Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Вып. 33
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Вып. 33

Моя поэтическая антология

    «Алайский рынок», где Луговской исповедуется, стало одним из ошеломивших меня подарков нашего литературного наследия. (Е.Евтушенко. Строфы века)





Алфавитный указатель авторов 1 – 10 выпусков:
http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57520


Алфавитный указатель авторов 11 – 30 выпусков:
http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58638


Вып. 32: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58786


Владимир Александрович Луговской (1901 – 1957)

Астроном

Ты осторожно закуталась сном,
А мне неуютно и муторно как-то:
Я знаю, что в Пулкове астроном
Вращает могучий, безмолвный рефрактор,
Хватает планет голубые тела
И шарит в пространстве забытые звёзды,
И тридцать два дюйма слепого стекла
Пронзают земной, отстоявшийся воздух.
А мир на предельных путях огня
Несётся к созвездию Геркулеса,
И ночь нестерпимо терзает меня,
Как сцена расстрела в халтурной пьесе.
И память
(но разве забвенье порок?),
И сила
(но сила на редкость безвольна),
И вера
(но я не азартный игрок)
Идут, как забойщики, в чёрную штольню
И глухо копаются в грузных пластах,
Следя за киркой и сигналом контрольным.
А совесть?
Но совесть моя пуста,
И ночь на исходе.
Довольно!

1926

Перекоп

Такая была ночь, что ни ветер гулевой,
Ни русская старуха земля
Не знали, что поделать с тяжёлой головой –
Золотой головой Кремля.

Такая была ночь, что костями засевать
Решили черноморскую степь.
Такая была ночь, что ушёл Сиваш
И мёртвым постелил постель.

Такая была ночь – что ни шаг, то окоп,
Вприсядку выплясывал огонь.
Подскакивал Чонгар, и ревел Перекоп,
И рушился махновский конь.

И штабы лихорадило, и штык кровенел,
И страх человеческий смолк,
Когда за полками перекрошенных тел
Наточенный катился полк.

Дроздовцы сатанели, кололи латыши,
Огонь перекрёстный крыл.
И Фрунзе сказал: Наступи и задуши
Последнюю гидру – Крым.

Но смерть, словно рыбина адовых морей,
Кровавой наметала икры.
И Врангель сказал: Помолись и отбей
Последнюю опору – Крым.

Гремели батареи победу из побед,
И здорово ворвался в Крым
Саратовский братишка со шрамом на губе,
Обутый в динамитный дым.

1927

Красные чашки

Я помню:
В детстве, вечером, робея,
Вхожу в столовую –
И словно все исчезли
Или далёко заняты мне непонятным делом,
А я один – хозяин всех вещей.

Мне светит лампа в бисерном капоте,
Ко мне плывёт семейство красных чашек,
Смешливый чайник лезет, подбоченясь,
И горячо вздыхает самовар.
Я вижу странный распорядок света,
Теней и звуков, еле-еле слышных.
Я захочу – и сахарницу сдвину:
Она покорно отойдёт направо
Или налево – как я прикажу.

Такой закрытый, осторожный, тёплый
Мир небольших предметов и движений,
И самовар с его отдельной жизнью
Уверенность и лёгкая свобода
Вдруг начинают волновать меня.
Ненастоящий, непростой покой
Тревожит, заставляет бегать, дёргать
Углы у скатерти и наконец ведёт
Меня к окну.
Я отворяю створку
И застываю, хмурясь и дрожа.

Кромешный мрак, косматое смятенье
Кидаются ко мне в осеннем ветре,
В полёте фонарей, в костлявой пляске сучьев,
В ныряющей или прямой походке
Каких-то исчезающих людей.

Квадраты тьмы сшибаются и гибнут,
Взлетают липы, чтобы снова падать,
В окне напротив мечется и гнётся
Неведомый, сутулый человек.
И толстенькие лошади проходят,
Перебирая мелкими ногами.
На них глядят стоглазые дома.
И высоко, в необъяснимом небе,
Шипя, скользят мерцающие звёзды.

И я стоял, глотая шум и сырость,
Переполняясь страшным напряженьем
Впервые понятой и настоящей жизни.
Я двигался в колючем ритме сучьев,
Гремел в поводах, шёл и спотыкался,
Хотел бежать, как лошади, шнырять,
Раскидываться на ветру
и сразу
Увидеть, как устроены созвездья.

Весь этот мир, огромный, горький, чёрствый,
Вздыхающий нетерпеливым телом,
Меня навеки приковал к себе.
Я обернулся к шёпоту столовой,
Увидел распорядок красных чашек,
Покой обоев, шорох самовара,
Законченный в себе приют вещей,
Возможность делать ясные движенья –
И засмеялся диковатым смехом.
Я быстро пальцем показал в окно,
Потом по комнате провёл рукою
И понял многое, что после понимал
В бою, в стихе и судьбах человека.

Я засмеялся и смеюсь опять.
Я отворяю окна, ставни, двери,
Чтобы врывался горький ветер мира
И славная, жестокая земля
Срывала вороватые прикрасы
Ненастоящих, непростых мирков,
Которые зовутся личным счастьем,
Лирической мечтою об удаче,
И красной чашкой, и уменьем жить.

В тот миг, наверное, я стал поэтом,
За что меня простят мои враги.

1932

Остролистник

Волны стелют по ветру свистящие косы,
Прилетают и падают зимние тучи.
Ты один зеленеешь
на буром откосе,
Непокорный, тугой
остролистник колючий.

Завтра время весеннего солнцеворота.
По заливу бежит непогода босая.
Время, древний старик,
открывает ворота
И ожившее солнце,
как мячик, бросает.

Сердцу выпала трудная, злая работа.
Не разбилось оно
и не может разбиться:
Завтра древний старик
открывает ворота,
И ему на рассвете ответит синица.

Скоро лёгкой травою покроются склоны
И декабрьские бури,
как волки, прилягут.
Ты несёшь на стеблях,
остролистник зелёный,
Сотни маленьких солнц –
пламенеющих ягод.

Я зимой полюбил это крепкое племя,
Что сдружилось с ветрами на пасмурных
кручах.
Ты весну открываешь
в суровое время,
Жизнестойкий, тугой,
остролистник колючий.

1939

Алайский рынок

Три дня сижу я на Алайском рынке,
На каменной приступочке у двери
В какую-то холодную артель.
Мне, собственно, здесь ничего не нужно,
Мне это место так же ненавистно,
Как всякое другое место в мире,
И даже есть хорошая приятность
От голосов и выкриков базарных,
От беготни и толкотни унылой...
Здесь столько горя, что оно ничтожно,
Здесь столько масла, что оно всесильно.
Молочнолицый, толстобрюхий мальчик
Спокойно умирает на виду.
Идут верблюды с тощими горбами,
Стрекочут белорусские еврейки,
Узбеки разговаривают тихо.
О, сонный разворот ташкентских дней!..
Эвакуация, поляки в жёлтых бутсах,
Ночной приезд военных академий,
Трагические сводки по утрам,
Плеск арыков и тополиный лепет,
Тепло, тепло, усталое тепло...

Я пьян с утра, а может быть, и раньше...
Пошли дожди, и очень равнодушно
Сырая глина со стены сползает.
Во мне, как танцовщица, пляшет злоба,
То ручкою взмахнёт, то дрыгнет ножкой,
То улыбнётся тёмному портрету
В широких дырах удивлённых ртов.
В балетной юбочке она светло порхает,
А скрипочки под палочкой поют.
Какое счастье на Алайском рынке!
Сидишь, сидишь и смотришь ненасытно
На горемычные пустые лица
С тяжёлой ненавистью и тревогой,
На сумочки московских маникюрш.
Отребье это всем теперь известно,
Но с первозданной юной, свежей силой
Оно входило в сердце, как истома.
Подайте, ради бога.
Я сижу
На маленьких ступеньках.
Понемногу
Рождается холодный, хищный привкус
Циничной этой дребедени.

Я,
Как флюгерок, вращаюсь.
Я канючу.
Я радуюсь, печалюсь, возвращаюсь
К старинным темам лжи и подхалимства
И поднимаюсь, как орёл тянь-шаньский,
В большие области снегов и ледников,
Откуда есть одно движенье вниз,
На юг, на Индию, через Памир.

Вот я сижу, слюнявлю чёрный палец,
Поигрываю пуговицей чёрной,
Так, никчемушник, вроде отщепенца.
А над Алтайским мартовским базаром
Царит холодный золотой простор.
Сижу на камне, мерно отгибаюсь.
Холодное, пустое красноречье
Во мне ещё играет, как бывало.
Тоскливый полдень.

Кубометры свёклы,
Коричневые голые лодыжки
И запах перца, сна и нечистот.
Мне тоже спать бы, сон увидеть крепкий,
Вторую жизнь и третью жизнь, – и после,
Над шорохом морковок остроносых,
Над непонятной круглой песней лука
Сказать о том, что я хочу покоя, –
Лишь отдыха, лишь маленького счастья
Сидеть, откинувшись, лишь нетерпенья
Скорей покончить с этими рябыми
Дневными спекулянтами.

А ночью
Поднимутся ночные спекулянты,
И так опять всё сызнова пойдёт, –
Прыщавый мир кустарного соседа
Со всеми примусами, с поволокой
Очей жены и пяточками деток,
Которые играют тут, вот тут,
На каменных ступеньках возле дома.

Здесь я сижу. Здесь царство проходимца.
Три дня я пил и пировал в шашлычных,
И лейтенанты, глядя на червивый
Изгиб бровей, на орден – «Знак Почёта»,
На жёлтый галстук, светлый дар Парижа, –
Мне подавали кружки с тёмным зельем,
Шумели, надрываясь, тосковали
И вспоминали: неужели он
Когда-то выступал в армейских клубах,
В ночных ДК – какой, однако, случай!
По русскому обычаю большому,
Пропойце нужно дать слепую кружку
И поддержать за локоть: «Помню вас...»
Я тоже помнил вас, я поднимался,
Как дым от трубки, на широкой сцене.
Махал руками, поводил плечами,
Заигрывал с передним тёмным рядом,
Где изредка просвечивали зубы
Хорошеньких девиц широконоздрых.
Как говорил я! Как я говорил!
Кокетничая, поддавая басом,
Размётывая брови, разводя
Холодные от нетерпенья руки,
Поскольку мне хотелось лишь покоя,
Поскольку я хотел сухой кровати,
Но жар и молодость летели из партера,
И я качался, вился, как дымок,
Как медленный дымок усталой трубки.

Подайте, ради бога.

Я сижу,
Поигрывая бровью величавой,
И если правду вам сказать, друзья,
Мне, как бывало, ничего не надо.
Мне дали зренье – очень благодарен.
Мне дали слух – и это очень важно.
Мне дали руки, ноги – ну, спасибо.
Какое счастье! Рынок и простор.
Вздымаются литые груды мяса,
Лежит чеснок, как рыжие сердечки.
Весь этот гомон жестяной и жаркий
Ко мне приносит только пустоту.
Но каждое движение и оклик,
Но каждое качанье чёрных бёдер
В тугой вискозе и чулках колючих
Во мне рождает злое нетерпенье
Последней ловли.

Я хочу сожрать
Всё, что лежит на плоскости.
Я слышу
Движенье животов.
Я говорю
На языке жиров и сухожилий.
Такого униженья не видали
Ни люди, ни зверюги.

Я один
Ещё играю на краплёных картах.
И вот подошвы отстают, темнеют
Углы воротничков, и никого,
Кто мог бы поддержать меня, и ночи
Совсем пустые на Алайском рынке.
А мне заснуть, а мне кусочек сна,
А мне бы справедливость – и довольно.
Но нету справедливости.

Слепой –
Протягиваю в ночь сухие руки
И верю только в будущее.
Ночью
Всё будет изменяться.
Поутру
Всё будет становиться.
Гроб дощатый
Пойдёт, как яхта, на Алайском рынке,
Поигрывая пятками в носочках,
Поскрипывая костью лучевой.
Так ненавидеть, как пришлось поэту,
Я не советую читателям прискорбным.
Что мне сказать? Я только холод века,
А ложь – моё седое остриё.
Подайте, ради бога.

И над миром
Опять восходит нищий и прохожий,
Касаясь лбом бензиновых колонок,
Дредноуты пуская по морям,
Всё разрушая, поднимая в воздух,
От человечьей мощи заикаясь.
Но есть на свете, на Алайском рынке
Одна приступочка, одна ступенька,
Где я сижу, и от неё по свету
На целый мир расходятся лучи.

Подайте, ради бога, ради правды,

Хоть правда, где она?.. А бог в пелёнках.

Подайте, ради бога, ради правды,
Пока ступеньки не сожмут меня.
Я наслаждаюсь горьким духом жира,
Я упиваюсь запахом моркови,
Я удивляюсь дряни кишмишовой,
А удивленье – вот цена вдвойне.
Ну, насладись, остановись, помедли
На каменных обточенных ступеньках,
Среди мангалов и детей ревущих,
По-своему, по-царски насладись!
Друзья ходили? – Да, друзья ходили.
Девчонки пели? – Да, девчонки пели.
Коньяк кололся? – Да, коньяк кололся.

Сижу холодный на Алайском рынке
И меры поднадзорности не знаю.
И очень точно, очень непостыдно
Восходит в небе первая звезда.
Моя надежда – только в отрицанье.
Как завтра я унижусь – непонятно.
Остыли и обветрились ступеньки
Ночного дома на Алайском рынке,
Замолкли дети, не поёт капуста,
Хвостатые мелькают огоньки.
Вечерняя звезда стоит над миром,
Вечерний поднимается дымок.
Зачем ещё плутать и хныкать ночью,
Зачем искать любви и благодушья,
Зачем искать порядочности в небе,
Где тот же строгий распорядок звёзд?
Пошевелить губами очень трудно,
Хоть для того, чтобы послать, как должно,
К такой-то матери всё мирозданье
И синие киоски по углам.

Какое счастье на Алайском рынке,
Когда шумят и плещут тополя!
Чужая жизнь – она всегда счастлива,
Чужая смерть – она всегда случайность.
А мне бы только в кепке отсыревшей
Качаться, прислонившись у стены.
Хозяйка варит вермишель в кастрюле,
Хозяин наливается зубровкой,
А деточки ложатся по углам.
Идти домой? Не знаю вовсе дома...
Оделись грязью башмаки сырые.
Во мне, как балерина, пляшет злоба,
Поводит ручкой, кружит пируэты.
Холодными, бесстыдными глазами
Смотрю на всё, подтягивая пояс.
Эх, сосчитаться бы со всеми вами!
Да силы нет и нетерпенья нет,
Лишь остаются сжатыми колени,
Поджатый рот, закушенные губы,
Зияющие зубы, на которых,
Как сон, лежит вечерняя звезда.

Я видел гордости уже немало,
Я самолюбием, как чёрт, кичился,
Падения боялся, рвал постромки,
Разбрасывал и предавал друзей,
И вдруг пришло спокойствие ночное,
Как в детстве, на болоте ярославском,
Когда кувшинки жёлтые кружились
И ведьмы стыли от ночной росы...
И ничего мне, собственно, не надо,
Лишь видеть, видеть, видеть, видеть,
И слышать, слышать, слышать, слышать,
И сознавать, что даст по шее дворник
И подмигнёт вечерняя звезда.
Опять приходит лёгкая свобода.
Горят коптилки в чужестранных окнах.
И если есть на свете справедливость,
То эта справедливость – только я.

1942 – 1943, Ташкент

Иосиф Павлович Уткин (1903 – 1944)

Канцеляристка

А. Хребтовой

Где хитрых ног смиренное движенье,
Где шум и дым, где дым и шум, –
Она сидит печальным отраженьем
Своих высокопарных дум.

Глаза расширились, раскинулись, и реже
Смыкается у голубых границ
Задумчивое побережье
Чуть-чуть прикрашенных ресниц.

Она глядит, она глядит в окно,
Где тает небо голубое.
И вдруг... зелёное сукно
Ударило морским прибоем!..

И люди видеть не могли,
Как над столом её, по водам,
Величественно протекли
И корабли, и небосводы.

И как менялась бирюза
В глазах глубоких и печальных,
Пока... не заглянул в глаза
Суровый и сухой начальник...

Я знаю помыслы твои
И то, насколько сердцу тяжко, –
Хоть прыгают, как воробьи,
По счётам чёрные костяшки.

Октябрь 1925

Стихи о потерянной собаке

О, как это близко и знаемо!
...Толпа тротуаром плывёт,
А пёс, потерявший хозяина,
Во мне его ищет... И вот

Он тычется мордой в прохожих...
Обнюхает боты, пальто,
Посмотрит – как будто похожий,
А в душу заглянет – не то!

Жестоко разлукой терзаемый,
Я чувством собачьим томим:
Я тоже утратил хозяина
Над сердцем дурацким моим.

И в банде красавиц прохожих
Кидаюсь, как пёс, под авто,
Я тоже встречаю похожих
И в ужасе вижу – не то!

1938


Вып. 34: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=59113

    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2016

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

02.04.2016 13:30:00    Рауза Хузахметова Отправить личное сообщение    
"...прыгают, как воробьи,
По счётам чёрные костяшки." – любопытное сравнение. ) Хотя... 1925 год.
     
 

02.04.2016 14:37:19    Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение    
Роузи, ещё несколько лет назад я прекрасно пользовалась счётами для подсчёта библиотечных показателей за месяц: читателей, посещаемости и книговыдачи. А ты говоришь, 1925-й год! ))
       

02.04.2016 22:43:33    Победительница конкурса Белый танец-2015, королева сайта (2015) Ольга Галицкая Отправить личное сообщение    
Очень интересные имена... Замечательно!
     
 

03.04.2016 09:36:55    Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение    
Я и сама многое открываю заново. )) Дорогая Оля, очень рада Вашему визиту!!!
       

03.04.2016 14:28:44    Алёна Цами Отправить личное сообщение    
Кружилась в водовороте Алайского рынка и, казалось, выхода не будет... так талантливо рассказано.
Спасибо, Галина, за подборку интересных авторов!
     
 

03.04.2016 17:54:08    Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение    
Да, "Алайский рынок" просто не отпускает... И мне ещё "Красные чашки" нравятся. Луговской - очень яркий поэт, а я не помню, чтоб мы его в школе изучали...
Алёна, от всей души благодарю Вас за отклик!
       

Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Вып. 33

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru