
но приглядишься – пульсирует дым из трубы…
Скрипнет душа половицей, снежком у забора…
Крестики-нолики нашей с тобою судьбы.

Тимур Юрьевич Кибиров (Запоев) (род. 15 февраля 1955)

Эклога

Мой друг, мой нежный друг, в пунцовом георгине
могучий шмель гудит, зарывшись с головой.
Но крупный дождь грибной так лёгок на помине,
так сладок для ботвы, для кожи золотой.

Уж огурцы в цвету, мой нежный друг. Взгляни же
и, ангел мой, пойми – нам некуда идти.
Прошедший дождь проник сквозь шиферную крышу
и томик намочил Эжена де Кюсти.

Чей перевод, скажи? Гандлевского, наверно.
Анакреонтов лад, горацианский строй.
И огурцы в цвету, и звон цикады мерный,
кузнечика точней и лиры золотой.

И солнце сквозь листву, и шмель неторопливый,
и фавна тихий смех, и сонных кур возня.
Сюда, мой друг, сюда, мой ангел нерадивый,
приляг, мой нежный друг, и не тревожь меня.

О, налепи на нос листок светло-зелёный,
о, закрывай глаза и слушай в полусне
то пение цикад, то звон цевницы сонной,
то бормотанье волн, то пенье в стороне

аркадских пастухов – из томика, из плавной
медовой глубины, летейской тишины,
и тихий смех в кустах полуденного фавна,
и лепет огурцов, и шёпот бузины.

Сюда, сюда, мой друг! Ты знаешь край, где никнет
клубника в чернозём на радость муравьям,
где сохнет на столе подмоченная книга
Эжена де Кюсти, и за забором там

соседа-фавна смех, и рожки, и гармошка,
и Хлои поясок, дриады локоток,
и некуда идти. И за грядой картошки
заросший ручеёк, расшатанный мосток.

Олеся (Ольга) Александровна Николаева (род. 6 июня 1955)

Безделушка

В пластмассу запаянная, сухоголовая,
сработанная с добром,
бабочка сувенирная бирюзовая,
золотцем окаймлённая, серебром...

В камешках разноцветных, с бисером
надписи подарочной, с завитком,
с нищенскою роскошью, с помпезным мизером:
с крашеным трогательным цветком...

Тот, кто мастерил тебя, сочинял, подклеивал,
подкрашивал, украшал,
как невесту, к празднику наряжал, взлелеивал,
чуть дышал.

И ему казалась ты, как оконце вроде бы –
в рай: лишь протри стекло!
А досталась ты в стороне юродивой
чужаку, смотрящему тяжело.

Всё кривится он меняющимися, помятыми
лицами, напрягается всей спиной,
прелести твои, бабочка, называет аляповатыми,
вкус, говорит, дурной!

А по мне – так и слава Богу! От этой капли ведь
бирюзовой – учишься забывать,
как менять квартиру, квитки накапливать,
как казаться взрослой, как выживать...

Судьба иностранца в России

Судьба иностранца в России похожа на ключ, только вот
теперь уж никто не отыщет тех славных дверей и ворот,
тех шкафчиков, тех секретеров, тех ларчиков в чудной пыли,
которые с музыкой тайной когда-то открыться могли:
ушли гувернёры, арапы, монголы и немцы, теперь
из третьего мира арабы то в окна влезают, то в дверь.

...Он вечно – то гость, то захватчик, то друг он, то враг, то истец,
а то и умелый строитель, а то и с товаром купец.
В нём ищут черты лжемессии, Антихриста видят, а он –
то деньги даёт под проценты, то рыщет впотьмах, как шпион.

...Четыре мучительных века с тоской мы глядим на Афон,
Максима, учёного грека, мы просим приехать, а он,
пока мы в его переводе читаем Псалтирь по нему,
всё едет по русской равнине в тверские пределы, в тюрьму.
Его уже века четыре мы как преподобного чтим –
под вьюгу, под чтенье Псалтири, и сосны бушуют над ним.

...В России судьба иностранца трагична, комична, – она
роскошна, когда не трагична, комична, когда не страшна.
В ней видно Россию далёко, и стынут средь утренней мглы
ампир, рококо и барокко – её роковые углы.
Но быть иностранцем в России почётно, когда не грешно,
надёжно, когда не опасно, печально, когда не смешно.
Он принят по высшему чину, как ангел, сошедший с небес,
и он же – взашеи и в спину крестом изгоняем, как бес.
И то здесь страстями Голгофы окончат над ним самосуд,
то в лучших российских покоях присягу ему принесут.

...В России судьба баснословна, странна, иностранна, чудна,
то праведна, то уголовна, абсурда и смысла полна.
Небесного поприща странник! Отечество славя своё,
ты тоже – избранник, изгнанник, чернец, иностранец её!
Всем миром встаёт на колени великодержавный приют,
когда «На реках Вавилонских...» его домочадцы поют.

Мемуаристке

Старуха-деспотка, всезнайка, самодурка,
полна разгадками. Как вещая каурка,
всё вынесет, всё чует, всё раскусит:
душа при ней парит, а сердце трусит.

Она дороже мне всех молодых сестёр
и братьев доблестных, покуда на костёр
толкает юношей, шлёт теноров эпохи
и с барского стола швыряет крохи.

Старуха дерзкая! Тебе б носить жабо,
чаи гонять и ни гу-гу, что знаешь...
А ты героев, словно бибабо,
то кланяться, то каяться гоняешь.
И гребень сказочный на чёрный снег роняешь...

Старуха дивная! Перед тобою мгла
и обоюдоострый ушлый месяц.
Ты всех оставила – ты всех пережила:
врагов, любовников, наперсников, прелестниц.
И к небу тянутся каскады шатких лестниц.

Теперь рассказывай. Кто ел из этих рук.
Кто пил из туфельки. Кто гнал тебя по трактам.
Кто шею гнул. Кто поломал каблук.
Ты помнишь всё, не доверяясь фактам,
и жест важнее, чем сюжетный трюк.

А факты – что? Их можно тасовать,
бить, словно козырем, нагнать такого дыма,
что под призором их затосковать
по жизни подлинной, которая – помимо,
неописуема почти, неуловима...

Твои истории – то сон дурной, то сруб
палёный: кто – хозяин? где скиталец?
И тут же появляется: у губ
фигура умолчанья держит палец,
глаза большие делает: луп-луп.

Нет, ты раскрой лицо, разоблачи
мотив податливый, кольни, найди, где сердце.
На поясе твоём бренчат ключи
от скважин мировых, от скрытой дверцы.
Кто там за нею, ну-ка, постучи...

Чтоб вещи сдвинулись, поплыли, отворя
всё, что там пряталось за ними, меркло, блекло:
любовь таинственней, чем звёзды, чем моря,
а ревность пламенней рубинового пекла,
ан – рядится то в мышь, то в снегиря.

А смерть прекраснее, чем первый день зимы.
И сад в снегу с открытыми глазами.
Старуха вещая, на дне твоей сумы
давно написано, что происходит с нами,
совсем не так, как это видим мы.

Три тайны вручены тебе, смотри:
одна – любви, другая – смерти... Страсти
при них тускнеют, словно фонари.
А третья тайна – это тайна власти.
Всё было так, как скажешь. Говори.

* * *

Я одним глазком заглядывала в Бейрут
и одной ногой зашагивала в Багдад,
и в Дамаск запускала руку, и был обут
в сапожищи Ливанских гор и багров закат...
А глаза закрою – он ярче горит стократ.

Я входила в Ерусалим под его звезду.
Целовала в белые камни, в старческий лоб
и в маслины скукоженные в Гефсиманском саду,
в бугенвиль кровавый его, в острый иссоп.
До сих пор мои губы чувствуют жар, озноб.

В Иудейской пустыне монах мне давал лукум
и поил из греческой фляги водой, аскет,
и крестом осенял, чтоб меня не свалил самум
и чтобы сель миновал, и чтоб бес потерял мой след.
И хранит меня этот крест, как Фаворский свет.

...Чем воздам Промыслителю, Создателю бездн и гор
За Афины и Фермопилы, за жест, за взгляд,
За Чермное море, за Патмос и за Босфор,
и за Солунь, и за Керкиру, и за Царь-град?
И любое имя слаще, чем виноград.

Да хотя б за то, что, на лоб нацепив плюмаж,
водопад отодвинув локтем, щурясь на свет,
я учила индейцев нашему «Отче наш»,
а они «Pater noster» учили меня в ответ.
И водил по сердцу отточенный карандаш.

И пока корабли мои качаются на волнах
между Сциллою и Харибдой, мул ждёт у горы Фавор,
и спускается облако, всю ночь стоит в головах,
ветер с моря прочь из души выдувает сор, –
ни один мне не страшен враг,
не опасен вор.

И когда я совсем уйду, – как медленный караван,
вслед за мной потянутся Дарданеллы, Евфрат, Ермон,
даже Нил безумный – и тот, он стар, он пьян,
Понт Евксинский, ветра с четырех сторон.
И омоет пятна мои Иордан, упокоит сон.

Я полмира с собой унесу. Лишь обрывок, клок
здесь оставлю: Нью-Йорк, Баскунчак, Дакар,
так – какую-то мелочь. Зыбкий чужой песок.
Остальное возьму, куда ни один Макар...
Бьётся в глазу Кура,
Эльба стучит в висок.

Всё со мною пребудет, что я полюбила, – да!
Разложу пред Господом Сил, Господином лет:
– Посмотри, у меня и Твоя земля, и Твоя вода
сохранили вкус, сохранили запах и цвет.
И готовы к вечному празднику города.

И – о чудо! – здесь всё моё, и при этом нет
ничего моего!.. Так долгие облака
проплывают, меняя черты, когда преломляют свет:
то горы встают из них, то замки, а то река...

И дети кричат им вдогонку и машут вслед!

* * *

Как отец мой к Большому театру летит – погляди! –
Чая встретиться там с фронтовыми комбатом, начдивом…
Он в особом костюме таком, где пиджак на груди
Орденами проколот – в костюмчике этом счастливом!

Так отец мой Девятого мая к Большому – на дружеский сход
всё плывёт на воздусях, подняв изумлённые веки.
А в глазах – словно рыбки там две золотые расплещут вот-вот
эти синие воды очес, эти чёрные реки.

Предвкушает, родимый: немного ещё – и ему
«Лейтенант!» – кто-то крикнет, щекой припадая шершаво, –
то ли тот рядовой из-под Данцига в чёрном дыму,
из-под Минска ль майор иль сержант из-под гневной Варшавы.

То ли с Буга полковник, то ль прапорщик с Березины.
Но ни этих, ни тех… Лейтенант, вашей армии нету!
И братки полегли, и корявое тело страны
просто сброшено в ров меж востоком и западом где-то…
В погребальные пелены, в чёрные сучья одето…

И отец на ветру, так что гаснет его сигарета
всё уходит отец мой, уходит отец мой с войны,
через вражьи заставы к своим пробиваясь всё лето.

Петербург

Алая роза и морем пропахший бушлат.
Кесарь тебя сочинил наугад, для утрат,
сил не жалея, –
вычертил, вымерил, выстрелил – всё невпопад:
мёртвым – почёт, а живым – суетливый обряд
юбилея.

Тот юбиляр – он недаром лицо отвернул,
всё, что он взял, он присвоил, он лжёт, что вернул
в новой обложке
имя на глянцевом, титульном, скользком листе, –
брось, чечевицу свою дожевав в нищете,
в каменной плошке.

Как ты ни чисти имперских амбиций фасад,
там, в коммунальной кастрюльке, вкрутую надсад
уж доварился.
Как ты ни стой, словно страж, у своих пирамид,
с ватой меж зимними рамами скомканный стыд
сплошь понабился.

Паче Писанья чтя письма своих мертвецов,
весь на плацу – ты надменен, чванлив и свинцов:
дрожь и зевота.
Или ты видишь лишь то, что давно далеко,
иль, как в спасенье, вцепившись в игрушку Фуко,
ждёшь поворота?..

Словно ещё не сбылось и написан вчерне
всадник надменный – он в белой сплошной пелене,
спрятавшей кратер.
Маятник дрогнет, копыта падут тяжело,
взмоет орел и в небесное стукнет стекло:
жив император!

До преисподней вознёсся ты гордой главой, –
ересиарх, опьянённый лукавой хвалой
разноголосиц.
Но твой соперник – ревниво ж ты помнишь о нём –
славный Георгий, он всё ещё ходит конём,
Победоносец!

Вот почему возле чёрных узорных ворот
дух твой дежурит и с подданных подать берёт,
но, прогорая,
прежде чем здесь, на пожитках своих, изнемочь,
жалует каждому вечную белую ночь –
небо без рая.

Женская тихая лирика

Вся эта тихая женская лирика,
тихая лишь до поры,
чтобы наброситься вдруг, чтоб накинуться,
прыгнуть, к земле придавить.
Вот она длинные ногти оттачивает,
красит крамольный свой рот,
и навивает кудряшки воинственно,
ломаной линией – бровь.
Слёзы и стоны, стенания, жалобы, –
злую судьбину клянёт;
бедные рифмы – хромые и блудные
выстроены на плацу.

Вечно весна у неё – с обещанием,
осень с пожухлым листом.
Нотка победная, гордость прощальная,
и оптимизма глоток.
Эта риторика, эта истерика,
гомон гормонов: пора!
О, как опасна такая невротику
с серою тенью игра.

Эрос и тот – устрашился и прячется –
вместо себя – двойника
шлёт на расправу – капризного, мелкого:
шулера и пошляка.
Спросишь – откуда же эта вселенская
тьма в тебе, кто виноват?
Это всё – тихая лирика женская,
весь этот ад.

В чёрном плаще

Ты меня больше не любишь! Всё ясно.
Выйду на улицу. Чёрен мой плащ.
Люди, вам женщина эта опасна,
ибо она не вмещается в плач.

Боже, гордячка, горячка под льдиной,
думала ль я, что когда-то б смогла
весь этот мир озаглавить?
Вот и расплата: всё гибель, всё мгла.

Знала ль, что всё, чем была я любима, –
пенье и небо в наплывах огня –
вдруг отвернутся так непоправимо
разом с любовью твоей от меня!

Сгинь же, проклятая эта забота –
жизнь проискать его в мёртвом плюще…
И если я ненавижу кого-то,
так это женщину в чёрном плаще!

Осенний псалом

Осенью говорят деревья, от куста передают кусту:
оставь себе лишь себя, оставь себе простоту,
готовься к бедности, к сирости, к холодам, к Рождественскому посту:
осыпаются листья, отрываются пуговицы, ветер к ночи всё злее.
Всё у тебя отберут – роскошь, молодость, красоту,
а кураж и сама отдай, не жалея.

Нитки висят, лохмотья, прорехи в кроне, дыра
прохудилась в роще, густоволосой ещё вчера,
и не надейся: готовься, уже пора –
к скудости, к безголосым птицам, на руках цыпки.
Только б концы с концами свести! Иней уже с утра.
Да, но и бедность тоже умеет играть на скрипке!

Так говорят деревья, так говорят кусты:
есть и у нас псалмы, есть и у нас персты!
И стоят посреди зимы, как в пустынном зале.
Музыка чуть слышна, и рифмы совсем просты:
вот, мы протягиваем вам руки – смотрите, они пусты,
всё мы отдали вам и ничего не взяли!

* * *

Осенняя Москва, как студия:
с искусственной подсветкой видно,
как тошно ей от словоблудия
и как она себе обрыдла.

И даже там, в небесной вольнице,
фальшивят, что ли, музыканты?
Она томится, беспокоится
и глушит антидепрессанты.

А то с глазами малахольными
в лихие ввяжется затеи,
но с демонами алкогольными
она себе ещё мерзее.

Но лишь угомонится, спящая,
сквозь сон расслышит еле-еле:
«Здесь жизнь совсем ненастоящая
в гальванизированном теле!

Вставай, кусай, как грушу сочную,
располагайся, где попало:
уткнись в ладонь дальневосточную,
в плечо Сибири, в грудь Урала!

Там русский космос о народе, о
любви пасхальной – ночью звёздной,
там старцем Фёдором юродиво
стал император венценосный!

Иначе всё утратишь! Впущена
в жизнь вечную, войдёшь нелепой,
как эмбрион, в утробе сплющенный
бандажным швом, корсетной скрепой».

Роман

На стебле вьющемся романа
цветных картин живая гроздь.
Средь предрассветного тумана
в таком саду и автор – гость.

Сам вырастил, сам напитался,
следил, чтобы не тля, не тать…
Героем главным стать пытался,
хозяином пытался стать.

…Так что же взглядом пилигрима
следит он фабульную вязь,
ведь вопреки ему, помимо,
она так буйно разрослась!

Так своевольно, так – со властью –
сама укажет, где болит:
то в драку ввяжется, то страстью
своей полгорода спалит.

И автора как инородца
едва пускает за порог.
А что ему там напоётся,
плеснёт в зазоры между строк.


Вып. 87: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=62354

    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2018

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

06.06.2018 17:09:29    Победительница конкурса Белый танец-2015, королева сайта (2015) Ольга Галицкая Отправить личное сообщение    
Галечка, спасибо Вам за Тимура Кибирова- и за других поэтов... Труд поистине громадный! Вот, полистала указатель - а не пропустили ли мы такого замечательного поэта, как Николай Николаевич Ушаков ( 1899-1973), и Нину Берберову, и загадочную Ларису Рейснер? Поправьте меня, если я не права!
     
 

08.06.2018 17:26:57    Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение    
Ох, сколько же достойных имён осталось за бортом моего скромного Библиолита! Сейчас с радостью читаю Ушакова по Вашей наводке - огромнейшее спасибо! Может, когда-нибудь и дойдут руки до расширения Библиолита... А пока хоть сюда записать.

Николай Ушаков

Весна-уборщица

Пыль углов
и беспорядок
ты проходишь напролом
треском щеток,
флагом тряпок,
гуся ломаным крылом.

Гардероб седой Европы
в несгораемых шкафах,—
все развесим
мы салопы на балконах
и кустах.

Мы подымем
палкой воли
(потому что не слабы)
теплую мякину моли —
гнезда
бабочек слепых.

Тленье бабочек несносных!
Сонь немытого окна!
Зреют всюду,
зреют весны —
всем уборщица нужна.

Наша,
золотую губку
в пальцах розовых
зажав,
веет красной,
веет юбкой
из восьмого этажа.

Подоткнув свои подолы,
паутину рвет в углу,
и мелькает
локоть голый
по заплывшему стеклу.

Снизу —
подоконник белый,
сверху — синий потолок,
а твое кошачье тело
шерстяной стянул платок.

Пой,
уборщица,
и комкай,
если разбитная ты,
эти
чахлые соломки
и бумажные цветы.

Эти
полочки с вещами,
этот
розовый
уют,
где добротные мещане
над гитарами поют.

1925
       

Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 86

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru