Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Вып. 41
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Вып. 41

Моя поэтическая антология



Алфавитный указатель авторов 1 – 10 выпусков:
http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57520


Алфавитный указатель авторов 11 – 30 выпусков:
http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58638


Вып. 40: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=59636


Лев Иванович Ошанин (1912 – 1996)

Дороги

Эх, дороги...
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Знать не можешь
Доли своей:
Может, крылья сложишь
Посреди степей.
Вьётся пыль под сапогами –
степями,
полями, –
А кругом бушует пламя
Да пули свистят.

Эх, дороги...
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Выстрел грянет,
Ворон кружит,
Твой дружок в бурьяне
Неживой лежит.
А дорога дальше мчится,
пылится,
клубится.
А кругом земля дымится –
Чужая земля!

Эх, дороги...
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Край сосновый.
Солнце встаёт.
У крыльца родного
Мать сыночка ждёт.
И бескрайними путями
степями,
полями –
Всё глядят вослед за нами
Родные глаза.

Эх, дороги...
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Снег ли, ветер
Вспомним, друзья.
...Нам дороги эти
Позабыть нельзя.

1945

Волжская баллада

Третий год у Натальи тяжёлые сны,
Третий год ей земля горяча –
С той поры как солдатской дорогой войны
Муж ушёл, сапогами стуча.
На четвёртом году прибывает пакет.
Почерк в нём незнаком и суров:
«Он отправлен в саратовский лазарет,
Ваш супруг, Алексей Ковалёв».

Председатель даёт подорожную ей.
То надеждой, то горем полна,
На другую солдатку оставив детей,
Едет в город Саратов она.
А Саратов велик. От дверей до дверей
Как найти в нём родные следы?
Много раненых братьев, отцов и мужей
На покое у волжской воды.

Наконец её доктор ведёт в тишине
По тропинкам больничных ковров.
И, притихшая, слышит она, как во сне:
– Здесь лежит Алексей Ковалёв. –
Нерастраченной нежности женской полна,
И калеку Наталья ждала,
Но того, что увидела, даже она
Ни понять, ни узнать не могла.

Он хозяином был её дум и тревог,
Запевалой, лихим кузнецом.
Он ли – этот бедняга без рук и без ног,
С перекошенным, серым лицом?
И, не в силах сдержаться, от горя пьяна,
Повалившись в кровать головой,
В голос вдруг закричала, завыла она:
– Где ты, Лёша, соколик ты мой?! –
Лишь в глазах у него два горячих луча.
Что он скажет – безрукий, немой!
И сурово Наталья глядит на врача:
– Собирайте, он едет домой.

Не узнать тебе друга былого, жена, –
Пусть как память живёт он в дому.
– Вот спаситель ваш, – детям сказала она, –
Все втроём поклонитесь ему!
Причитали соседки над женской судьбой,
Горевал её горем колхоз.
Но, как прежде, вставала Наталья с зарёй,
И никто не видал её слёз...

Чисто в горнице. Дышат в печи пироги.
Только вдруг, словно годы назад,
Под окном раздаются мужские шаги,
Сапоги по ступенькам стучат.
И Наталья глядит со скамейки без слов,
Как, склонившись в дверях головой,
Входит в горницу муж – Алексей Ковалёв –
С перевязанной правой рукой.

– Не ждала? – говорит, улыбаясь, жене.
И, взглянув по-хозяйски кругом,
Замечает чужие глаза в тишине
И другого на месте своём.
А жена перед ним ни мертва ни жива...
Но, как был он, в дорожной пыли,
Всё поняв и не в силах придумать слова,
Поклонился жене до земли.

За великую душу подруге не мстят
И не мучают верной жены.
А с войны воротился не просто солдат,
Не с простой воротился войны.
Если будешь на Волге – припомни рассказ,
Невзначай загляни в этот дом,
Где напротив хозяйки в обеденный час
Два солдата сидят за столом.

1945

* * *

Их было столько, ярких и блестящих,
Светящихся в пути передо мной,
Манящих смехом, радостью звенящих,
Прекрасных вечной прелестью земной!..
А ты была единственной любимой,
Совсем другой была, совсем другой,
Как стрельчатая веточка рябины
Над круглою и плоскою листвой.

1958

Лев Николаевич Гумилёв (1912 – 1992)

Переулок

Красный месяц играет агавой,
Волны лижут нагретый гранит.
Переулок, увенчанный славой,
Неожиданной властью разбит.
Ни к светилам не зная пристрастья,
Ни любви к искромётным волнам,
Я клянусь неожиданной властью,
Раздробившей его пополам,
Что стезёй венценосных прогулок
И себе и другим на беду
Я разбитый пройду переулок,
До конца непременно пройду.
Шелест гадов, и возгласы птичьи,
И голодных зверей болтовня
Не смутит в переулке приличий
И напрасно пугают меня.
Кто пошёл, нарекается князем,
Кто дошёл, попадает в цари.
От огней, упадающих наземь,
По асфальту идут пузыри.
Вопроси же огонь из обреза,
Отзовется тотчас пулемёт.
Мы бросаем на землю железо
И оно как рассада растёт.
Никогда не подкину печаль тем,
Чьих мы в прахе не сыщем сердец.
Я давлю пузыри на асфальте,
Урожая железного жнец.
И иду, попрощавшись с друзьями
И кудрявой надеждой земной.
Содрогается твердь под ногами
В переулке, облитом луной.

1934

Колонна

Над столпом самодержавия
Вековым гранитом прав
Чёрный ангел крылья ржавит,
Свитки славы растеряв.
Нету воли, нету доли,
Даже доблесть как стекло.
И бироновскою болью
Царский столп обволокло.
Днесь выходит из-под спуда
Чёрных, каменных невзгод
Окаянный, как Иуда,
Сумасшедший новый год.
Скажешь да ли, так ли, нет ли
О друзьях ли, о врагах;
Всё равно считаешь петли
На восьми пустых столбах.
Горе, горе и размаха
Бирюзовая струя,
На плацу казённом плаха,
Плаха радуга моя.
Чтоб на ней перед народом
До конца и без труда
Рассчитаться с новым годом,
Годом боли и стыда.

1936

Ксения Александровна Некрасова (1912 – 1958)

* * *

Как мне писать мои стихи?
Бумаги лист так мал.
А судьбы разрослись
в надширие небес.
Как уместить на четвертушке небо?

Слепой

По тротуару идёт слепой,
а кругом деревья в цвету.
Рукой ощущает он
форму резных ветвей.
Вот акации мелкий лист,
у каштана литая зыбь.
И цветы, как иголки звёзд,
касаются рук его.
Тише, строчки мои,
не шумите в стихах:
человек постигает лицо вещей.
Если очи взяла война –
ладони глядят его,
десять зрачков на пальцах его,
и огромный мир впереди.

Леонид Иванович Топчий (1913 – 1979)

Гармонь

Играл германец на гармонике
Вокруг толпившимся друзьям,
Мотив выдавливая тоненький,
Совсем чужой её мехам.
Играл баварец складно, худо ли,
Но не качал он головой,
Не поднимал её от удали,
Не опускал её с тоской.
И как бы клавиши ни гладила
Пришельца бледная ладонь,
С чужою песнею не ладила
Военнопленная гармонь.
И даже вздрагивала вроде бы,
Мехами алыми дыша,
Как будто в ней по вольной Родине
Рыдала русская душа.

* * *

Вещует сердце: быть беде,
Что попадусь я в лапы
Советскому НКВД,
Немецкому гестапо.

За то, что я двоих вождей
Стихами изобидел.
А я, по правде говоря,
Ни разу их не видел.

И с ними сроду не ходил
Ни пива пить, ни чаю.
Я просто правду говорил,
За что и отвечаю.

Я говорю, что даром мрёт
Несчастный человече.
Одних Иосиф на смерть шлёт,
Других Адольф калечит.

Кому ж ещё жалеть людей,
Как только не поэту,
А до обиженных вождей
Мне вовсе дела нету.

* * *

Я, похожий на осень,
На белёсый туман в октябре,
Голова у меня,
Как трава по утрам в серебре.
Я, похожий на осень,
Но и осенью дни хороши,
Свежей зелени нет,
Но остался багрянец души.
Это я, это Топчий –
Листья те, что на землю падут, –
Может быть, их затопчут,
Может, бережно обойдут.

Павел Николаевич Шубин (1914 – 1950)

Ленинград

Этот город бессонный, похожий на сон,
Где сияющий шпиль до звезды вознесён,
Город башен и арок и улиц простых,
Полуночный, прозрачный, как пушкинский стих,
Снова он возникает из мглы предо мной,
До безумия – прежний, до горя – иной.

Перерублен садовых решёток узор,
Под ногами валяется бронзовый сор,
Вечный мрамор Атлантов в подъезде дворца
Перемолот, дымится под ветром пыльца;
И на жгучую, смертную рану похож
Жаркий бархат оглохших Михайловских лож.

Что мне делать теперь? Как войти мне теперь
В этот раненый дом, в незакрытую дверь?
Здесь глаза мне повыколют жилы антенн,
Паутиной обвисшие с треснувших стен,
Онемят фотографии мёртвых родных
И задушит зола недочитанных книг.

Ничего, я стерплю. Ничего, я снесу
Огневую – от бешеной боли – слезу.
На крестах площадей, на могилах друзей,
Всей безжалостной силой и верою всей,
Молча, зубы до хруста сжимая, клянусь:
– Ленинград, я к тебе по-иному вернусь!

По степям и болотам не кончен поход,
Над землёю проносится огненный год,
На обломках Берлина ему затухать,
На развалинах Пруссии нам отдыхать,
И да будет, ржавея на наших штыках,
Кровь врага оправданием нашим в веках.

Там, в проулках чужих городов-тайников,
В час расплаты отыщут своих двойников
Каждый дом, каждый листик с чугунных оград,
Каждый камень твоих мостовых, Ленинград!
Кто посмеет упрёком нас остановить,
Нас, из братских могил восстающих, чтоб мстить?

Слишком мало обратных дорог у солдат,
Но возникнешь пред тем, кто вернётся назад,
Воплощением наших надежд и страстей,
Ты – внезапный и вечный в своей красоте,
Как бессмертная сказка на снежной земле,
Как мгновенный узор на морозном стекле.

Февраль 1943 г.

* * *

Или сердце твоё мне солгало,
Иль налгали тебе обо мне,
Всё равно –
Погибаю,
И мало
Толку в чьей-то вине, невине.

Хоть бы,
Женский справляя обычай,
Трижды ты обманула меня,
Всё равно –
До конца, –
Беатриче,
Ты для смертника чище огня.

И не надо, не надо, не надо
Ни винить, ни щадить никого,
Коли кровь твоя
Крови не рада
Сердца грешного моего.

Я не ангел,
Оправдан не буду,
Чёрный – нечего в ризы рядить,
Но за то, что тебя не забуду,
Лишь тебе меня можно судить.

1945

Константин (Кирилл) Михайлович Симонов (1915 – 1979)

* * *

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Жёлтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придёт,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждёт.

Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: – Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, –
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.

1941

Слепец

На виды видевшей гармони,
Перебирая хриплый строй,
Слепец играл в чужом вагоне
«Вдоль по дороге столбовой».

Ослепнувший под Молодечно
Ещё на той, на той войне,
Из лазарета он, увечный,
Пошел, зажмурясь, по стране.

Сама Россия положила
Гармонь с ним рядом в забытьи
И во владенье подарила
Дороги длинные свои.

Он шёл, к увечью привыкая,
Струились слёзы по лицу.
Вилась дорога столбовая,
Навеки данная слепцу.

Все люди русские хранили
Его, чтоб был он невредим,
Его крестьяне подвозили,
И бабы плакали над ним.

Проводники вагонов жёстких
Через Сибирь его везли.
От слёз засохшие полоски
Вдоль чёрных щёк его легли.

Он слеп, кому какое дело
До горестей его чужих?
Но вот гармонь его запела,
И кто-то первый вдруг затих.

И сразу на сердца людские
Печаль, сводящая с ума,
Легла, как будто вдруг Россия
Взяла их за руки сама.

И повела под эти звуки
Туда, где пепел и зола,
Где женщины ломают руки
И кто-то бьёт в колокола.

По деревням и пепелищам,
Среди нагнувшихся теней.
«Чего вы ищете?» – «Мы ищем
Своих детей, своих детей...»

По бедным, вымершим равнинам,
По жёлтым волчьим огонькам,
По дымным заревам, по длинным
Степным бесснежным пустырям,

Где со штыком в груди открытой
Во чистом поле, у ракит,
Рукой родною не обмытый,
Сын русской матери лежит.

Где, если будет месть на свете,
Нам по пути то там, то тут
Непохороненные дети
Гвоздикой красной прорастут,

Где ничего не напророчишь
Черней того, что было там...
. . . . . . . . . . . . . . . .
«Стой, гармонист! Чего ты хочешь?
Зачем ты ходишь по пятам?

Своё израненное тело
Уже я нёс в огонь атак.
Тебе Россия петь велела?
Я ей не изменю и так.

Скажи ей про меня: не станет
Солдат напрасно отдыхать,
Как только раны чуть затянет,
Пойдёт солдат на бой опять.

Скажи ей: не ища покоя,
Пройдёт солдат свой крестный путь.
Ну, и сыграй ещё такое,
Чтоб мог я сердцем отдохнуть...»
. . . . . . . . . . . . . . .
Слепец лады перебирает,
Он снова только стар и слеп.
И раненый слезу стирает
И режет пополам свой хлеб.

1943

Маргарита Иосифовна Алигер (1915 – 1992)

* * *

С пулей в сердце
я живу на свете.
Мне ещё нескоро умереть.
Снег идёт.
Светло.
Играют дети.
Можно плакать,
можно песни петь.

Только петь и плакать я не буду.
В городе живём мы, не в лесу.
Ничего, как есть, не позабуду.
Всё, что знаю, в сердце пронесу.

Спрашивает снежная, сквозная,
светлая казанская зима:
– Как ты будешь жить?
– Сама не знаю.
– Выживешь? –
Не знаю и сама.
– Как же ты не умерла от пули?

От конца уже невдалеке
я осталась жить,
не потому ли,
что в далёком камском городке,
там, где полночи светлы от снега,
где лихой мороз берёт свое,
начинает говорить и бегать
счастье и бессмертие моё.

– Как же ты не умерла от пули,
выдержала огненный свинец?

Я осталась жить,
не потому ли,
что, когда увидела конец,
частыми, горячими толчками
сердце мне успело подсказать,
что смогу когда-нибудь стихами
о таком страданье рассказать.

– Как же ты не умерла от пули?
Как тебя удар не подкосил?

Я осталась жить,
не потому ли,
что, когда совсем не стало сил,
увидала
с дальних полустанков,
из забитых снегом тупиков:
за горами
движущихся танков,
за лесами
вскинутых штыков
занялся,
забрезжил
день победы,
землю осенил своим крылом.

Сквозь свои
и сквозь чужие беды
в этот день пошла я напролом.

1941


Вып. 42: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=59933

    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2016

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Вып. 41

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru