Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Александр Волынцев - Лохматый дневник
Александр Волынцев

Лохматый дневник

Я заглядывал в черные лица прохожих:
Ни своих, ни чужих...

В.С. Высоцкий

    ...Солнечный луч бесцеремонно растолкал тучи, ударился о золоченый шпиль и, раздвоившись, бессильно упал на мостовую. По нему, подрагивая, простучал трамвай. На ребристых половичках его салона играла радуга. В кресле вагоновожатого сидел мокрый нахохлившийся воробей.
    У гранитного парапета, положив голову на передние лапы, стоял рыжий, в коричневых подпалинах, пес и задумчиво смотрел на разноцветные волны, катившиеся в Никуда. Пес повернул свою косматую голову, и стало видно его умную морду с по-человечьи тоскливыми глазами. Слева от влажного прямоугольничка носа родинкой чернело небольшое пятно. Постояв еще немного, он медленно затрусил по своей, одному ему известной дороге.
    А вот и первые пешеходы, дожевывая бутерброды, заспешили к остановкам.
    Нехотя Город стряхивал с себя обветшавшие лохмотья Ночи.
    Было первое Доброе Утро наступившей Весны...

    
    * * *
    «Я не помню свою мать. Только глаза. Наверное, с тех пор я начал всех оценивать по глазам. Помню грязный, холодный подъезд с тусклой лампочкой. Я жался к мертвой батарее в надежде хоть немного согреться. Мимо шли вверх и вниз люди. Какое им до меня дело? Они спешили... Звякали ключи, скрипели двери...
    Вдруг появился ОН. Присел на корточки, потрепал меня по голове. У НЕГО были большие добрые глаза, на дне которых затаилась грусть. Помню пахнущую колбасой просторную хозяйственную сумку, в которой ОН принес меня к себе домой. Я понял, что теперь буду жить здесь.
    В ЕГО конуре оказались две большие комнаты. В одной был диван, огромный, в полстены, застекленный ящик с книгами и еще ящичек с рогами, на передней стенке которого иногда по вечерам мелькали маленькие человечки и ездили крохотные автомобили, словом, все, как в Большом мире. Только нельзя потрогать, понюхать или лизнуть. Ни запаха, ни вкуса.
    Во второй комнате стояли у стен, висели или просто лежали на полу квадраты, обтянутые материалом. Один квадрат, на тонких ножках, торчал у окна. На подоконнике были какие-то баночки, тюбики и смешные палочки со щетиной на одном конце. (Это я потом увидел, когда подрос.)
    Несколько баночек стояло на табуретке, из них маслянисто пахло чем-то вкусным. Я залез в одну носом и попробовал. Ну и гадость! Да еще липкая к тому же. У меня вся шерсть на голове была в этой мерзости, даже уши. ОН долго смеялся, потом погрозил пальцем и стал отмывать меня водой со странным запахом.
    А еще была комната поменьше. Самая уютная. Я ее любил больше всех. Но не только потому, что меня в ней кормили. Там стоял большой ящик, который постоянно урчал. Внутри ящика – холодно, а наружные стенки – теплые. Мне нравилось около него спать. В этом ящике изредка появлялась колбаса и разные другие вкусные вещи. (Правда, я до сих пор не могу понять: зачем ОН их клал туда? Все равно же потом доставать!)
    И было еще две совсем маленькие комнатки, назначения которых я так и не понял... Хотя нет, в одной меня купали в очень большой продолговатой кастрюле. А вот другая?.. Не знаю.
    Все эти комнаты вместе назывались «квартира». Я довольно быстро выучил, что как зовут (за исключением некоторых трудных имен). Это теперь уже стал многое забывать...
    ОН каждый день бывал во второй большой комнате. Часами стоял у квадрата с тонкими ножками и намазывал на него палочками со щетиной эту гадость из баночек и тюбиков. (Бр-р-р, как вспомню...) Потом мы ходили гулять. ОН показывал мне Город. (Зачем-то ОН привязывал к моей шее веревку, другой конец которой носил в руках. Боялся потеряться? Или думал, что убегу? Вот чудак-то!)
    Так мы прожили долго. Три раза на деревьях все светлело и падало вниз. Потом становилось холодно (как в том урчащем ящике с колбасой) и все вокруг укутывалось чем-то мягким и белым...
    Когда на деревьях вырастала новая шкура, ОН гулял больше обычного и дольше обычного мазал свои квадраты. Иногда к НЕМУ заходил другой. (Такой же бородатый, только глаза у него были неприятные. Прямо скажем: противные глаза. Вроде и не злые, а... какие-то скользкие, что ли, как эта пакость в баночках.) Засунув руки в карманы, ходил по комнате и, выпятив нижнюю губу, рассматривал квадраты. В его глазах временами мелькал недобрый огонек, прятавшийся в густых, сведенных к переносице бровях, и гость натянуто улыбался. После осмотра они долго курили, сидя на подоконнике, стряхивая пепел в трехлитровую банку, почти доверху заполненную окурками, и оживленно говорили. Не нравился мне этот скользкоглазый! Ох, как не нравился!
    Когда тот уходил, ОН о чем-то думал, бродил из угла в угол, ерошил пальцами курчавую шевелюру и в этот вечер уже не брал в руки своих щеточек.
    Иногда ОН вскакивал по ночам, зажигал свет и мазал, мазал свой квадрат на тонких ножках, успокаиваясь только под утро...
    Один раз в квартиру ввалилась целая толпа. Они заворачивали квадраты в бумагу и уносили. ОН показывал, какие брать, а остальные отставлял в сторону. Потом все уехали на большой крытой машине. В эти дни ОН приходил по вечерам, весело трепал меня по ушам и, не раздеваясь, бросался на диван. Во сне ОН чему-то улыбался.
    Когда та же толпа притащила ЕГО квадраты обратно, ОН расставил, развесил и разложил их по местам и снова бродил, бродил из угла в угол, словно ждал чего-то... Несколько дней ОН не прикасался к баночкам и щеточкам! Это было на НЕГО не похоже. Я даже испугался: уж не заболел ли? Потом ОН пришел с бумажкой в руках, разорвал и вытащил из нее бумажку поменьше.
    Прочитал.
    С яростью скомкал ее и запустил в окно. Ой, какие у НЕГО тогда были глаза! Страшные у НЕГО были глаза... ОН заметался, сорвал со стены один из квадратов, с размаху ударил о подоконник, швырнул на пол, зачем-то потоптался по нему ногами и запнул в другой конец комнаты. Такого с НИМ еще никогда не бывало! ОН зло нахлобучил на голову шляпу и ушел, хлопнув дверью...
    Вернулся ОН поздно ночью и какой-то не такой. Тихий и как будто уставший. Бросил мимо вешалки шляпу и плащ и неверной, вихляющейся походкой прошел в комнату. Постоял у квадрата на ножках, плюнул и неожиданно сел на табуретку с тюбиками. От НЕГО пахло чем-то резким и неприятным. Я осторожно подошел к НЕМУ и заглянул в лицо. Сейчас глаза у НЕГО были мутные и жутко тоскливые. Ну такие тоскливые, что даже мне выть захотелось! Я почувствовал, что ЕМУ очень плохо и больно. ЕГО кто-то обидел. Кто?! Да я зубами готов был порвать того, если бы мог понять, кто это! Неужели все из-за той маленькой бумажки? Не зная, как ЕГО утешить, я уткнулся ЕМУ носом в колени. ОН положил мне руку на голову, и мы так просидели до самого утра...»
    
    
    
    
    
    * * *
    «Был час пик, Бежали все куда-то, Вдруг...»
    Да, так оно и было. Все куда-то спешили. И был час пик. И, как всегда, когда особенно нужно, его нет. Такого родного, желанного, необходимого. И эти «все», на остановке, нервничали, смотрели на часы, курили, плевали на ботинки соседям, извинялись или просто хмуро отворачивались... Словом, «жили напряженной городской жизнью». И вот, когда терпение уже грозило перелиться через край какой-то там чаши, появился он! Милый! Наконец-то! Как же... Ждите... Трамвай, степенно переваливаясь, проскрежетал мимо остановки. К стеклу заднего окна прилипла смеющаяся детская рожица.
    Нет, вы видели, а? Что делается-то, а? Пустой трамвай – и мимо, а? Вот тебе раз! Именно пустой! Вы заметили, да? Вагоновожатого, и того не было! Да что вы такое говорите-то! Разве такое бывает? А? Чтобы трамвай и без вагоновожатого, а? Ни-и-е-ет! Быть такого не может! А я вам говорю: может! Вы – слепой! Сами вы – «слепой», и нечего дышать на меня перегаром, похмелитесь в парикмахерской одеколоном и успокойтесь! Ах, ты... Да ты на себя посмотри! А я вам, между прочим, не тыкаю, а выкаю, так что, гражданин... Я те щас «выкну»! Я те щас так «выкну», ты у меня... А-а-а-а!!!
    Шум, гам... «Напряженная городская жизнь»... Трости. Зонтики. Молочные пакеты. Лысины. Шляпы. Очки. Портфели. Авоськи.
    Растащили. Успокоили. Утерли. Кого надо – утерли. Кого надо – морально. Без занесения.
    А ведь трамвай-то, действительно, был пустой... Что, ТЕПЕРЬ разрешено пустым трамваям ездить? А? Остановить! Немедленно! Не положено пустым трамваям! Стой! Задержать!! Сто-о-ой!!!
    Ну да, пустой... Без вагоновожатого. И без контролера. И без «зайцев». И без всех «тех», похожих на «этих», которые на остановке... То есть как – пустой? Ничего подобного, дорогие мои! А детская рожица за задним стеклом? А-а! То-то! Как же так? Ребенок! Один! В неуправляемом трамвае! Он же... Ой-ей-ей! Почему «он»? Это была «она». С чего вы взяли? Потому что это была девочка. Лет пяти. Нет. Десяти. Да почему же девочка, когда мальчик! Э-э, дорогой, мальчики с косичками не ходят! Это почему же? Может, у него родители – хиппи! Э-э, да хоть кто, мальчики в платьях не ходят! Хи-хи-хи, вы успели разглядеть, что ребенок в платье?
    Шум, гам... Какая вам разница? девочка? мальчик? Зачем вам знать: почему трамвай пустой, почему ребенок один, почему... Стойте спокойно в ожидании с в о е г о трамвая. Потом все поймете. Может быть. Когда-нибудь...

    
    * * *
    «...Это случилось незадолго до того, как начали в четвертый раз (с тех пор, как я поселился у НЕГО) линять деревья, сбрасывая свои поблекшие шкуры под ноги неторопливым дворникам. Однажды вечером ОН пришел не один. Раньше я никогда не видал ЕГО с женщинами, а тут... ОНА была чуть ниже ЕГО ростом, стройная, длинные светлые волосы перехвачены сзади веревочкой. Лицом похожа на тех, которые у НЕГО в журналах и книжках, только еще красивей.
    Первым делом ОН познакомил ЕЕ со мной. Не знаю, что ОН говорил ЕЙ обо мне раньше, но ОНА улыбнулась и, посмотрев на меня, как на старого знакомого, присела и стала меня гладить. Я лизнул ЕЕ в нос. ОНИ оба почему-то рассмеялись. Я заметил, что у НЕЕ очень теплые и ласковые глаза.
    Затем ОНА вдруг стала переставлять все в той комнате, где диван, а потом, взяв тряпку, долго терла подоконники и стекла окон. ОН попытался протестовать, но, поняв, что это бесполезно, пошел в комнату с квадратами и начал делать то же самое. К моему удивлению, квартира стала совсем другой: куда-то исчезла банка с окурками, гора старых газет переместилась из комнаты в коридор и лежала теперь перевязанной крест-накрест аккуратной стопкой, окна стали такими прозрачными, что казалось – в них нет стекол, из углов пропали бумажки, пустые консервные банки и окурки, окурки, окурки...
    ОНА долго рассматривала ЕГО квадраты, и было видно, что ЕЙ нравятся не все. ОН молча выслушивал ЕЕ, хмурился, но иногда кивал головой. На один квадрат ОНА смотрела особенно долго и улыбалась, но когда ОН стал заворачивать его в бумагу, ОНА заспорила, развернула и повесила его обратно на стенку...
    ...Деревья стояли голые. Я знал, что скоро опять на долгое время все вокруг станет белым и холодным. А ИМ – ну хоть бы что! ОНИ целыми днями пропадали где-то. Приходили довольные и улыбающиеся. Сидели на кухне (это там, где белый урчащий ящик), пили чай и, конечно, кормили меня. Теперь на прогулку мы ходили втроем. Правда, ЕЕ ОН водил не на веревке, среди людей это почему-то не принято. ОНИ сидели в сквере на скамеечке, о чем-то болтали, потом начинали обниматься. О-о! Это меня уже не касается, я тут же начинал с утроенным вниманием бегать по газонам и старательно обнюхивать деревья. Зачем ИХ зря смущать? Пускай...
    Однажды мы попали под сильный дождь. Пока добежали до дома, я основательно продрог (да и ОНИ, кажется, тоже). В комнате ОНА села на табурет, а ОН стал снимать с ЕЕ ног мокрые туфли. Потом ОН вдруг начал целовать ступни ЕЕ ног. А почему нет, в конце концов? Кто сказал: «Нет?» По-моему, это нормально... Как же иначе?
    (Мне в последнее время все больше и больше кажется, что когда-то давно я был человеком. Не знаю, почему. Даже стал мыслить иногда теми словами и фразами, как тогда, раньше. Например, выражение: «Карный, бабай, ёжкиндыртыным». Откуда оно? Что обозначает? Не знаю! А вот вертится в голове, и никуда не денешься. И почему я так хорошо понимаю людей, их настроение, их разговоры? Особенно ЕГО и ЕЕ? Нет, определенно и я когда-то ходил на двух лапах... Вот только кем я был? Не помню...)
    Да, я отвлекся. ОН долго целовал ЕЙ ноги, потом подхватил на руки и унес в другую комнату, а я остался в этой. Зачем мешать? Я сейчас там не нужен. Я понял это каким-то не своим, п р о ш л ы м чутьем и нисколько не обиделся...
    ...ОНА теперь бывала у нас каждый день. Садилась у окна, а ОН смотрел на НЕЕ и мазал квадрат на тонких ножках. Я как-то раз поглядел, что там. Ого! А в квадрате-то ОНА! Вот так штука! Как живая. Раньше у НЕГО на квадратах людей не было: или деревья, или еще что-нибудь совсем непонятное, и вдруг... Да-а... Вообще, с ЕЕ появлением все изменилось. И ОН. Ходит в белой рубашке, причесанный, и даже борода не торчит в разные стороны, а стала короче... Аккуратная такая бородка...
    Потом что-то случилось. Я не знал – что, но чувствовал: что-то очень нехорошее. ОНА перестала приходить. И опять у НЕГО стали тоскливые глаза. Опять, как т о г д а , ОН стал возвращаться кривой походкой и от НЕГО отвратительно пахло. Подолгу сидел у квадрата, на котором была ОНА, ерошил мне шерсть на голове и о чем-то говорил с ним. Ну о чем можно говорить с квадратом? В эти часы мне становилось страшно за НЕГО. Баночки и тюбики пылились в углу. ОН больше не дотрагивался до них. Я принес ЕМУ одну из ЕГО щеточек, а ОН грустно так улыбнулся и положил ее на место...
    Квартира постепенно превращалась в прежнюю, как до НЕЕ. ОН снова ходил в сером свитере с растянутым воротником, лохматый, глаза уставшие, под глазами темные круги.
    Как-то вечером ОН вдруг начал наводить порядок, перевернул все вверх дном и расставил по местам. После этого зачем-то зажег свечку, поставил около квадрата с НЕЙ и опять долго сидел напротив него. Я слизывал с ЕГО щек соленые капли, а ОН сидел, как каменный, ничего не замечая вокруг. Потом встал, оделся и ушел. Мне было неспокойно. Прошла ночь. Свечка у квадрата погорела и потухла. Я прождал ЕГО несколько дней. Неужели ОН забыл обо мне? Ну, обо мне – ладно, а как же ЕГО квадраты, баночки, тюбики? Уж про это-то ОН никак не мог забыть! Ощущение, что ОН где-то встретился с НЕЙ, не покидало меня. Так почему же ОНИ не приходят сюда?
    В эти дни я ничего не ел. Сначала бродил из комнаты в комнату, а когда делать это стало трудно, просто лежал под квадратом с ножками... Потом пришла та самая толпа, что привозила тогда, давно ЕГО квадраты, и я подумал, что ОН тоже вернулся, но... Они накормили меня и сели сами в первой большой комнате за стол. Пили из стаканов жидкость с противным запахом (вот, значит, чем пахло от НЕГО в последнее время!) и молчали. Первым начал говорить скользкоглазый. Я понял, что о НЕМ. Прислушался. Скользкоглазый говорил, что ОН куда-то ушел, не доделав свои лучшие работы, что ОН не прав, и что вся эта толпа осталась теперь без самого талантливого... Словом, городил всякую чушь. Что они все так расстраиваются? Если ушел, значит, вернется! Только когда? И если они знают, где ОН, то почему не позовут обратно? А тот – все продолжал нести несусветную ахинею: называл ЕГО каким-то «гением» (я не знаю, что это такое, для меня ОН – просто ОН, и этим все сказано). Тут встал другой и сказал, что этих самых «гениев», как правило, любят не за то, что они создают, а за то, что могли бы создать, но не успели, и что они не нуждаются в чьей-либо помощи. Не надо, мол, им помогать, просто надо не мешать, а остальное они сделают сами. И еще он сказал, что некоторые этим «гениям» все время вставляют какие-то палки в какие-то колеса, а после дела поют дифирамбы. Что тут началось! Все стали кричать разом. Скользкоглазый послал второго по какому-то адресу, которого я раньше никогда не слышал. Второй что-то ответил, разбил о стену стакан и вышел. Наверное, пошел по адресу скользкоглазого. Эти, за столом, постепенно угомонились, долго пили свою жидкость и хором выли, упрашивая мороз не морозить их. Разошлись только под утро, оставив на столе кучу всякой еды и много-много пустых бутылок. Вот будет опять работы: убирать все это, когда ОНИ вернутся...
    Через день опять пришел скользкоглазый, но уже с другой толпой. (Двери в нашей квартире не запирались.) Стал деловито ходить из комнаты в комнату. Толпа тем временем запаковывала ЕГО квадраты. Скользкоглазый остановился около того, с тонкими ножками, на котором была ОНА, и протянул к нему руку, собираясь, видимо, снять. Ну, уж дудки! Я вскочил и зарычал. Он криво ухмыльнулся и снова потянулся к НЕЙ. Тогда я прыгнул и разодрал штанину его клепаных брюк. Он заверещал и ударил меня ногой. Ах так?!
    Такого не позволял себе даже ОН, тот, которому я мог бы простить все, а тут какой-то недопесок... Я вцепился зубами в его ляжку. О, какое это было наслаждение!..»
    
    * * *
    Он брел по улицам, позванивая на поворотах и рассыпая из-под проводов хрустящие лиловые брызги. Какие-то люди в оранжевых куртках бросились в стороны почти из-под самых колес.
    Да что он, ослеп, что ли? Знаков не видит? Ой-ё! Да кому ж там видеть-то? Там же пусто! Не, ты глянь! Надо сообщить! Куда? Туда! А есть две копейки? Идиот! Т у д а звонят бесплатно!
    Наехали. Оцепили. Запеленговали. В черных кожаных куртках. В шлемах. С прозрачными щитами. Короткие стволы. Магазины на тридцать патронов. Огонь! Полыхнуло. По окнам разбежались кривые трещины. Огонь! Огонь! С задорным звоном лопнули и высыпались стекла фар. Огонь! Огонь!..
    Нет, ну это уж слишком. Пора положить конец этим безобразиям! Трамвай обиженно взвыл и пустился наутек.
    А-а-а! Вот так вот?! Да-а? Через красный свет? Под шлагбаум? Гранатомет мне! Подождите, смотрите, там кто-то есть! Гранатомет дайте! Да погодите, там же ребенок! Какой в ... ребенок, откуда ему там взяться?! Гранатомет!!! ...вам, а не гранатомет, кто дал вам право стрелять по детям? Сержант, считайте, что вы уже под трибуналом за срыв боевой операции, грана... Тьфу ты-й... Лейтенант, за мной, в машину! Режь на пути, перекрывай дорогу, уйдет!..
    Трамвай аккуратно тюкнул лоб в лоб сверкающий черной эмалью автомобиль, сбросил его вверх колесами в сторонку и помчался дальше. В пробитом заднем окне маячила удивленная детская мордашка.
    Кто здесь смеется? Отставить! Что?! Он? Вранье! Трамваи не смеются! Не положено! Отставить! Молча-а-ать!!!
    Да успокойтесь, вы! Послышалось. Это просто весенний ветер запутался в проводах и ударил хвостом по сорванной пулями коре старого тополя. Все спокойно. Не надо шуметь...

    
    * * *
    «...Основательно они меня тогда отделали. Я отлеживался в подвале, но долго еще чувствовал на зубах вкус жирных ляжек и волосатых потных рук этой толпы.
    После я хотел вернуться в квартиру, но меня не пустили. Там уже жили какие-то другие люди, которых я никогда не видел прежде. И новая хозяйка погнала меня веником. Я не обиделся. Глупая женщина, что с нее взять... Я понял, что ОНИ сюда никогда не вернутся. Значит, надо искать ИХ в другом месте. И я пошел в Город...
    Дни наматывались один на другой, превращаясь в серый липкий клубок. Ночь. Утро. Фонари. Подвалы. Помойки... Я чем-то питался, где-то спал и рыскал, рыскал по Городу... Фонари... Подвалы... Деловитый пинок под дых от кого-то, спешащего мимо... Вдруг я почувствовал, что уже никого не ищу. Потому, что мне НЕКОГО искать: ИХ здесь нет. И ничего нет, кроме этого до жестокости вечного Города. Я устал от его дневного шума и ночной тишины, от его величайшей глупости и всеобъемлющей мудрости до тошноты, от его ненужности и пустоты при всей его кажущейся напряженности и суете... Я в очередной раз забился под какую-то лестницу и закрыл глаза...
    ...Проснулся я от озноба. Тяжелое пуховое одеяло не помогало. Несмотря на плотно закрытые окна и двери, по комнате гулял сквозняк, закручивая вокруг ножек стульев и стола невидимые снежинки. Чернила в ручке застыли синим столбиком ненаписанных строк. В испуге я распахнул окно. Свет июльского солнца растерянно путался в листьях деревьев, медленно сползая по шершавым стволам. Холодом, страшным холодом веяло с улицы. Я обернулся. В застывшем экране телевизора уже который час торчало глупое изображение диктора, споткнувшегося на полуслове и немигающе смотрящего в плоскость этого мира. С треском лопнули заиндевевшие лампы. Все вокруг источает свирепеющий с каждой секундой холод. Стол, стулья, кровать, шкаф высасывают из меня остатки сонного, бездеятельного тепла... К телефону! Это последний шанс выйти из тупика... Скорее! Это единственное, что может сейчас помочь... Тепла! Тепла мне, тепла, которое отогреет затхлый, сырой, холодный воздух... Тепла! Я знаю, как бушует пламя, рвущееся из-под ребер, как грохочет сердце на немыслимых оборотах, как закипает в остекленевших сосудах кровь!.. Тепла! И уйдет, отступит проклятый холод, превратившись в маленького урчащего ручного котенка, засевшего в холодильнике... Негнущиеся пальцы лихорадочно треплют телефонный диск... Холодно... Откуда этот холод? Ну, скорее же! Ну!!!
    ...Но по ту сторону тоже – холод... Сжигающий все Холод: зубы – кусочки льда, обнаженные в морозящей вежливой улыбке... Ничего не значащие слова – сосулька к сосульке, айсберги – обрушиваются, затаптывая последние тлеющие угольки... Она вешает трубку. Короткие сигналы иглами впиваются в слух. Все... Рука отбрасывает пустую, покрывшуюся инеем трубку.
    Бежать! Ступени пролетают под ногами скользкой серой лентой. Дверь – плечом. Налетевший ураган сбивает с ног. Снег забивает горло. Попытка встать. Ноги разъезжаются и – снова плашмя в сугроб... Какие-то серые силуэты уверенно проходят мимо... Пурга добивает коваными сапогами в лицо. Сознание расплескивается красными брызгами... Зеркало неба покрывается трещинами и медленно осыпается вниз... За ним – зияющая ослепительной чернотой пустота... Холодно! Холодно. Холодно...
    ...Что это? Чьи это мысли? Я никогда не мог так думать! Я никогда не был человеком! Или это мне кажется? Но почему же тогда я обречен ходить на четырех лапах? Если есть во мне что-то человеческое, то почему этого никто не видит? Почему на меня смотрят, как на килограмм костей, обтянутый лоскутком потертой, изодранной шкуры, смотрят снисходительно, как на блоху, которую можно в любой момент сбросить щелчком в пламя камина?
    Да! Когда-то и я был человеком и мог говорить со всеми на равных, но когда и как я опустился на четвереньки? Кто виноват? ОН, потому что упорно видел во мне только собаку? ОНА, потому что безоговорочно верила ЕМУ? Кто? Кто тот самовлюбленный осел, сжигающий за собой мосты, не думающий о тех, кто идет следом за ним? Вот она, стена, сквозь которую видно все, но которую нельзя ни перепрыгнуть, ни обойти...
    Что ж, когда коса находит на камень, бакалейщики закрывают свои лавки. Я закрываю лавку, господа! Но, мясник вас подери, кто сказал, что это навсегда?! Нет, милостивые государи, мы еще попьем шампанского из хрустальных фужеров!
    Я найду ИХ, и все будет по-другому! Я уже чувствую: наша встреча не за горами!.. Вон ОН, обняв ЕЕ, о чем-то тихо говорит ЕЙ на ухо, иногда оборачиваясь назад. Наверное, ищет меня глазами... А взгляд спокойный и немного грустный... Я иду!
    Я вижу ИХ, слышите, вы, вечно сомневающиеся во всем и презрительно кривящие носы при виде шелудивого бродяги, ищущего кус хлебного мякиша в груде зловонного мусора! В моих лапах сейчас такая сила, от которой может лопнуть своими серыми сводами этот разящий мертвечиной Город ко всем псам! О... Как больно... Я вижу ЕГО!.. Не... уходи... те...»
    
    
    
    
    
    * * *
    Трамвай промчался, не заметив позади себя меж рельсов окровавленную рыжую собаку. Послышался грохот, и на мгновение показалось, что небо рухнет тяжелой, сиреневой от заката глыбой вниз, на Город, давя и плюща все на своем пути... Ребенок в салоне пустого трамвая испуганно закрыл уши ладонями. Не бойся, малышка, это просто гроза. После нее станет лучше, и ты не узнаешь свой Город. Не надо пугаться...
    ...Человек, сидящий на скамейке в сквере, неожиданно встрепенулся, отложил в сторону газетку и встал. Непонятное беспокойство охватило его. Вроде ничего не изменилось вокруг, но что-то не так... Что-то не то... Догоняющий свой двухцветный мяч малыш споткнулся и упал. С головы слетела панамка. Карапуз быстро вскочил и вприпрыжку бросился за мячом.
    «Когда-то я это уже видел, – подумал человек, засовывая газету в портфель. – Когда-то это уже было... Но почему? Когда? И эта старушка с банкой огурцов... Сейчас она поставит ее на скамейку, достанет авоську... Так... Начнет надевать авоську на банку, банка выскользнет... Точно! Так и есть!..»
    Направляясь к перекрестку двух пустынных улиц, он увидел большую рыжую собаку, бегущую к трамвайным путям. Человек уже з н а л, что через секунду собака забьется под днищем трамвая, а тот, не останавливаясь, промчится дальше...
    «Что за... Где я это мог видеть»? Э-э, милый мой! Существуют вопросы, на которые нет ответов... Ты еще не знаешь, что всю жизнь будешь бояться трамваев и ни разу не сядешь ни в один из них, предпочитая автобус, метро или, на худой конец, такси...
    Проходя мимо зеркальной витрины магазина, он случайно взглянул в нее и снова удивился: слева от носа появилась родинка, которой раньше не было. Или была? Просто не замечал? Да нет же, не было! Впрочем... Когда-то давно... Потом исчезла... Или это уже кажется? Нет, все-таки была, и с ней что-то связано... Но что? Не вспомнить... Что такое?..
    Как знать, дорогой мой, как знать... В этом мире много загадок, не имеющих доступных сознанию отгадок. Впрочем, прелестные сказки о переселении душ тоже не приближают к Истине... Просто не забывай того пса, ладно?

    
    * * *
    Вспоротые шпилями тучи роняли слезы, зализывая рваные раны. В паутине трещин оконных стекол посвистывал ветер и, порезавшись об осколки, жался к спинкам ободранных трамвайных кресел.
    Уцелевшая фара деловито нашаривала в сугробах желтых листьев стальные вены путей. Остановка. Все. Фара уткнулась в непроницаемую липкую темноту и погасла. Дальше – пустота.
    Ребенок спал в кресле вагоновожатого, свесив голову на грудь. По плечам разметались слегка вьющиеся темные волосы. Трамвай вздохнул и открыл двери, выпуская уставший ветер на волю. Покачиваясь, словно переминаясь с ноги на ногу, тихонько звякнул. Девочка проснулась. Это все-таки была девочка. Лет восьми. Она встала, осторожно вышла, оставив на приборной доске живой пушистый подснежник.
    Трамвай закрыл двери, мигнул на прощанье красными стоп-сигналами и оторвался от рельсов. Девочка следила за ним грустными взрослыми карими глазами, пока он не скрылся в серых ночных тучах. До свидания! До свидания... Или прощай? Была осень. И она не знала ответа на этот вопрос.


    Рис. Николая Чернышёва

    Рис. Николая Чернышёва

Жанр: Рассказ
Тематика: Философское, Об искусстве


предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Проза - Александр Волынцев - Лохматый дневник

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru