Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 75
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 75

Антология любимой поэзии
Начало здесь: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57156

    Алфавитный указатель авторов 1 – 10 выпусков:
    http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57520
    
    Алфавитный указатель авторов 11 – 30 выпусков:
    http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58638
    
    Алфавитный указатель авторов 31 – 45 выпусков:
    http://www.clubochek.ru/vers.php?id=60280





Леопольд Викторович Эпштейн (род. 5 апреля 1949)

* * *

Высокомерие ахматовского толка
Мне неприятно. Даже над стихами
Ахматовой, мне кажется, витают,
Как мелкие назойливые мушки,
Эпитеты, которыми так щедро
Всегда она увенчана была.
Средь них – осанка гордая, улыбка
Презрительная, царственная краткость
Характеристик, взгляд проникновенный,
Надменная насмешливость, неспешный
Величественный стиль повествованья,
Глубокий голос, благородный профиль.
Лишь чёлка знаменитая, пожалуй,
Немного выбивается, но тоже
Высокий этот образ не снижает.
Я б не хотел иметь таких друзей.
А с мандельштамовским высокомерьем,
Нелепым, жалким и придурковатым,
С его беспомощной, бессильной спесью,
С обидчивостью, гневом, интриганством,
С гордыней, выражаемой фальцетом –
Смиряюсь я без всякого насилья
Над чувствами. И более того,
Шутом охотно был бы и лакеем
При короле-паяце…

2015

Татьяна Александровна Бек (21 апреля 1949 – 7 февраля 2005)

Ботанический сад

Эта явь прикарманила детские сны...
Непонятен, как песнь, и наряден, как пряник,
Ботанический сад на запятках весны,
Где гуляет гуляка и мыслит ботаник.

Я не знала, что по четвергам выходной,
А дендрарий откроется только во вторник.
Но
бессменна сирень, и глядит как родной
Без таблицы с латынью пенёк-беспризорник.

...Ботанический сад, ботанический сад;
Лепестковых и прочих сокровищ кладовка;
Неземного эдема двоюродный брат, –
И троллейбусная,
возле врат,
остановка.

* * *

Вечно манили меня задворки
И позабытые богом свалки...
Не каравай, а сухие корки.
Не журавли, а дрянные галки.

Улицы те,
которые кривы,
Рощицы те,
которые редки,
Лица,
которые некрасивы,
И – колченогие табуретки.

Я красотой наделю пристрастно
Всякие несовершенства эти...
То, что наверняка прекрасно,
И без меня проживёт на свете!

* * *

Властолюбие – тёмная ересь,
Превращённая похоть и месть...
Лучше пить. Лучше спать изуверясь, –
Чем чужую свободу изъесть.

Он на ясную душу нацелен –
Вымогатель, вампир, златоуст...
Подчиняющий – неполноценен,
Посягающий – болен и пуст.

– Раболепства алкал – подавись им! –
Для меня ж,
при погоде любой,
Ты уродлив, поскольку зависим
От того, кто подавлен тобой.

Отрываясь от важного дела,
Попадая в лихой переплёт, –
Я вас всех, как ни странно,
жалела:
Вы же мрёте без рабьих щедрот!

Я и слушала вас, и вздыхала,
Сострадая натуре крутой.
Только вам понимания мало –
Обожанием вас удостой.

Нет уж, дудки! Прильнув и отпрянув
(Ты прости меня, бедный злодей), –
Я бежала бегом от тиранов
В равнодействие добрых людей.

...А на старости лет (или раньше),
Озаряя деталью рассказ, –
О тираны мои, о тиранши! –
Я сложила бы
Сагу
о вас.

* * *

Даль розовата, бела, фиолетова...
Неба агат, сердолик, бирюза...
Зря искушаете! Мне и без этого
Хватит красы за глаза.

Я не родная стране кипарисовой,
Пенному валу и говору гор.
Не соблазнить меня,
как ни выписывай
Невероятный узор!

Я – делегатка угрюмого севера,
Где врачеватель моих заварух
Попеременно полыни и клевера
Даже не запах, а дух.

* * *

Закат столетия свинцов...
Мы не вполне живём на свете –
Мы доживаем жизнь отцов,
Тяжёлые, большие дети.

О, мы не можем ждать и дня –
Нам истину подай сейчас же! –
И в каждом гиблая родня
Гудит, своё не откричавши.

...Пока мы ссоримся впотьмах
И семечки пустые лущим, –
Ты
разметалась на ветрах,
Между прошедшим и грядущим,

Родная родина моя, –
Гостеприимные по-русски,
Не только рощи и поля,
Но и свирепые кутузки,

Но и могилы для живых,
И для здоровых лазареты...
Сошла б с ума, –
но кто за них
Рассмотрит новые приметы?

Звонят – откройте дверь!

О неприкаянности срам!
Ходить в невероятной шляпке,
И шляться по чужим дворам,
И примерять чужие тапки...

Вам, безусловно, невдомёк,
Что за нелепая фигура –
В руке цветок, в другой кулёк –
Стоит на лестнице понуро?

А это – я. Я вас люблю!
Но чтобы не казаться лишней,
Лишь сообщу, что –
по рублю
На улице торгуют вишней.

Полчасика – на передых.
И снова в месиво окраин...

– Не понимаю молодых! –
Мне в спину заорёт хозяин.

И родина, где я росла ветвясь...

И родина, где я росла ветвясь,
Меня не видит и толкает в грязь, –

И мусор доморощенных жемчужин
На откровенном торжище не нужен, –

И город, где я счастлива была,
Закрыл ворота и сгорел дотла, –

И прохудились сапоги, в которых
Я шла на свет, –
и драгоценный ворох

Всего, что пело, я кидаю в печь...
Коль сгинул век, – то не себя ж беречь!

Ласка моя изнывает по розгам...

Ласка моя изнывает по розгам,
Вольная воля по ужасу пут...
Спор между голосом и отголоском,
Как поножовщина, вечен и крут.

Но коли гордость меня побудила
Милого кинуть и стыть на ветру, –
Это ж не патина,
а паутина:
Детским движеньем её уберу!

Как бы глаза ни темнели от гнева,
Очень жалею и очень люблю
Всё, что меня хоть однажды согрело:
– Родина! Не оттолкни во хмелю.

Тянутся к свету твои каторжане,
И среди них –
со звездою в горсти –
Я: не способная скрыть обожанье,
Ярость утишить, и дом подмести,

И хоть словцо написать без нажима,
И не погибнуть, удар нанеся...
– Милый! Согревшее – неотторжимо.
Можно обидеть, но бросить нельзя.

Мне ли думать о титулах гения?..

Мне ли думать о титулах гения?
Но,
в избытке безумной отваги,
Я рифмую свои наблюдения
На обёрточной грубой бумаге,

Где не кану в объятиях конника
И не стану, как Лиза, топиться, –
Ибо это не сказка, а хроника,
Бесприкрасная речь летописца.

...Я страдала порой от бессилия
Написать про мерцанье колодца
Или спеть, что грачи –
как флотилия
Потерпевшего крах полководца!

Не моя это сила – метафора.
Я люблю простоту и загадку
Переулка, читаленки, тамбура
И хвоста в овощную палатку.

Вот – мой век и моя биография.
Вот – моя стихотворная школа...
О, не знай ни вранья, ни тщеславия,
Нагота городского глагола!

Моя звезда

Огромный рот, глаза навыкате –
Плутов и оборотней рать.
Вы мне, пожалуйста, не тыкайте.
Не трогайте мою тетрадь!

Звезда над городскими крышами,
Сверкающая напролом,
Мне запретила с нуворишами
Работать за одним столом.

Её наказ:
«Твори свободная.
По слуху ноты подбирай.
Ведь музыка не папка нотная,
А горе, и гроза, и грай.

Ложь лестная, а правда резкая.
Но ты должна прийти в себя,
Дешёвым превосходством брезгуя,
Чужие будни полюбя.

Терпи. Подробности выслушивай.
Меси обыденную грязь.
Не более чем веткой грушевой
Существование укрась.

И, вдаль шагая непролазными
Пространствами, взрывая тишь,
Перед нечистыми соблазнами,
Не озлобляясь, устоишь».

...Я вышла в ночь, бледна, как узница.
– О, был бы свеж грядущий стих,
Как папоротник, и капустница,
И мало кто из нас самих.

* * *

Не видать из-за горечи, –
Что там... Содом? Перегибы ли?
– Где вы, давние родичи?
– Целым коленом повыбили.

...Вы – работники, ратники,
Вы – просветители с азбукой,
Вы – в мундире и в ватнике...
Только без камня за пазухой!

Ты,
закончив Реальное
(Господи Боже!) училище, –
Угодил в ирреальное,
Чёрного года судилище.

Ты,
ходившая к раненым
В госпиталь, что под Саратовом,
Прямо в капоре мамином
Сгинула в гноище адовом.

Ничего не оставил ты
(Если оставил, то вызнаю!) –
Только лекцию с кафедры,
Ясную и бескорыстную...

Ничего ты не прятала,
Ибо была простодушною, –
Лишь портрет авиатора
Или письмо под подушкою.

Вы и были как не были –
Рослые, русые, милые...
Только щепки от мебели,
Только туман от фамилии...

О наследство щемящее –
Всё из догадок и вымысла!
Я своё настоящее
Вашими силами вынесла.

* * *

Родословная! Сказочный чан.
Заглянувши,
отпрянешь в испуге.
Я, праправнучка рослых датчан,
Обожаю балтийские вьюги.

Точно так же
мне чудом ясны
Звуки речи, картавой как речка,
Это предки с другой стороны
Были учителя из местечка.

Узколобому дубу назло,
Ибо злоба – его ремесло,
Заявляю с особенным весом:
Я счастливая. Мне повезло
Быть широким и смешанным лесом.
Между прочим – российским зело.

Эта женщина с круглыми бусами...

Вас положат – на обеденный,
А меня – на письменный...
М. Цветаева


Эта женщина с круглыми бусами,
С волосами прямыми и русыми –
Воплощённая правда, душа.
Надо быть пошляками и трусами,
Чтобы вымолвить: «Нехороша!»

О, толпа разодетая, важная,
Жадно жрущая на серебре, –
Не по вкусу тебе эта страшная
Ворожба? Или нет – рукопашная,
Где точны, как удары, тире.

Мерить вёрстами землю чужбинную,
Столбенеть перед редкой рябиною,
Принимая сиротство как честь...
Надо быть несравненной Мариною,
Чтобы быть лишь такою, как есть.

Анатолий Павлович Ларионов (род. 18 сентября 1949)

* * *

в яме оркестру (теперь это видно) дана
мука ключа откровение нотной тетради
выпита жизнь и похоже до самого дна
всех этих «ля» и гармонии выдоха ради

кто там во фраке размашисто чертит круги
руки ломая пытаясь за воздух держаться
в яме оркестру (теперь это видно) шаги
каждый из тьмы не должны на игре отражаться

выпали ноты убогой несушке в подол
что с ними делать она не признает и спьяну
ах дирижёр режиссёр волонтёр валидол
из перехода в метро погребальную яму

и вот теперь

и вот теперь во второй половине дня
решило солнце вскользь навестить меня

в подвал где рыбы некормленные кричат
где с монитора любые слова горчат

где губы в щёлочи от частного смысла «чат»
где гимны страстные сточной воде звучат

она вошла и от шока остался шёлк
и вещи сами стали запрыгивать в вещмешок

и руки кукиш сложили судьбе тайком
что ж ты плачешь годы прикрыв платком

Ольга Александровна Седакова (род. 26 декабря 1949)

Луг, юго-западный ветер

Кто говорит,
щурится, лепечет, мигает
за этой невыносимой сиренью,
полоумной от красоты,
а ночью включит
соловьиное светопреставленье?

Кто мелькает,
пробегает, как ветер
по тарусским, среднерусским лугам?
тёплый тонкий рваный ветер,
нехотя уходящий
к северным или восточным морям?
Пригибая и отпуская стебли, пробуя, как лепестки и листья,
бессловесные имена
то ли ангелов, то ли каких-то древних богов,
которые роднее, чем люди,
и всегда мне были понятней.

О Господи, да вот они:
Дрёма, Щавель, Куриная Слепота,
Медвежий Глаз, Мышиный Горошек,
Повилика, Нивяник, Кипрей:

вот они, лары мои, пенаты,
лилии полевые
краше Соломона во славе,
вот они, хранители жизни,
вот чего не забудешь,
когда забудешь всё.

Три зеркала

1. Женщина у зеркала

Не снизу, а как из-за некоей двери,
полурастворённой в святящийся зал,
из верных, как детское имя, материй,
как явная правда из многих поверий
является женщина возле зеркал.

И вот она встала, и так посмотрела,
как будто зажмурившись вдела в иглу
кручёную нить назначенья и тела –
и тут же забылась, и нитка свистела,
И сотни иголок валились во мглу.

И сотни вещей возвращались с поклоном
к сосновым ветвям, в темноте восхищённым
и так сострадающим этой борьбе
любви воплощённой со взглядом влюблённым –
и думала я, удивляясь себе:

когда бы не стыд и не смертная скука,
не жизнь моя, виснущая на руках,
я кинула б всё пред тобою, как штуку
материи, затканной светом, – и ну-ка! –
взлетающей сразу же скопищем птах.

И каждому б образу я наказала:
ты можешь убить, но иди – и щади.
Ты можешь и здесь – но иди с чудесами,

исчезни, как зеркало перед глазами.
и просто, как сердце, забейся в груди.

И встала она, и руками закрыла
лицо своё: то, что в лице её было,
что было в руках её, вся эта тьма
прошла, как судьба над свободным созданьем,
и это могло показаться рыданьем,
но было виденьем, сводящим с ума.

2. Старый дом

Дух тысячи бед обитал в коридорах
и шубы наполнены были распадом,
когда, зарываясь в их плачущий ворох,
почуешь, что жизнь твоя вовсе не рядом,

а там, в антресолях, лишённых кого-то,
как бусы и перстни из захороненья,
где внутренний ужас сидит за работой,
чтоб выйти наружу и сделать движенье.

– Послушай меня, я ненужное имя.
я призрак наследственный, сон издалёка,
где тени толкаются между живыми
и так же ведут допотопную склоку

с судьбою, вовеки взыскующей жертвы,
живущей вовеки в пространствах просторных!
Так что ж она здесь отразилась, как мёртвый
в подземных озёрах желёз кроветворных?

Неужто и мы при потушенном свете
допишем историю смерти и плоти?
неужто и я прочитаю, как эти,
истлевшую книгу в сыром переплёте?

Есть город враждебный внутри человека,
могучие стены, влюблённые в тленье,
и там, поднимая последнее эхо,
болезненно-живо открыто растенье.

3. Пророк

Пусть знают, как образ Твой руки ломает,
когда темнота, и кусками вода
летит и летит, и уже не желает,
но падая, вся попадает сюда.

Пусть знают, как страшное сердце ликует
уже на ходу, выходя из ума,
как руки ломает, как в тьму никакую
летит она, тьма, ужаснувшись сама.

И жизнь проглотив, как большую обиду,
и там, пропадая из бывших людей,
размахивать будет, как сердцем Давида,
болезнью, и крышей, и кожей моей.

Что было, – то было со мною. И хуже:
со всеми, про всех и у всех на устах
не кончит меня отбивать, как оружье
пощады любой
и согласья на взмах.


Вып. 76: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=61886

    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2017

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Антология любимой поэзии. Вып. 75

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru