Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Вып. 31
Галина Булатова

БИБЛИОЛИТ. Вып. 31

Моя поэтическая антология

    Набоков – может быть, «последний из могикан», успевший увидеть поезд поэзии серебряного века и помахать ему вслед.





Алфавитный указатель авторов 1 – 10 выпусков:
http://www.clubochek.ru/vers.php?id=57520


Алфавитный указатель авторов 11 – 30 выпусков:
http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58638


Владимир Владимирович Набоков (1899 – 1977)

* * *

Кто выйдет поутру? Кто спелый плод подметит!
Как тесно яблоки висят!
Как бы сквозь них, блаженно солнце светит,
стекая в сад.

И, сонный, сладостный, в аллеях лепет слышен:
то словно каплет на песок
тяжёлых груш, пурпурных поздних вишен
пахучий сок.

На выгнутых стволах цветные тени тают,
на листьях солнечный отлив...
Деревья спят, и осы не слетают
с лиловых слив.

Кто выйдет ввечеру? Кто плод поднимет спелый?
Кто вертограда господин?
В тени аллей, один, лилейно-белый,
живет павлин.

1922

К родине

Ночь дана, чтоб думать и курить
и сквозь дым с тобою говорить.

Хорошо... Пошуркивает мышь,
много звёзд в окне и много крыш.

Кость в груди нащупываю я:
родина, вот эта кость – твоя.

Воздух твой, вошедший в грудь мою,
я тебе стихами отдаю.

Синей ночью рдяная ладонь
охраняла вербный твой огонь.

И тоскуют впадины ступней
по земле пронзительной твоей.

Так всё тело – только образ твой,
и душа, как небо над Невой.

Покурю и лягу, и засну,
и твою почувствую весну:

угол дома, памятный дубок,
граблями расчесанный песок.

1924

Конькобежец

Плясать на льду учился он у музы,
у зимней Терпсихоры... Погляди:
открытый лоб, и чёрные рейтузы,
и огонёк медали на груди.

Он вьётся, и под молнией алмазной
его непостижимого конька
ломается, растёт звездообразно
узорное подобие цветка.

И вот на льду, густом и шелковистом,
подсолнух обрисован. Но постой –
не я ли сам, с таким певучим свистом,
коньком стиха блеснул перед тобой.

Оставил я один узор словесный,
мгновенно раскружившийся цветок.
И завтра снег бесшумный и отвесный
запорошит исчерченный каток.

1925

Ut pictura poesis

М. В. Добужинскому

Воспоминанье, острый луч,
преобрази моё изгнанье,
пронзи меня, воспоминанье
о баржах петербургских туч
в небесных ветреных просторах,
о закоулочных заборах,
о добрых лицах фонарей...
Я помню, над Невой моей
бывали сумерки, как шорох
тушующих карандашей.

Всё это живописец плавный
передо мною развернул,
и, кажется, совсем недавно
в лицо мне этот ветер дул,
изображённый им в летучих
осенних листьях, зыбких тучах,
и плыл по набережной гул,
во мгле колокола гудели –
собора медные качели...

Какой там двор знакомый есть,
какие тумбы! Хорошо бы
туда перешагнуть, пролезть,
там постоять, где спят сугробы
и плотно сложены дрова,
или под аркой, на канале,
где нежно в каменном овале
синеют крепость и Нева.

* Поэзия как живопись (лат.).

1926

Расстрел

Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывёт кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею, –
вот-вот сейчас пальнёт в меня! –
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснётся тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звёзды, ночь расстрела
и весь в черёмухе овраг!

1927, Берлин

* * *

Все окна открыв, опустив занавески,
ты в зале роялю сказала: живи!
Как лёгкие крылья во мраке и блеске,
задвигались руки твои.

Под левой – мольба зазвенела несмело,
под правою – отклик волнисто возник,
за клавишем клавиш, то чёрный, то белый,
звеня, погружался на миг.

В откинутой крышке отливы лоснились,
и руки твои, отражённые там,
как бледные бабочки, плавно носились
по чёрным и белым цветам.

И звуки холмились во мраке и в блеске,
и ропот взбирался, и шёпот сбегал,
и ветер ночной раздувал занавески
и звёздное небо впускал.

* * *

На чёрный бархат лист кленовый
я, как святыню, положил:
лист золотой с пыльцой пунцовой
между лиловых тонких жил.

И с ним же рядом, неизбежно,
старинный стих – его двойник,
простой, и радужный, и нежный,
в душевном сумраке возник;

и всё нежнее, всё смиренней
он лепетал, полутаясь,
но слушал только лист осенний,
на чёрном бархате светясь...

К России

Отвяжись, я тебя умоляю!
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
от слепых наплываний твоих.

Тот, кто вольно отчизну покинул,
волен выть на вершинах о ней,
но теперь я спустился в долину,
и теперь приближаться не смей.

Навсегда я готов затаиться
и без имени жить. Я готов,
чтоб с тобой и во снах не сходиться,
отказаться от всяческих снов;

обескровить себя, искалечить,
не касаться любимейших книг,
променять на любое наречье
всё, что есть у меня, – мой язык.

Но зато, о Россия, сквозь слёзы,
сквозь траву двух несмежных могил,
сквозь дрожащие пятна берёзы,
сквозь всё то, чем я смолоду жил,

дорогими слепыми глазами
не смотри на меня, пожалей,
не ищи в этой угольной яме,
не нащупывай жизни моей!

Ибо годы прошли и столетья,
и за горе, за муку, за стыд, –
поздно, поздно! – никто не ответит,
и душа никому не простит.

1939, Париж

* * *

Какое сделал я дурное дело,
и я ли развратитель и злодей,
я, заставляющий мечтать мир целый
о бедной девочке моей?

О, знаю я, меня боятся люди,
и жгут таких, как я, за волшебство,
и, как от яда в полом изумруде,
мрут от искусства моего.

Но как забавно, что в конце абзаца,
корректору и веку вопреки,
тень русской ветки будет колебаться
на мраморе моей руки.

1959, Сан-Ремо

* * *

Я помню только дух сосновый,
удары дятла, тень и свет...
Моряк косматый и суровый,
хожу по водам много лет.

Во мгле выглядываю сушу
и для кого-то берегу
татуированную душу
и бирюзовую серьгу.

В глуши морей, в лазури мрачной,
в прибрежном дымном кабаке –
я помню свято звук прозрачный
цветного дятла в сосняке.

Василий Васильевич Казин (1898 – 1981)

Гармонист

Было тихо. Было видно дворнику,
Как улёгся ветер под забор
И позёвывал... И вдруг с гармоникой
Гармонист вошёл во двор.

Вскинул на плечо ремень гармоники
И, рассыпав сердце по ладам,
Грянул – и на подоконниках
Все цветы поплыли по лугам.

Закачались здания кирпичные,
Далью, далью опьянясь,
Ягодами земляничными
Стала сладко бредить грязь.

Высыпал народ на подоконники –
И помчался каждый, бодр и бос,
Под трезвонами гармоники
По студёному раздолью рос.

Почтальон пришёл и, зачарованный,
Пробежав глазами адреса,
Увидал, что письма адресованы
Только нивам да лесам.

1922

Степан Петрович Щипачёв (1898 – 1980)

* * *

Себя не видят синие просторы,
И, в вечном холоде светлы, чисты,
Себя не видят снеговые горы,
Цветок своей не видит красоты.

И сладко знать, идёшь ли ты лесами,
Спускаешься ли горною тропой:
Твоими ненасытными глазами
Природа восхищается собой.

1945

Илья (Карл) Львович Сельвинский (1899 – 1968)

Из цикла «Алиса»: этюд 13

Имя твоё шепчу неустанно,
Шепчу неустанно имя твоё.
Магнитной волной через воды и страны
Летит иностранное имя твоё.

Быть может, Алиса, за чашкою кофе
Сидишь ты в кругу весёлых людей,
А я всей болью дымящейся крови
Тяну твою душу, как чародей.

И вдруг изумлённо бледнеют лица:
Всё тот же камин. Электрический свет.
Синяя чашка ещё дымится,
А человека за нею нет...

Ты снова со мной.
За строфою-решёткой,
Как будто бы я с колдунами знаком,
Не облик, не образ, а явственно, четко –
Дыханье, пахнущее молоком.

Теперь ты навеки со мной, недотрога!
Постигнет ли твой Болеслав или Стах,
Что ты не придёшь? Ты осталась в стихах.

Для жизни мало, для смерти много.

Александр Сергеевич Кочетков (1900 – 1953)

Баллада о прокуренном вагоне

– Как больно, милая, как странно,
Сроднясь в земле, сплетясь ветвями, –
Как больно, милая, как странно
Раздваиваться под пилой.
Не зарастёт на сердце рана,
Прольётся чистыми слезами,
Не зарастёт на сердце рана –
Прольётся пламенной смолой.

– Пока жива, с тобой я буду –
Душа и кровь нераздвоимы, –
Пока жива, с тобой я буду –
Любовь и смерть всегда вдвоём.
Ты понесёшь с собой повсюду –
Ты понесёшь с собой, любимый, –
Ты понесёшь с собой повсюду
Родную землю, милый дом.

– Но если мне укрыться нечем
От жалости неисцелимой,
Но если мне укрыться нечем
От холода и темноты?
– За расставаньем будет встреча,
Не забывай меня, любимый,
За расставаньем будет встреча,
Вернёмся оба – я и ты.

– Но если я безвестно кану –
Короткий свет луча дневного, –
Но если я безвестно кану
За звёздный пояс, в млечный дым?
– Я за тебя молиться стану,
Чтоб не забыл пути земного,
Я за тебя молиться стану,
Чтоб ты вернулся невредим.

Трясясь в прокуренном вагоне,
Он стал бездомным и смиренным,
Трясясь в прокуренном вагоне,
Он полуплакал, полуспал,
Когда состав на скользком склоне
Вдруг изогнулся страшным креном,
Когда состав на скользком склоне
От рельс колёса оторвал.

Нечеловеческая сила,
В одной давильне всех калеча,
Нечеловеческая сила
Земное сбросила с земли.
И никого не защитила
Вдали обещанная встреча,
И никого не защитила
Рука, зовущая вдали.

С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
Всей кровью прорастайте в них, –
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
Когда уходите на миг!

1932

Памяти моего кота

В приветливом роду кошачьем
Ты был к злодеям сопричтён.
И жил, и умер ты иначе,
Чем божий требует закон.

Мы жили вместе. В розном теле,
Но в глухоте одной тюрьмы.
Мы оба плакать не хотели,
Мурлыкать не умели мы.

Одна сжигала нас тревога.
Бежали в немоте своей,
Поэт – от ближнего и бога,
А кот – от кошек и людей.

И, в мире не найдя опоры,
Ты пожелал молиться мне,
Как я молился той, которой
Не постигал в земном огне.

Нас разлучили. Злой обиде
Был каждый розно обречён.
И ты людей возненавидел,
Как я божественный закон.

И, выброшен рукою грубой
В безлюдье, в холод, в пустоту,
Ты влез туда, где стынут трубы,
Где звёзды страшные цветут...

И там, забившись под стропила,
Ты ждал – часы, года, века, –
Чтоб обняла, чтоб приютила
Тебя хозяйская рука.

И, непокорным телом зверя
Сгорая в медленном бреду,
Ты до конца не мог поверить,
Что я не вспомню, не приду...

Я не пришёл. Но верь мне, милый:
Такой же смертью я умру.
Я тоже спрячусь под стропила,
Забьюсь в чердачную дыру.

Узнаю ужас долгой дрожи
И ожиданья горький бред.
И смертный час мой будет тоже
Ничьей любовью не согрет.

* * *
1

Предметы органической природы
Безмолвствуют. И только человек
Кричит: люблю! – любимую лаская
(Как будто потерял ее), и в крике
Такая боль, такая смерть, что звёзды
Ссыпаются с иссохшего зенита
И листья с размагниченных ветвей.

2

Мир молит ласки (душу потерять
Страшней, чем жизнь). Любите свой народ
(Как и одежду), по законам фуги
Растите мысль, катайтесь на коньках, –
И страшный суд придется отложить.

* * *

Я разогнал собак. Она ещё
Жила. И крови не было заметно
Снаружи. Наклонившись, я сперва
Не разглядел, как страшно искалечен
Несчастный зверь. Лишь увидав глаза,
Похолодел от ужаса. (Слепит
Сиянье боли.) Диким напряженьем
Передних лап страдалица тащила
Раздробленное туловище, силясь
Отнять его у смерти. Из плаща
Носилки сделал я. Почти котёнок,
Облезлая, вся в струпьях... На диване
Она беззвучно мучилась. А я
Метался и стонал. Мне было нечем
Её убить. И потому слегка,
От нежности бессильной чуть не плача,
Я к жаркому затылку прикоснулся
И почесал за ушками. Глаза
Слепящие раскрылись изумлённо,
И (господи! забуду ли когда?)
Зверёныш замурлыкал. Неумело,
Пронзительно и хрипло. Замурлыкал
Впервые в жизни. И, рванувшись к ласке,
Забился в агонии.
Иногда
Мне кажется завидной эта смерть.

Аделина Адалис (урожд. Висковатова, с 5 лет Ефрон; 1900 – 1969)

Последняя поэма


(перевод ст-я Р. Тагора)

Ветер ли старое имя развеял?
Нет мне дороги в мой брошенный край.
Если увидеть пытаешься издали,
Не разглядишь меня,
Не разглядишь меня, друг мой,
Прощай...
Я уплываю и время несёт меня
C края на край,
C берега к берегу,
C отмели к отмели,
Друг мой прощай.
Знаю, когда-нибудь
С дальнего берега давнего прошлого
Ветер вечерний ночной
Принесёт тебе вздох от меня.
Ты погляди, ты погляди,
Ты погляди, не осталось ли
Что-нибудь после меня.
В полночь забвенья
На поздней окраине жизни моей.
Ты погляди без отчаянья,
Ты погляди без отчаянья.
Вспыхнет ли,
Примет ли облик безвестного образа,
Будто случайного.
Вспыхнет ли,
Примет ли облик безвестного образа,
Будто случайного.
Это не сон.
Это не сон.
Это вся правда моя, это истина.
Смерть побеждающий вечный закон –
Это любовь моя.
Это любовь моя.
Это любовь моя.

1934


Вып. 32: http://www.clubochek.ru/vers.php?id=58786

    

Тематика: Не относится к перечисленному


© Copyright: Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение , 2016

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

03.03.2016 07:46:44    Рауза Хузахметова Отправить личное сообщение    
Галя, твой БИБЛИОЛИТ как большая книжная полка. Столько авторов – знакомых, незнакомых... Читай, читай и читай...
     
 

03.03.2016 11:43:50    Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение    
Дай Бог, если кому-то пригодится, как рекомендательный круг чтения! )
       

09.04.2016 00:03:10    Победительница конкурса Белый танец-2015, королева сайта (2015) Ольга Галицкая Отправить личное сообщение    
Очень здорово, очень сильно... А каков поэт Кочетков! Я уже и не говорю о Набокове! Трудно до такой степени талантливо писать и стихи, и прозу... Обычно считают, что либо прозаик проигрывает поэту, либо наоборот... Спасибо за эту подборку, милая Галечка! А вот моё самое любимое стихотворение у Набокова, из которого видно, какой он дивный поэт:


Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив,
спускается толпа, виясь между олив,
подобно медленному змию;
и матери глядят, как под гору, в туман
увещевающий уводит Иоанн
седую, страшную Марию.

Уложит спать ее и сам приляжет он,
и будет до утра подслушивать сквозь сон
ее рыданья и томленье.
Что, если у нее остался бы Христос
и плотничал, и пел? Что, если этих слез
не стоит наше искупленье?

Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен;
у гроба, в третий день, виденье встретит жен,
вотще купивших ароматы;
светящуюся плоть ощупает Фома,
от веянья чудес земля сойдет с ума,
и будут многие распяты.

Мария, что тебе до бреда рыбарей!
Неосязаемо над горестью твоей
дни проплывают, и ни в третий,
ни в сотый, никогда не вспрянет он на зов,
твой смуглый первенец, лепивший воробьев
на солнцепеке, в Назарете.
     
 

09.04.2016 12:47:54    Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение    
Глубочайшие строки, глубина горечи... Спасибо, дорогая Оля, за ещё один набоковский выдох!
Наверное, как и Вы, считаю, что истинным талантам подвластны и проза, и поэзия...
       

Главная - Стихи - Галина Булатова - БИБЛИОЛИТ. Вып. 31

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru