Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Вып. 65
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Вып. 65

Моя поэтическая антология

    Ровно 2 года назад вышел первый выпуск "Библиолита". Антологию любимых произведений посвящаю светлой памяти моего дедушки, Булатова Петра Степановича (12 июля 1910 – 20 марта 1987)








Рудольф Александрович Ольшевский
(настоящая фамилия Гольдфельд; 14 сентября 1938 – 4 сентября 2003)


Переселение

Не по степи, не по реке,
Не табором, не вплавь, не вброд –
Переселяется народ
На край земли в товарняке.

Что там исчезнувший шумер?
Что даки? Всё это при нас
Произошло в недобрый час
Здесь, на земле, в СССР.

Я жил, когда случилось так –
В решётчатый проём окна
Из тьмы смотрели племена,
Вколоченные в товарняк.

На птиц, терявших высоту,
Которые из прошлых лет
Летели за составом вслед
И замерзали на лету.

На мертвецов иных веков,
Которых воскресил провал.
Они ступали между шпал,
Чтоб лечь у новых очагов.

Везли народ. Наверняка,
Обратный не заказан рейс.
А вслед бежали струи рельс –
Два сталью ставших родника.

И матом говорил солдат,
И с паром выдыхался крик,
И в шёпот уходил язык,
И лязгал у ноги приклад.

А я уже читал стихи,
Ходил со школой на парад,
Не ведая, что виноват,
Что в этом и мои грехи.

Везли народ в товарняке.
Стелился дым, холодным став.
Был с высоты похож состав
На трубку в скрюченной руке.

Вавилонская башня

Когда пошли густые облака,
И вязкий мрак строителей окутал,
И глину отряхнувшая рука
Вверх потянулась, чтоб нащупать купол.

Небес. И гул базарных площадей
Достиг высот – тогда бегущих скопом
По каменному эллипсу людей
Он покарал. Не мором. Не потопом.

Не пламенем и серой, как Содом.
И было странным наказанье это:
Открыть калитку, постучаться в дом,
Позвать жену – и не понять ответа.

Детей назвать, взбегая на крыльцо,
И захлебнуться вымолвленным словом,
Увидев напряжённое лицо,
Встревоженное непонятным зовом.

Окликнуть пса, уж он-то подойдёт.
Но под сарай, где безопасность мрака,
Испуганно прижав к земле живот,
Повизгивая, уползла собака.

Остановиться посреди двора,
И всё понять, и думать ошалело:
Как называлась изгородь вчера?
Какое имя дерево имело?

Роса и листья, ветер и трава,
Вода и хлеб остались без названий.
Чужие, беспредметные слова,
Царапаясь, ворочались в гортани.

Взамен забытых, льющихся легко,
Как в очаге огонь с пахучим дымом,
Как в звонкий чан парное молоко
Или меж пальцев волосы любимой.

Слова метались вместе с кадыком,
С набухшей веной, с током тёмной крови,
Они ещё не стали языком,
Не вырвались из немоты воловьей.

Всё то, что век от века, не спеша,
Причастная таинственной работе,
Слагая звуки, создала душа,
Утрачено, отторгнуто от плоти.

Соседу крикнуть, к матери пойти,
Упасть перед прохожим на колени.
И никого из близких не найти
В своём разноязыком поколенье.

Гомер

Бесстрашно меж враждующих племён
Он, руку выставляя, шёл на ощупь,
Чужого поколения шпион.
Тысячелетий будущих доносчик.

Донёсший тайну тёмный чародей,
Пространство ощущающий рукою.
Названия военных кораблей
Он выдаст всем тягучею строкою

Гекзаметра. Бессмертного стиха,
Где, как в органе, высоко и глухо,
Когда смолкает музыка, меха
Ещё тревожит отголосок звука.

Он вспомнил имена, назвал число,
Он выдал судьбы, осадивших стены.
Остывшее давно добро и зло
Он осветил живым лицом Елены,

Ему знакомым неизвестно как
До чёрточки, до родинки у брови.
Свидетель жизни, победивший мрак.
Назвавший слово и прозревший в слове.

Роман Солнцев
(наст. имя Ринат Харисович Суфиев; 21 мая 1939 – 17 апреля 2007)


Звериную шкуру я сбросил к чертям...

Звериную шкуру я сбросил к чертям,
из дерева выдолбил ялики.
Я крикнул: – Быть на земле дворцам,
как каплям росы на яблоке!

Я строил. И сеял зерно. И ждал.
Я спал, укрываясь войлоком...
Я молнии, как собак, привязал
к земле железною проволокой!

Светает. За веком всё ярче век.
И ночь трясётся над смертью своею...
А я – смеюсь. Ведь я – человек.
Я – человек, умирать не умею!

1964

Уроки Тютчева

Но если начал ты молчать,
молчи не день – хотя б неделю,
чтоб людям показать на деле,
что на губах твоих – печать.

Молчи, как рухнувший забор
или сомкнувшиеся тучи,
молчи значительней и лучше,
чем рассуждал ты до сих пор.

Молчи, как в тёмной дрёме лес,
но так, чтобы твоё молчанье
не означало одичанье,
а представляло интерес...

1975

Дайте соперника! Если мне жить...

Дайте соперника! Если мне жить
медленно, светленько,
я позабуду, как можно спешить...
Дайте соперника!
Чтоб я завидовать мог и бежать,
страхи все вынеся,
и, задыхаясь, счастливым лежать
около финиша.

Вот я – бегун. Но с обеих сторон –
стены зеркальные...
Все мы похожи за праздным столом
в зори закатные.
Кто-то шепнёт, по грибы, мол, пора –
вскинутся тоже все.
Кто-то ничтожеству крикнет «Ура!» –
все о ничтожестве.
Все мы талантливы, да и во всех
дух современника...
Но хоть пойти ради счастья на грех –
дайте соперника!

Дайте соперника! Что же вы все
стали уступчивы?
Вам одинаково – солнце в росе,
солнце за тучами...
Милая, как мы с тобою легко
встретились, поняли!
Хоть помешал бы немного нам кто –
с радостью б вспомнили...

Выйдем за маленький наш городок,
улочки, лавочки...
Точно в прищуре слезинок поток –
наискось ласточки!
Запахи гари и ботала стук
с дальнего берега...
Сом три луны от себя отплеснул...
Дайте соперника!

1975

Малиновая рубаха

Ложь на моих губах! Малиновых не сто
я износил рубах – всего одну. И то –

не хвастался я ею, и вовсе не носил,
а лишь надеть, примерить однажды попросил.

В чулане, где задачников не нынешних гора,
и примус с талией осы и два пустых ведра,

из ящика, где бабочки и ржавое ружьё,
достала мать рубаху. Ту самую. Её.

Такую вот по праздникам носили мужики
и круглый год цыгане – стальные каблуки.

Вместо спецодежды она у них была...
Малиновая вылезла – как пламя из угла!

И я её примерил. И захватило дух...
Я словно загорелся весь. А мир вокруг потух.

И вышло – слов особенных ждут люди от меня...
И огляделся я. И устыдился я.

Остановились бабки и овцы у ворот,
слетелись все вороны на мамин огород.

Коль так уж нарядился – так, значит, есть резон?
А что скажу я: хвастаюсь? Я что скажу: влюблён?

... Но вновь её напялил я. Теперь я – бунтовщик,
товарищ Емельяна, елабужский мужик.

Горит она, родимая, как ветер мятежа,
как сотня красных петухов иль лезвие ножа!

По поясу верёвочка – сушёная змея...
Но тут я испугался, и огляделся я.

Стоит и с любопытством толпа глядит сюда.
А что скажу я людям? Мол, шутка? Ерунда?

Лишь в праздники народные иль в лютую беду
надену я малиновую, с соседями пойду.

(Иль слово вдруг великое росиночкой со лба...)
А просто так носить – нет, не моя судьба!

Я просто так не буду, не натяну зазря.
Шатры кочуют в мире. Качаются моря.

Сжимает рожь дорогу. Спит автоматов сталь...
А ну, кому померить? Нисколечко не жаль.

1976

* * *

Моих былых грехов свидетель,
ко мне явился он домой.
Весь в инее, полураздетый,
стоит, кривясь, передо мной.
В кофтёнке женской, в шапке драной,
на кулаке наколок вязь.
Всё тот же смех его поганый,
всё также шея напряглась.
Ах, мне б его послать с порога,
но я прозрачнее стекла...
Мы с ним сидим и, ради бога,
пьём водку: – Хорошо пошла.
– Но мы, понятно, были дети...
Где взять ума нам в те года?
– Но рассказать про штуки эти...
– Да всё там чушь и ерунда.
– Но всё же рассказать не стоит?
– Не стоит. – Отодвинул стол,
он просит на похмелье «стольник».
Уходит. И опять пришёл.
Глядит свидетель прегрешений
с улыбкой мудрой, как Сократ.
Он просит денег, много денег,
но не богат я, не богат!
Мы снова вспоминаем смехом
проделки юности хмельной...
Он не уходит. Он приехал –
надолго. Может быть, домой.

Горбун

Потемнела ель.
Свет на запад стёк.
На прощанье шмель
перекрестил цветок.
Тот закрыл глаза
синевы красней...
Шла вдали гроза,
напугав коней.
И летел табун –
только хруст плетня.
И стоял горбун,
напугав меня.
В темноте чудес,
в белизне берёз
это был отец –
он муки привёз...

1987

В холодный день, сырой, лиловый...

В холодный день, сырой, лиловый,
на склоне северном, на левом,
запахло лилией медовой,
сказать по-русски – красодневом...
Я перед ней устало рухнул,
дышу, губами шевеля...
Она блестит, как жёлтый рупор,
и ждет Шаляпина-шмеля.

Запахло лилией бедовой
на склоне сладостном, на левом.
Я не жене сорву суровой,
а незнакомым милым девам.
Жена лишь отругает гневно,
что погубил цветок медвяный...
А романтическая дева
запомнит облик мой туманный.

1991

Днём и ночью это наваждение...

Днём и ночью это наваждение –
сонное татарское селение,
вёсла в лодках, зыбкий свет звезды,
вётлы, как медведи у воды.
Я иду кривыми переулками,
где мы пели, притворяясь урками,
где курили, нащипавши, мох –
и, конечно, я по милой сох...

Я уже не вспомню эту милую –
то ли Гулей звали, то ли Милою,
беленькая, в ситце, босиком
поражала правильным лицом...
По оврагам, по краям России
плыли зори сквозь сады ночные,
где нам руки, шеи наугад
обжигал росой яблокопад...

Ничего уж не вернуть вовеки.
На три русла оттолкнулись реки,
и остались сваи на песке...
Постоим же на былой реке.
Здесь вода, должно быть, золотая,
унесёт, невидимо сияя,
тех записок наших хоровод,
где одна другую и прочтёт.

Мы ж, робея, будем вечер долгий
говорить о Родине с тобой...
Лишь напомнят, воя, в поле волки
нам о жизни сумрачной, другой.
Где-то есть она, совсем иная,
где обманом кормят, душат честь.
Я такой страны ещё не знаю,
но она, как мне сказали, есть.

1991

Мы ничего не знали! Вот слова...

Мы ничего не знали! Вот слова,
которые шепнули мы в начале,
увидев средь берёз в оскале рва
расстрелянных... Мы ничего не знали!

Мы ничего не ведали о том,
что не туда вожди с наганом звали.
И что страдая, хуже всех живём,
чем дальше – хуже... ничего не знали!

Но самых смелых книги, дневники
дошли до нас – мы катимся в обвале...
читайте от строки и до строки!
Мы ничего, мы ничего не знали!

И вот уже на чтенье нету сил,
да и работа ждёт... но, сердце жаля,
стоят шкафы и крови, и чернил.
Для внуков пусть! Мы ничего не знали!

Я подсчитал – чтоб это перечесть
лет двести нужно.. про кишенье швали...
про Сталина, про совесть, ум и честь...
Мы ничего, мы ничего не знали!

И не узнаем никогда теперь,
борясь за хлеб и соль средь лжи и стали.
Лишь иногда в туман откроешь дверь –
кто постучал?.. Мы ничего не знали.

1994

Оставь меня в покое, пёс...

Оставь меня в покое, пёс.
Оставь в покое, местный вождь.
Я здесь задумался всерьёз –
сержант милиции, не трожь.
Ну что с того, что посреди
на площади я час стою?
Листовки нету на груди,
в кармане бомбу не таю.
Я сам не знаю, для чего
смотрю, наморщась, в никуда.
И даже если баловство –
не ваше дело, господа.
Цветасты все мои мечты
и безобиднее, чем сон...
Но вдруг подняв свои щиты,
выходит на меня ОМОН.

1998

Исповедь поэта

И очнулся я в дыму
вдруг распавшейся державы,
равнодушный ко всему,
кроме выпивки и славы.
И услышал я – слова,
мною сказанные хлёстко,
будто нож из рукава
вылетают у подростка.
И увидел я – слова,
гневно брошенные мною,
раскололи, как трава,
камень вечный под тобою...
Родина моя, прости!
Пепел голубем в горсти.
И не красная вода
в наших реках льётся грозно.
Я не думал никогда,
что настолько жизнь серьёзна.
О, зачем же ты стихам
дерзким верила все леты?
Ладно б Лермонтову – нам!
Мы ж – бездарные поэты...

1999

Я в тюрьме не сидел, отчего ж мне близка...

Я в тюрьме не сидел, отчего ж мне близка
мужиков пострадавших тоска?
Не стреляли... но что ж не люблю у стены
я стоять и при солнце весны?
Разрывали овчарки, догнав, не меня –
что же так ненавижу их я?
И не мне зашивали прострел, как карман...
Что ж мне снится наркоза дурман?
Что же снятся колонны в угрюмой тайге
и фонарь на бетонной ноге?
Или все мы – народ, вот и есть заодно,
веру сладкую пьём, как вино.
А обманут – от смерти чужой нам темно...
И топор – наше знамя давно...

1999


    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2017

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Вып. 65

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru