Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Светлана d Ash - Сиреневый ангел. Часть вторая.
Светлана d Ash

Сиреневый ангел. Часть вторая.

Моему поколению, частью погибшему в песках Афгана, времени, эпохи, отцу и сыну моему - посвящаю.
Автор.

     Часть вторая.
     … Новый роман не нужен был ни ему, ни ей… Маргарита настой-чиво думала об этом, стоя на стремянке, и в который раз обмакивая тряпку в выщербленный таз с водой, и с силой втирая в стекла чистую воду. Словно пыталась отмыть не только пыль и грязь, налипшую на каркасе окон с осени, но и все то, о чем ей не хотелось бы вспоминать вообще.. Все то, что было прежде… Но мысли все равно лезли в голо-ву. Стремянка едва заметно раскачивалась и в тазу вместе с водой, плескались солнечные зайчики. Зябкие, неуверенные. Такие обычно и бывают в ноябре, в южном городе..
     …По утрам до полудня слепит и жарит солнце, разбрызгивая по бульварам и тротуарам ожоги красных листьев. Пахнет тамариском, сушеным каштаном, увядшей лавандой и еще чем то, неуловимым.. Но после полудня солнце сползает куда то вниз, осторожно, как ослепший любовник, страстно целуя плиты тротуаров, Откуда то, с высоты едва различимых в дымчатой пелене гор, змеисто ползет прохлада, одевая в туманное ожерелье ветви деревьев и снова просыпается осень: сырая, промозглая, почти бесснежная, становится самою собою. Властительницей времени…
     Маргарита нахмурила брови: опять она отвлеклась, а дел много….
     Осторожно спустилась со стремянки и зашлепала босыми ногами по потемневшему паркету полупустой комнаты с эркером в три окна, неся таз с грязной водой прямо перед собой, на вытянутых руках..
     "Вот вымою все и выброшу и тряпку, и таз.. Куплю новый, по гро-шам соберу, но – куплю! Не нужно мне старья!" – Сердито подумала она, исчезая где то в глубине квартиры.. Шум выливаемой ею воды на время заглушил нетерпеливую трель звонка в прихожей. Она так и от-крыла дверь, стоя с пустым тазом в одной руке и придерживая щекол-ду - другой. Все ее лицо выражало явное нетерпение.
     - Опаздываешь. Входи. Сквозняк. Мою окна. – Нетерпеливо кивнула она Филиппу.
     - А… Тогда я вовремя. Тебе нужны лишние руки? – Он потянулся было обнять ее, выскальзывая из пальто, но она отстранилась…
     - Погоди. После. - Отвела со лба мокрую прядь волос, облизнула сухие губы Мне стремянку надо вернуть, а шторы не повешены. Справишься?
     Он вошел в комнату – фонарик, прищурился. Солнце било прямо в выщерблины черного паркета, ласкало лучами яркие квадраты, еще сохранившие цвет…
     - Как светло! – восхитился Лавров. – Может, и не надо портьер?
     -Нет – она покачала головой – здесь у стены будет станок, зеркала.. Все будет слепить, резать глаза. Сейчас принесу. Они в спальне.
     Она вышла в другую комнату и вскоре внесла нечто невесомое, длинное, сборчатое, кремового цвета, держа осторожно, как бабочку, вот - вот готовую улететь… - Не помять бы. Вставай. Я протяну тебе.. Они с заклепками. Справишься?
     …Несколько минут они ничего не говорили, только молча натяги-вали отряхивали, разглаживали, собирали складки.. И вскоре комната оказалась в полукруглом кольце плотного муара, рассыпающего мяг-кие янтарные пылинки солнечных блесток на паркет и потолок, сквозь просветы ткани, с вышитым дамбрекеном и шелковыми кистями вверху.…
     - Мягко, – оценивающе прищурился Лавров¸ осторожно сворачивая стремянку. – И дорого. Последние деньги отдала?
     - Ничего – Маргарита возилась с каким то странным деревянным предметом в углу комнаты, и ответила не сразу. – Натанцую еще… - Она резко потянула что то в треноге янтарного цвета. В комнате остро запахло пыльным деревом, и неожиданно Лавров увидел в руках хо-зяйки светлый и изящный шахматный столик на трех резных ножках лапах, в ампирном стиле. Она легко приподняла его поднося к про-стенку.
     - Как раз сюда встанет. Так и думала. - Она вздохнула довольно:
     - Вот. Кое - как сберегла в подвале. Думала, пропьет, недотепа! Царствие ему Небесное!
     -Ему же и Царствие еще! – Беззлобно проворчал Лавров – Я бы ему пожелал на твоем месте… адовой сковородки…
     - А ты, кстати, хорошо жаришь картошку – Маргарита улыбнулась. – Потом займись, а то есть охота, а мне еще много убирать…
     - Хитрая..- Филипп, осторожно обняв Маргариту сзади, бережно поцеловал ее в шею.. – Дурак он, твой пьянчуга.. Украл полжизни у тебя.
     - Она моя вообще – то. Значит, сама позволила украсть! - Маргарита пожала плечами и опять слегка отстранилась от Лаврова, туго зашпи-ливая узел волос.
     - Что ты поставишь на столик? Так и напрашивается только - не-обычное - Филипп осторожно коснулся пальцами наборной лакиро-ванной поверхности. Кое где лак стерся, потрескался….
     - Есть палевая ваза, ассиметричная, матового стекла… И еще… Нашла вчера у Николая, за его топчаном… Сейчас. – Марго снова скрылась в спальне, но тотчас вышла оттуда, неся в тонкой руке вазу с веткой рябины и яркими листьями клена, а подбородком прижимая к груди какой то увесистый кирпичик, завернутый в ветошь..
     - Смотри – ка! – Улыбка слегка тронула ее губы, когда она поло-жила сверточек на стол, распеленав его, словно ребенка.. Лавров за-мер. Прямо на него, продолговатым, бирюзово - прозрачным, воловь-им, оком смотрела Богородица в красным с зеленью изумрудной пла-те, с золотым нимбом над головою, бережно прижимая к себе хрупко-го младенца, словно укутывая его, как в облако, в золото алого, широ-кого хитона.
     - Икона. .. Старая. Видишь, оклад позолоченный кое где облупился, и тут трещинка вверху.. – Маргарита коснулась образа длинным, нервным пальцем. – - И как Николай про чудо это забыл, ума не при-ложу! - Откуда она у Вас? – Тихо спросил Лавров, думая о своем. – Настоящая ведь. Не деревяшка - плашка. Я в таких вещах понимаю…. Видишь, почти не потемнела.
     - Это прабабки Колиной.. Та верующая сильно была. Нас на свадьбу благословила этим образом его тетка. Из деревни приехала. Подарила нам гуся запеченного на стол, да икону вот эту, прабабкино приданное. Спрашивала я у Ерофеихи, та бормочет, что мол, то – "великая икона, намоленный образ "Взыскание всех погибающих" зовется, и при великих скорбях во всем человеку помогает. Да что то я сомневаюсь… И от пьянства должна была помочь, да не молилась я перед ней… Мы ложки железные п те все прятали от Николая, обувь приличную. Полотенце какое, простыню. Все ведь мог спустить, не морщился. А это, должно быть Лизонька, к нему за топчан ткнула, сберегла.. Да еще там, в сундуке его, четыре чашки фарфоровых и статуэтка помпадурская уцелели.. От моей прабабки еще.. Вот и все добро в доме, со старым тряпьем пополам. Поможешь сундук вынести, да топчан разломать? Хочу в той нише зеркало повесить. Оно длинное, высокое, в рост человеческий. Для портних хорошо. Я когда то шить мечтала. – Маргарита опять вздохнула. И легко погладила пальцами оклад иконы.
     -Зеркало? – Так ведь рано еще… Сороковины не минули вроде.- Филипп тихонько приподнял кисть ее руки и ткнулся губами в про-хладную ладонь..
     - Мне, Филипп, вся жизнь с ним - сороковины была. – Маргарита резко дернула руку вниз. – Я свои слезы выплакала давно. И когда сына собой закрыла, чтоб отец ему по пьяни кишки не вспорол, в две-надцать лет. И когда нашла Пашеньку моего, скрюченного от передо-за, вот на том самом топчане, что разворотить теперь хочу… Нет Ни-колая всего то двадцать пять дней, ну, месяц, а мне кажется - век уже я полной грудью дышу… И никто мне теперь не указ .Даже и ты.. Прости.
     Резко вздернув подбородок вверх, Маргарита вышла из комнаты… Скоро в холле послышались резкие удары топора. Лавров вылетел из гостиной на звук и изумленно уставился на Маргариту - гибкую, вы-сокую. Она, крепко упершись ногами в пол и слегка наклонив туло-вище вперед, осторожными, но ловкими движениями разрубала на длинные перекладины, плашки, щепы что - то длинное, узкое, замусо-ленное, вроде старинной лавки в крестьянских избах, Тотчас снорови-сто складывая гору деревяшек в старое тряпье, когда -то бывшее пест-рым добротным пледом с бахромой….
     - Рита, ты что? Я сам… Дай мне! – Лавров попытался вырвать у нее из рук инструмент. Она оглянулась на него через плечо, усмехнулась:
     - Не дрова во дворе рубить… Паркет попортишь! А не то, смотри, на, а я пока увяжу щепу… - Она протянула топорик Лаврову. И тот замелькал в его руках привычно неторопливо.
     Маргарита протянула удивленно, ловя рукой отбрасываемые им в сторону палки и щепки: - А, говорят, хирурги - белоручки.
     - Не все, – засмеялся Лавров.- Я еще и альпинист. В горы ходить люблю. А какая гора - без костра у подножия?
     - Здорово, наверное, там… в горах. Свободно – с невольным вос-хищением вздохнула Маргарита. – Никто не мешает..
     - Не мешает – согласился тотчас Лавров. – Но и к Богу близко. Пол -неверных шажочка и - пропасть… Лети себе в Небеса.. Перекре-ститься не успеешь!
     - Крещеный ты? – Маргарита осторожно провела рукой по его спи-не, отчего Лавров тотчас весь напрягся, как стальная струна.
     -Да, не помню. Деды еще крестили. В деревне. – Он распрямился, шумно выдохнул, складывая плашки и отшепины, как поленницу, и охватывая ее руками.
     - А вообще то я - врач.. Я должен знать, а не верить. Унесу к себе в машину, не возражаешь? У меня на даче камин, дровишки нужны…
     - Бери куда хочешь, только из моего дома прочь унеси! – На лице Маргариты резко обозначились скулы, подбородок отвердел. - Вот и будет ему хороший помин: адово пламя!
     -Рита…. –Лавров, выпустив дрова из рук, присел на сундуке, оби-том железом. – Ритушка, нет Николая. Он умер. Сейчас сундук выта-щим к забору во дворе, и - все. Прошлое твое уйдет. Навсегда. Прости ты его!
     - Не могу. Прислонившись к косяку прямой спиной танцовщицы и пятками крепко упершись в пол, Маргарита резко качала головой и в голосе ее кипели слезы…
     – Как я могу? За Лизу я права не имею, пойми ты, ирода этого, прощать! Откуда же я знала то, что она так сделает? Боже мой! - Под-няв руки, испачканные сажей и стружкой, к лицу, Маргарита внезапно, глухо и надрывно зарыдала, почти что - без слез. Они все кипели внутри нее. И она злилась на себя, что плачет так нелепо, как раненый зверь, совсем не по - бабьи, не мягко, не жалко и смято, как нужно бы было плакать перед этим человеком, ее любовником, возникшим вне-запно в ее путаной и горькой тропинке жизни. Но уже успевшим по-дарить ей что - то прочно исчезнувшее …. Исчезнувшее.. Ей так каза-лось… Она и не надеялась, что оно вернется, это прочно утраченное, переставшее даже и близиться, и сниться, и казаться…Просто – быть миражом.
     2.
     ….- Откуда я знаю, зачем ему эта доска?! – Длинноволосый, пры-щавый парень, с тонкими губами, яростно выплюнул ио рта не фильт-рованную сигарету, вместе с крошками табака и растер смятую, об-слюнявленную палочку ногой с таким тщанием, как будто душил кого то, ненавистного ему до острой тошноты, до боли в горле, и прогнуса-вил, растягивая слоги:
     . – Спроси у него самого!
     -Так тебе Меченый Кадахар и ответит! – хмыкнул ему в ответ при-ятель, стаскивая с головы потрепанную лыжную шапку и обнажая тонзуру лысины, обрамленную волосами цвета выгоревшей соломы. – Ты для него кто? Шавка, шестерка.. Станет он с тобою базарить. Ку-лаком пару раз двинет по сопелке и моли бога, чтоб не провалился твой гнилой пятак! В богадельне с крестом зашивать не станут, скажут, от герыча сгнил, так и надо…
     -Стухни шиза, хватит бухтеть! –Зашипел на него длинноволосый. – С***ть будешь потом, когда доску припрем Кадахару… Он не жад-ный, может за нее полтысячи гринов отвалить… Тогда – зажгем по полной, оттянемся!
     - Нужны мне его грины, как сопли… - Мне бы- ширево кто подки-нул, хоть на малый чих. –Гнусаво заныл лысый..- Гнет меня второй день уже, силы нет, вчера макуху парил на плите, думал, двинусь.. Слушай, а откуда у Кадахара столько ширева? Он что, за кордоном тусуется с кем?
     - Ага, - хмыкнул прыщавый парень. – С аятоллы Хомейни и всеми присными… Гонишь ты, что ли? Здесь он ширево берет, только не знаю у кого…. И никто не знает. Кореша у него в Чуйской, давно.. За-ткни помело в зад, пока не прибили за твою пургу нас обоих. – Дверь парадного распахнулась от пинка пары грязных кед и с глухим лязгом, как пасть дракона, вновь погрузила в темноту лестничные пролеты…
     - Тетка эта, слышишь, что Кадахару должна, сейчас одна живет. Мужик ее недавно помер", синяк" был тот еще, так что, доску взять в ее квартире без проблем сможем.. Припугнуть, так она и сама от-даст…- Парни уходили все дальше в сторону от подъезда, то и дело смачно оплевывая тротуар. Скоро их голоса смешались с пронзитель-ным свистом ветра и шорохом листьев, своей ржавой позолотой, словно кровавыми пятнами, скрадывающими серую щербатость ас-фальта…Светящиеся квадраты окон, отбрасывали полосы света на тротуар, в тщетной попытке согреть редких в этот час прохожих сгла-дить неровность и угловатость высившихся темными, бесформенными гнезлами, домов.. В одном из таких окон свет то загорался, то гас - не-ровный, неяркий, словно от свечи.
     Свеча же - оплывала на столе, за которым две женщины: старушка в теплом платке, накинутом на плечи. И - вторая: моложавая, с высоким гребнем в волосах, делающим ее похожим на Кармен, с тонким монетным профилем, не спеша пили полуостывший чай.. По сумрач-ной комнате, с до блеска отмытыми полами, газовой плитой и стек-лянным подвесным шкафом, ненавязчиво плыл запах мелиссы и тама-риска..
     3.
     - И - и… касатушка, Ритонька, при свечечках то лучше будет! Моя вот, помню, матушка, все при свечах о Васеньке то горевала, пасьянсы раскладывала.. А что он, Васенька то? Сгинул под Могилевом где то, напрочь. И могилы нет, и креста, и праху… Звали меня в Могилев то, после, с военкомата, да куда мне ехать в такую далечь! Так и не знаю, где мой брат лежит, под каким камнем – травинушкой… - Ерофеиха зевнула было, прикрыв рот пухлой ладошкой, но тотчас насторожи-лась:
     - Что у тебя, Ритушка, в квартире все шорохи, да стуки? Как то зяб-ко, боязно. Ты заперлась, нет ли?
     - Заперлась, отчего же нет… - Маргарита ровно усмехнулась краси-вым ртом, оправив волосы. – Чего мне бояться стуков - бряков? У ме-ня брать нечего. Это у тебя, бабуленька, по сундукам напрятано…
     - Да что ж, детонька, напрятано то у меня, где ты видела? – с немой обидой, Ерофеиха капризно поджала губы. – Вот разве только покров, что мне отец Владимир к празднику Иоанна Предтечи заказал вы-шить.. Да пара иконок, да смертный узелочек…
     -Шучу я, бабуленька, шучу! – Маргарита положила на плечо Еро-феихи ладонь. Нет у нас с Вами никакого добра, знаю… На сердце у меня смутно, вот и выметаю муть шуткою. Да не выходит никак.
     - Ты вот рано зеркала то в доме открыла, девонька…. Душе то и смутно.
     - Не могу я бабушка, на черное то глядеть.. А кружевом нельзя… Да и зеркало в доме – одно всего. Остальные - продала… Боюсь, как бы и еще чего не продать, Лизу лечить надо…
     - А что Сергеич то твой, сердешный? Не обещался помочь, разве? – Ерофеиха подперла щеку пухлым кулачком, отхлебнула с шумом из чашки ароматный настой.
     - А я его не прошу, бабуленька – Маргарита вскинула голову.- Язык не велит.
     - Не язык то..Гордынюшка. Вижу ведь я, по тебе он сохнет. Бровью шевельни только!
     - Не стану. Корысть властная еще никому счастья не принесла. Я с ним сплю оттого, что - нравится, а не от того, что Лиза в его больнице лежит.. И гордится то мне нечем, бабуленька.. Нечем.- Маргарита рас-смеялась каким то сухим смехом, как горошины по полу посыпала.- Долечку счастья бабьего захотелось мне на вкус испробовать: а слад-кое ли оно, а томное ли? Такое, как в книгах пишут…
     - Закатное, оно слаще, конечно, кажется - закряхтела смущенно Ерофеиха, - а так, скажу тебе, девонька милая, все одно: сладкое пару минуток, а потом – боль, да слезы бабьи… Что на зорюшке, что в за-катную пору… В закате рябины больше. Любишь рябинку то?
     - Не знаю, бабуленька – покато пожала плечами Маргарита.- Ли-занька вот больше меня сладости женской достойна, а что же делать?... Ума не приложу, как помочь ей, и горчит в душе, не по рябинному.
     - Не корись…. Ничем ты пред ней не виновна. Всегда заместо ма-тери ей была, из угла не гнала, кормила, поила, от ножа да пьяных ту-маков сберегала… Никого ей ты не застила, не корись. Вернется Ли-зонька до дому то, и станем вместе холить кровиночку. С Божьей по-мощью. Авось - ничего… Раньше то, конечно, хорошо, таким то, ка-лечкам: монастыри открыты были, кельи да затворы, грехи замаливать, а теперь то вот…
     -Это какие же грехи Лиза еще замаливать должна, по кельям пря-чась? – Голос Маргариты взлетел ввысь, как струна. Она схватила со стола чашки и стала яростно протирать их полотенцем, не замечая, что они не вымыты.
     - Охолонись, девонька! – Ерофеиха снова поджала губы в нитку. – Не то не знаешь, что Бог милостиво нам болезни за грехи наши посы-лает… Думай, какие.. Пила она и жить не хотела, и Пашку корила, и Николку, царствие им небесное обоим… Мало разве?
     - Ах, она Николку корила? Ах, пила?! Еще что припомнишь, дура старая?!! Николка твой блажной, видя ее, чуть снохачом не сделался, слюнки на Лизу у него текли, пьянчуга несчастный! – Маргарита, яро-стно шипя, швырнула полотенце на стол. – Не смей, мне про Лизины грехи тут твердить, молчи! Молись за царственников всяких небесных твоих сама, у себя в доме, и – хватит! А Лизу я в монастырскую Вашу темень не пущу..И что жить не хотела она, так то – ее право… Не су-ди. Я вот тоже, иной раз, жить не хочу, в доме –ни крошечки мясной, одна мята с хлебом, да яблоки гнилые, с капустою… Так что, если ко-гда меня в петельке над сортиром найдешь, так не голоси – сама я это все выбрала. Яблоки падаль надоели, так и знай! Кислые больно были! Вон пошла от меня, поповица, не смерди тут мне, я чисто жить хочу, как умею…
     - Ритушка, милая, - Испуганно отползая от стола, тоненько завыла Ерофеиха, - да что ты, окстись, что ты! Я не то сказать хотела со-всем… Вот Лиза то поправится, я ее шитью обучать стану, да и все хорошо пойдет…Шитьем то золотым и заработать можно при слу-чае… Успеть бы мне только, успеть бы! – Ерофеиха внезапно мелко закрестилась, дергая левым плечом и щекою. – А то, знаешь, сдается, что мне уже недолго тут суетиться то..
     - Небось, скажешь еще, знамение тебе было, от архангела Рафаила - Гавриила? – недобро и насмешливо блеснула глазами Маргарита – Это когда же?
     - Нет, девонька, не знамение!– Ерофеиха покачала головой и, разма-зывая по дряблым щекам следы слез, горестно вздохнула. – Не знаме-ние, а просто знаю я, кто Николку твоего убил. Точно знаю теперь. Видела его у нас в церкви. И он меня узнал, думаю…. Вот и боюсь те-перь, следочки то путаю, да надолго ли?
     -Ты чего это, бабуленька? Про что ты? – Маргарита дрожащими руками отодвинула чашки от края . – Не злись ты на меня, с отчаяния я кричу, не злись!
     Ерофеиха махнула рукой, и, не слушая собеседницы, продолжала:
     - Я от Лихарева то вышла когда, все думала, думала, где я голосище то этот, трубный слыхала раньше? И не могла все вспомнить. И на поминах - не могла, а вот только все у меня перед глазами картинка та, как он Николку то за грудки схватил и басит над ним, что шмель… Все ходила я, как в омуте, а тут, на службе воскресной, гляжу, сестра наша, Евлалия, все крутится возле мужичка одного. Брови у него на-супленные, как у лесовика, лицо в рябинках.. Новый будто кто, а мне все кажется, что знаю его… Сестры наши шепчутся, что на староверца какого походит, и крестится будто бы - не с руки. Как бы не родное знамение то ему… Ну, они и сами, как мельницы, всегда руками ма-шут, а не крест кладут животворящий, что с них взять? Я и не вслу-шалась. Служба идет, а тут, смотрю, Евлалия закраснелась вся, перед ним лебезит. Локотком придерживает. Да на батюшку нашего смот-рит.. Думаю: "И чего это она?" Не скумекала сперва.. А потом, как служба то прошла, смотрю, он - шмыг за батюшкой, в боковые вра-та… Я - к Евлалии тоже - бочком, да с улыбкою: "Что, мол, за лесовик с тобой?" Она –молчит, а уж когда они с батюшкою из притвора то вышли, басят оба, что шмели, меня будто стрелой пронзило – он это… Убивец… Лесовик, леший…
     - Да что ты бабуленька! Не почудилось тебе? – Маргарита, яростно прикусив губу, не отрываясь, смотрела на Ерофеиху. – Ты же Лихаре-ву сказала, что не разглядела его!
     - Я и не разглядела, девонька. По рыку только и узнала. Чуть духу не лишилась со страху то! _ Старушка снова перекрестилась.- Кое как пересилила себя тогда, да опять к Евлалии, кто да что? А она, хитрюга, на меня смотрит, улыбается, брови - домиком: "Да что ты, бабушка Зина, это ведь сродственник батюшки, племянник.. Я говорю: а что же не знали мы его? Где он хоронился то, лесовик?
     -А она что сказала? – Хрипло прошептала Маргарита, разглаживая холодными пальцами вафельные кубики полотенца.
     - Плечами пожала только. Не знаю, говорит… Жил он где то в дере-веньке, потом сюда приехал.. Давно, еще при Брежневе, в плену был, раненый, бежал….
     - Где… в плену? – Голос Маргариты сорвался на хрипящий шепот..
     - Еще при афганской, девонька.. Не то в Канхаре, не то еще где.. Названия то ихние мудреные больно, не упомнишь!
     - А лет ему, по твоему, сколько будет?
     - Да сороковник с лишком… Просто бородатый он.. А чего ты? – встрепенулась Ерофеиха. – Чего думаешь?
     - Так. – Маргарита встала, отошла к плите, зажгла конфорку и ос-торожно поставила на металлический круг рассекателя тонкий фарфо-ровый чайник с пастушкой, танцующей на лугу, с зонтом и розой в руке. Край носика у чайника был слегка отбит.
     - У Лени спросить хочу, не знает ли такого? Случайно. Он ведь тоже в плену был, только недолго.
     - И – и, девонька! Небось, он не знает.. Пески то большие, ребят наших много было там… Где ему всех то узнать? Не бери даже и в го-лову, пустое! – Ерофеиха опять махнула рукой и дернула шеей.
     - Шла бы ты к майору, баба Зина? – Маргарита положила руку на плечо Ерофеихи, больно сжав его. – От греха подальше. Скажи все, как на духу. Может, узнает он все, про этого лесовика то?
     - Я бы пошла, девонька ты моя, да больно боязно мне! – Старушка вжала голову в плечи, вертя в корявых пальцах чайную ложку. –Ходит кто то за мной, знаю точно. А если – выследил, черная душа? Я ведь и до участка не доползу.
     - Ну, хочешь, и я пойду с тобой? Двоих то не убьет, поди уж? – во-просительно усмехнулась Маргарита, гибко наклонившись и легко прикоснувшись губами к седым волосам старушки.
     - Нет, девонька, не надо тебе. Лихарев на тебя колючий, сказывал, что ты у них на заметочке.. Ты вот что, Ритушка, икону то дай мне, она больно моленная. Снесу я ее к нашим парням – художникам при церкви, подновят ее, починят.. А я ей бисером оклад сделаю… И пом-нить меня будешь, коли что… - Ерофеиха сжала потемневшую, в старческих родинках руку, в кулачок… Да Филиппушке своему скажи, чтобы смотрел за тобою.. А лучше бы – вместе вам быть, от греха подалее .
     - Грех то, он же как раз с нами будет, бабуленька, – рассмеялась вдруг тихо Маргарита. – Что ты говоришь то? Ведь мы никто друг другу то. Для церкви это - блуд и ничего больше.. Пальцами вытопчут меня…
     - А и пусть тычут. Только Бог, он не напрасно людей то сводит, по-верь мне! – Ерофеиха. – Я свое пожила, уж знаю.. – И запирай-ся,Христа ради, девонька, от лихого… А то, может быть, к Филип-пушке бы пошла? Поживи у него? Все едино – одна, как рябинушка ноябрьская ты…
     - Рябинушка! – Маргарита свободно опустила руки за спиной у Ерофеихи, обняла ее, как птица крыльями, трепетно. – Спасибо, ба-бушка, милая, только душе моей , рябинной, все дома - лучше… Не люблю вот только ноября..
     -Я и сама его не люблю..Дождями мочит, ветром хлестает….Грязью месит. Да холод пронзает до костей.. Вот разве же только что рябина огнем горит за окошками.. Много ее….Огнем не горящим душу гре-ет… Закатным.. _ Ерофеиха повернулась и прижалась старческими, поблекшими губами к пальцам Маргариты. – Не тушуйся, девонька, на твою долю пожара – огня хватит. Светло от того пожару то, ох, светло, до зорьки небесной. По себе знаю. – На руку Маргарите упала горячая капля, но в темноте она не могла понять, что это: слеза или вода из сердито зашипевшего на конфорке, кипящего чайника…
     4.
     …Она шла по парку, не замечая, падающих на нее с мокрых де-ревьев холодных, мутных капель дождя… То ли вчерашнего, то ли еще позавчерашнего… После всего, что произошло, проплыло в ее жизни горькой отметиной, щепой узнавания, так ее потрясло, что она просто потеряла счет времени… Да и зачем оно было нужно, время? Если оно и могло что то изменить в ее Судьбе, в этой сыгранной, на-доевшей пьесе, то - немного и - ненадолго. Она шла по парку, не спе-ша, не торопясь, отбрасывая концом сапога, немного сбитого и потер-того, но сохранившего остроносую модность, почерневшие, блеклые остатки листьев, в проплешинах асфальта.. Иногда останавливалась, чтобы поправить узел шарфа, немного выбившегося из под пальто… Осень все еще длилась, она словно бы замерла в полете, в мелодии Бытия, какой-то высокой, сорванной нотой. Как птица. Не взлетевшая. Не расправившая крылья. Она устала от нее, осени. Закрывая глаза, Маргарита вытягивала шею и на несколько секунд подставляла лицо холодным каплям дождя. Они разбавляли солоность слез, что впеча-тывалась в щеки не скатываясь на шею. Но иногда она чувствовала на губах саднящий, терпкий вкус…. Терпкий вкус был и у нетерпеливых, горячих губ Филиппа. Он любил словно бы рисовать, повторять, от-печатывать губами ее тело, контур, абрис, силуэт… Жадно и одно-временно с нежностью, ловя струну ее последнего мига, того блажен-ства, что умело и одновременно – с мальчишескою горячностью дарил ей, не уставая… Ерофеиха, старая поповица, скрывающпая от всех суть свою за бесконечностью теплых молитв и неторопливых бисер-ных узоров - ожерелий на окладах и покровах, права была, говоря, что омоет ее, Маргариту, рябинный, страстный, жаркий костер.. Костер этой странной осени. Где горечь смешалась со сладостью…. Так не-лепо и неожиданно. Так яростно – прочно…
     Она шла по осеннему, мокрому, серому, в низкой шали туч, парку. Знала в нем наизусть каждую тропинку. Знала, что не - заблудится. А заблудиться – хотелось. Отчаянно хотелось! Она присела на скамью под голой, почти облетевшей рябиной. Красные ягоды казались кап-лями крови на грифельном, низком, чуть оплывшем от моросящего дождя профиле небесном. Нащупав рукой низко висевшую за ее спи-ной гроздь, она сорвала ее, и положила почти целиком в рот… Горечи не было. Вяжуцщая, мягкая, оскомистая сладость, смешанная с кап-лями влаги, таяла на губах, чуть щипала небо..
     -… Девочка моя… Какая ты гибкая – нежно шептал Филипп, обводя губами прожилки ее шеи и ямку на горле..- Как прутик… Она ощущала прохладой колен теплоту его ладоней, твердую нежность пальцев… - Такая тугая… А ведь рожала, наверное, раза два, так? Не меньше… Почти как девочка…
     - Два – выдохнула она, задыхаясь от жаркой волны. – Второй ребе-нок мертвый родился, на седьмом месяце… Откуда ты знаешь?
     -Милая, ты все время забываешь, я - врач… Расслабься, а то с тобой все время, как в первый раз – он нежно усмехнулся. – Даже страшно…
     - А я и хочу, как в первый.. Я хочу все забыть.. Совсем… Филипп.. А ты – нет?
     - Я предпочитаю все помнить. - Он опять усмехнулся. – Твой вкус. Шелк кожи. Твой аромат. Твой стон… Твой голос… Он меняется в долготе страсти… Расслабься, девочка… Так. Еще… Я хочу запом-нить, как моя ладонь охватывает тебя, ласкает… Защищает… Вкус и прелесть женщины изнутри ни с чем не сравним…
     -О! Я не знала, что ты такой дегустатор женщин – Застонав, она сжала колени и приподнялась выше, опираясь локтем о подушки.
     - Тебе, что, неприятно? – насторожился он тотчас - Я тебя чем то напугал?
     - Нет – она неожиданно рассмеялась хрипло. – Мне сорок пять лет, тебе сорок шесть, ты разведен, я - вдова.. Чем же нас можно напугать? Особенно меня, танцовщицу в стрипбаре? Разве что - призраками?
     - Ревности? – улыбаясь и скользя рукой по ее бедру, он смотрел на нее.
     - Оставь свое тщеславие, Филипп. – Она чуть зевнула, гася насмеш-ливые искры глазах.- Я уже давно и никого не ревную. Тем более, те-бя. Я доверяю тебе.
     - Ты любила Николая? – неожиданно спросил он, продолжая смот-реть на нее, снизу вверх.
     - Нет. – Она покачала головой. – Я просто испытывала к нему бла-годарность. Когда то он спас меня от голода. У меня начинался тубер-кулез кишечника. Он спас меня. Привез в больницу. А потом выхажи-вал два месяца. Кормил с ложки бульонами. Приютил у себя, здесь. Это его квартира.
     - Туберкулез кишок. Откуда? Ты что, недоедала? Почему это? – Лавров в недоумении уставился на нее.
     -Я была студенткой института культуры. За несданный вовремя за-чет и пару просроченных работ меня лишили стипендии. А других ис-точников существования у меня не было. Чем могла мне помочь ба-бушка, бывшая учительница, жившая на пенсию? Я голодала три не-дели. Теряла сознание, но ходила на лекции. Это было осенью. И про-студилась вдобавок.. Вот и все. С тех пор я не люблю осень.
     - А где же вы познакомились с Николаем?
     - В фольклорном ансамбле. На танцах. Он там солировал. А я была у него в руках. Партия Одетты, так сказать. На подхвате. Танцевала вторые роли. Оттуда меня и увезли в больницу.
     - Николай был танцором?! – Удивленно протянул Лавров.
     - Да, время было, он после станка к другому станку шел. Не пил. Ансамбль получил с таким солистом звание народного. У него прыжок был, как у Рузиматова… Икры сильные. Шаг, подъем стопы… Потому он и смог после так долго пить, что сильный был, жила… А потом… Все пропало… Дружок у него появился, "вертун", блестяще фуэте мужское делал, на прямой ноге, куда там Цискаридзе! – Она закинула руки за голову, отчего соски ее, чуть дрогнув, приподнялись дразнящими, мягкими шишечками и обнажились дуги ребер, на гиб-ком теле. – Мы и задумали вот с этим вертуном делать мини балетный спектакль " Спящая роза". Знаешь такой?
     Лавров покачал головой – Откуда же мне знать, милая? Я врач, альпинист. В балетах не очень понимаю. Но знаю, что это - заворажи-вающее искусство. Как то видел фильм о Нуриеве. Обалдел. В Вене видел Национальный балет. Очень понравилось….
     - А говоришь, не понимаю. – Она мягко улыбнулась и погладила его по волосам. Потом, внезапно и порывисто, села на подушке, пригнув колени к подбородку. Груди ее чуть коснулись коленных чашечек, по девичьи маленькие, острые, нежные, возбуждающие желание .
    – " Спящая роза" это балет , который Нуриев танцевал. Он солировал в нем. – мягко, неспешно продолжила она.
    - Мы с большим трудом достали видеозапись, ведь все было тогда за-прещено, Нуриев уже был в эмиграции.. Помог наш "вертун", у его отца были какие то связи в управлении культуры, что ли, не знаю….. Два месяца крутили мы эту запись балета, всю заучили наизусть, за-рисовали, листки альбомные по рукам ходили. Все отрепетировали и поставили мини – балет на майские. В студенческом театре танца. Ректор присутствовал, какая то мадам " от культуры". На второе пред-ставление мэра города пригласили. Потом на студенческом фестивале в Паланге первое место взяли. И стал наш ансамбль самостоятельным, знаменитым. И в Москве были, и в Польше, и во Франции, и в Венг-рии. Я к тому времени первая, солистка уже была. Учебу закончила и диссертацию даже защитила. Как раз вот по этому балету: " Спящая роза". "Классические традиции в рисунке современного танца. Тен-денции хореографической миниатюры." Но преподавать мне некогда было. Моталась по гастролям.. Звезда, что делать! – Она засмеялась горько, откидывая волосы со лба. Но я то не зазналась.. А вот Колень-ка мой.. Как звездная слава на нас и на него свалилась, стали они с вертуном попивать. Сначала по маленькой, потом по чекушке, потом – все больше… - Внезапно она оборвала рассказ, напряженно замолчала, словно силясь что то вспомнить. Или – забыть?
     - А потом что? – насторожился Лавров.
     - А потом вахтер наш застал Николая и этого вот " вертуна" вме-сте… Ну, ты понимаешь… - Голос ее звучал глухо, вяло… - Скандал был, но негромкий. Пытались дело замять, но до мэра все таки дошло.. Николая из ансамбля попросили. Он вернулся на завод, а вертун, тот – погиб вскоре Нелепо... Его пьяного вечером машина сбила… Как раз около того кафе – бара, где я танцую сейчас… "Голубой ангел".
     - Но кафе то вроде не для пидоров? - Пожал плечами Лавров. – Там крутизна одна. Качки, брателло всякие, паханы… Почему так называ-ется?
     - Не знаю. Когда я туда пришла, там было жутко.. Тапер, музыки никакой, все фальшиво и почти на грани борделя.. Постеенно отмы-лись, очистились, прихорошились… Но название осталось. Говорят, там когда то был кинозальчик и крутили трофейное кино.. С Марлен, Вивьен и Марикой Рёкк вкупе… Поговаривали еще, что там тайно геи собирались. Со всего города. Подходящая метка. Теперь тайны не на-до, но геев там нет. Наркота есть, стриптиз, эскорт - услуги, а геев - нет. Это теперь скучно. Не гламур.
     - Как ты там оказалась, девочка моя? – Лавров, осторожно подтя-нувшись к коленям Маргариты, нежно тронул их губами.
     -По нужде, сокол ясный, по нужде. – Невесело улыбнулась, почти что – осклабилась - она. - Николай пил, Пашка после армии свихнулся на наркоте. Институт культуры наш коммерческим стал. Я сначала пыталась там устроиться, преподавать, но сказали за место платить надо – сто тысяч гринов и попка в придачу.. У меня не было таких ре-сурсов.. Помыкалась, да ушла, ни с чем. Ансамбль наш, после того как хореограф с любовником и семейством рванула в Болгарию, а оттуда в Турцию, – распался. Кто с Хеленой Станиславовной уехал, слышала я, потом в борделях турецких сгинул..
     - Погоди, а "попка" это что еще такое? – Живо перебил ее Лавров
     - Филипп, не надо. - Маргарита поморщилась. – Ректору новому зад подставить надо было. А у меня уже морщинки там образовывались… Но я, знаешь, рискнула, все надеялась, что возьмет без денег. Но ему… ему как то мой зад не пришелся по вкусу.. Хоть я не плакала, не кричала. С тех пор не люблю анальный секс.. Николай, правда, по пьяни все пытался петушиться. Должно быть, вертуна своего забыть не мог никак. Вот и меня – соблазнял. Но ничего в этом соблазнитель-ного нет, скажу тебе. Больно только и как то.. Унизительно для жен-щины … Мне так показалось.. не знаю, но не - по королевски… А вот сейчас… Я - королева. С тобой. С такими мужиками, как ты, Женщина – всегда будет королевой. А на животных я, прости, насмотрелась. И на мужа, и на сыночка…Хочу забыть! Помоги мне, а?
     – Рита, господи Боже! - Лавров подавленно присвистнул и осто-рожно провел рукой по ее щеке… - Рита, это ты меня прости…
     -А ты, сокол, передо мной ни в чем не виноват. И за всех вину не присваивай себе. Это смешно. Ты - есть ты, а другой – другой. Было время, и Николай мой был человеком. И страна была. И рисунок дру-гой у жизни был. Но в прошлое никто не возвращается. Никогда. Она приподняла двумя пальцами подбородок Филиппа.
     - Не хочу вспоминать. Лучше поцелуй меня… У тебя это хорошо получается.. По королевски. Любовь моя, рябинная, последняя! – Она насмешливо улыбнулась и, охватив его рукой за шею, привлекла к се-бе…
     5.
     …. Маргарита и не заметила, что смеется во весь голос, одна, сидя на скамейке. Она прижала губами прохладно влажную ягоду рябины, и сок брызнул прямо на сиреневую пелену шарфа.- Сдавленно охнув, она торопливо вытащила из глубины рукава платок и принялась вы-тирать алое пятно, не заметив, как из пелены дождя за ее спиной воз-никла тень в капюшоне, надвинутом на лицо. Призрачная, длинная, неказистая… Холод тупого ножевого лезвия слегка царапнул горло. Испугаться она не успела. В мочку ее уха ткнулся колюче – вонючий подбородок и сиплый голос гнусаво проныл:
     - Тетка, слышь, цыц, не рыпайся! А то скопычу в момент.. Кадахар велел тебе передать: доску ему отдашь – долг последний тебе про-стится. А не принесешь доску – прирежу на углу, в темень, и пикнуть не успеешь ..
     - Убери руки, гад! – Резко прохрипела Маргарита, рванувшись гибко верх и цепко охватив голову бандита обеими руками, как арбуз, сдавила ее. – Какую тебе доску надо? Нет ее у меня! Я ее в церковь отнесла, больно грешна для такой вещи… Она почти приподняла все туловище над скамьей и яростно шипела, сжимая голову сиплого, как змею: - Пусти, а то задушу! Нет у меня иконы, так и скажи главарю своему. И платить ему я больше не стану, нечем мне! У меня дочь в больнице, я ее лечу. А если пугать меня вздумаете еще, пойду к про-курору. Отбоялась, хватит. Все! Вы с меня больше вытянули за эти два года, чем мой сынок, наркуша, в себя впихнул и продал.. Так что ты меня не пугай, гадина сиплая, а то я тебя самого в темном углу прирежу и не сблевну!
     - Ващще очумела, бл***ь - баба! – Хрипел долговязый "капуцин" в капюшоне, - как про себя почти сразу окрестила его Маргарита, - вы-ронив нож в грязь под скамьей. – Пусти, убьешь, сука!
     - Это я могу! – Маргарита почувствовала, как в шее у долговязого что то хрустнуло. И тотчас ослабила хватку. "Капуцин" кулем свалил-ся на землю..Отряхнув пальто, она подошла к нему, откинула капю-шон с лица, брезгливо тронула запястье, пытаясь нащупать пульс и всмотреться в расплывчатые, мелкие черты лица… Но капли дождя только размазывали грязные, мутные пятна по его впалым щекам, лбу, падали, не скатываясь, в синеватые подкрылья носа.. Покачав головой, Маргарита отступила от человека, без сознания валявшегося за скамьей, решительно втолкнула плоский планшет мобильника еще глубже в карман пальто, ощупав его пальцами. И не оборачиваясь, скорыми шагами пошла по аллее, на мутновато - мокрый, призывно кипевший бледно – желтым янтарем, свет фонарей…
     6.
     - Ну что ты, Лиза, что ты!- Утешала она полчаса спустя припавшую к ней почти намертво, как осенний листок, дрожащую девушку в пи-жаме, с туго перебинтованным горлом.- Не тронул он меня, я ему шею в "замок" схватила, он и не ожидал.. Потерял сознание. Думаю даже, жив ли? – Лиза, не отрываясь от нее, потерянно кивала, тонкими ху-дыми пальцами осторожно, бережно разглаживая красную полосу на шее Маргариты. Словно хотела ее стереть бесследно.
     - Ну вот, я знала бы, что ты начнешь так плакать, так ни слова тебе бы не сказала! – Успокоительно бормотала Маргарита, охватив руками Лизу и мерно раскачиваясь в такт словам, словно баюкая ребенка… - Только в ум не возьму, откуда они про икону узнали? Кто донес то им? Я ни с кем не говорила, только с бабкой Ерофеихой. Она ее все хотела в церковь снести. У иконы один угол облупился, да охра кое где осыпалась…. Мудрено ли, Лизанька, детка, 1336 года икона, от каких то родных досталась бабке Николая Дмитриевича… Я ее за топчаном у него нашла, думала, что пропил давно! Но я не отдала бабке Зине ее, протерла водою крещенской, да кремовым куском шел-ка обвила, что от штор у меня остался, пусть, думаю, так пока и бу-дет.. Вот бабка Зина наша, да Филипп только находку то и видели у меня…
     Лиза испуганно приподняла голову и протестующе качала головой, сжимая худые пальцы в кулак. Из горла ее вырывался лишь хрипящий шепот вместо слов…
     - Нет, нет, что ты, детонька, про Филиппа я и не думаю! _ Маргари-та тотчас догадалась, о чем сокрушается невестка. – А вот бабка Зина то мне на днях сказала, что за нею кто то ходит, раз она видела с кем Николай у забора тогда сидел.. Боится она его. Говорит, как леший… Может, он ее выследил, да что то спрашивал про меня? А она с испуга про икону и сказала? Бог ведает! – Маргарита пожала плечами и, ото-рвав девушку от себя, осторожно усадила ее в кровати, обложив по-душками:
     - Да ну их, эти думки – гадалки! – устало махнула она кистью руки- Все одно – не то будет, что думаем. Обедать давай, я тут тебе котлеты принесла, бульон, яблоки… Как все в грязи не пропало и не знаю. Ты поешь, а потом тебя в душ свожу. Лавров разрешил. Был он у тебя?
     Лиза радостно закивала, глаза ее заблестели.
     - Что он сказал? Оперировать будут когда?
     Лиза подняла вверх обе бледных ладошки с семью пальцами. Три остальных – пригнула к ладони. – Через семь дней? – Маргарита вздохнула. – А денег то я так и не добыла. Только бумаги: заявление на квоту подписала. Дал он мне. И все. – Она сокрушенно развела ру-ками и постелив на одеяло полотенце, принялась устанавливать на нем цветастый пластиковый подносик с чашкой. - Сейчас бульону попробуешь.. Мясной, с петрушкой. Ерофеиха принесла мне петрушки откуда то…. Картошечки я туда помяла тебе.. Ешь! – она погрозила невестке пальцем. - Надо перед операцией тебе силы накопить, а то и не заживет.. Филипп говорит, сложно очень! Он с парижским профес-сором говорил по поводу тебя. Это его учитель. Снимок твоего горла Лавров в Париж посылал, по факсу… Уж не знаю, как и что – Марга-рита опять пожала плечами - Что там по факсу понять можно? Темно-та одна. Ну, ладно, моя заюшка, давай надеяться будем до конца - Она осторожно погладила Лизу по голове. - Ешь, ешь, и котлету ешь.. … А ты знаешь, я дома то все вымыла: и окна, и полы и топчан Николкин выбросила: Филипп в камине стопил.. Теперь места много всюду у нас с тобой. Хоть танцуй! Номер новый я придумываю …. С вазой в фор-ме куба или шара на плечах.. Вода в номере - главное. Не расплескать бы! И движения такие, медленные, как у ящериц на песке, когда они на солнце нежатся.. Египет с Тунисом пополам, е – мое! – Маргарита усмехнулась и нервно облизнула пересохшие губы - Я с этим фьюжн – номером выступать на частном пати, где – то за городом… Пригласи-ли. Обещали вроде неплохо заплатить.. А вдруг повезет? А вдруг ты-сяч полста заплатят? – Маргарита отошла к окну и привычным жестом охватила локти пальцами.
     - Как тут дует! Окно не заперто совсем, что ли? – она коснулась твердой ладонью рамы, прижала ее и потянула вверх ржавый шпинга-лет…- Надо было мне тебе косыночку принести… Как ты спишь то тут? Вот, погоди –ка, я закрою плотнее и шторы поправлю. – Она молниеносно забралась на соседнюю кровать, почти не смяв желтого выцветшего покрывала, а оттуда – на тумбочку со скрипевшей двер-цей.- Ну что это, Лиза? Порядку нет нигде. Ноябрь на дворе, а окно не заперто.. Плохо, что ты одна тут. Соседку то выписали, что ли?
     Лиза закивала головой, доскребая ложкой в тарелке. Что то заскре-жетало в ее поврежденном горле, засвистело, забулькало.
     - Молчите, мадемуазель, не вздумайте много болтать – нельзя! – Маргарита вновь досадливо - изящно махнула кистью. И этот ее от-страненный, театрально – балетный жест казался таким чужим в об-становке чисто – бедной, прохлорированной больничной палаты с пи-кейными покрывалами на двух кроватях, кафельными стенами и вы-шерленным, покрытым бледно – коричневым линолеумом, в непонят-ных разводах…
     - Маргарита Олеговна, а что это Вы делаете у нас на тумбочке? – Раздался от двери приятный мужской баритон и Лавров, поправляя рефлектор, вшитый в медицинский колпак, накрахмаленный и тугой, как парус, стремительно направился прямо к полированной шаткой тверди, на которой стояла Маргарита
     – А что, нельзя? - Обернулась та нехотя к нему, вставляя гибкими пальцами в кольца гардин ткань портьер.- Так больше же некому окно то закрыть. Меня ждут – с! - И продолжила, уже спокойнее:
     -Слушай, ты же - завотделением, а не следишь совсем. В ноябре у тебя окна по палатам открыты.
     -Здесь дама тайно курящая была, вот и открывала – Спокойно воз-разил Лавров. – Сама, по ночам. Мы ее вчера выписали. Теперь Лиза-вета одна у нас здесь. Как императрица – Он усмехнулся лукаво и, протянув руки, и, бережно обхватив Маргариту за талию, приподнял ее и тотчас опустил на пол.
     - Что это у тебя с шеей? – внезапно спросил он, прищурившись. – Оцарапалась где то?
     - Нет.- Маргарита резко тряхнула волосами, напрягшись, как струна. – Нет. И усмехнулась, прикрыв веки. – Неудачно вешалась на ря-биновой ветке, знаешь.
     -Что ты? - Лавров изумленно уставился на нее. – Как еж. Случилось что?
     - Подошел в парке один - "серый капуцин". Нож к горлу, и давай стращать Кадахаром каким то. – Зло прошипела она, стиснув зубы. – Ироды! Все не успокоятся… Доску им подай, икону, тогда долг Паш-кин спишут, засранцы!
     - А ты? – слегка сжал ее плечо Лавров. – Что же ты?
     - Я - что? – Маргарита машинально похлопала по карману в поисках зажигалки. – Живая, как видишь, отбилась с минимальными потерями. Только в толк не возьму, откуда узнали они про икону? От кого? Видели ее всего то двое: ты да Ерофеиха. Николай спьяну про нее давно и думать забыл.
     - На меня думаешь? – Лавров глухо кашлянул в кулак. – Я Кадахара этого знать не знаю, с криминалом не дружу, не воображай! Пару раз ко мне подкатывались пахана какого то шавки: пластику носов им сделать… Я их вышвырнул, сказал, что руки в эту грязь не буду со-вать, марать остаток жизни. Не так уж много ее к пятому десятку у нас и остается…
     Лиза, полусидя в подушках, замерев, слушала этот странный, на-пряженный диалог, вцепившись в одеяло худыми пальцами. Щеки ее и шея алели пятнами.
     Маргарита неожиданно зевнула, прикрыв рот ладонью:
     - Скучно с тобой, Лавров. – Мыслишь ты примитивно. – Я ведь не сказала, что на тебя думаю. Николай мог и сам сболтнуть про икону своим собутыльникам. Любому. Откуда я знаю, кто там с ним выпи-вал? Ерофеиха, та страшнее говорит. Видела она того, кто мужа моего возле забора по башке бутылкой огрел…
     - Обалдеть! – ахнул Лавров. – Вот ушлая бабка! И где это она его, сердечного, лицезреть соизволила?
     - В церкви. Узнала по гласу трубному. Как архангела! – Маргарита присела на край кровати Лизы и, опустив голову, шевелила носком туфли – И он ее, говорит, узнал. Боится теперь, убьет, говорит, лешак, и не моргнет!
     - Почему – лешак? - Поднял брови домиком - дугой Лавров.
     -Бородатый он, рябой. Крестится неловко, как чужак.. Или как ба-сурманин, какой. В плену был долго, в Афгане. Потом сбежал. Уцелел чудом… Я вот у Лени, соседа моего, все спросить хочу, не знает ли он его? Он ведь тоже в плену был, недолго, правда… Где то под Канда-гаром… У него и татуировка есть на руке. Он принимал участие там, в какой - то операции.. "Шквал"… В восемьдесят первом, третьем? Не помню….
     Лавров, морщась, потер лоб рукой.
     – Ерунда это все. Там сотни ребят полегло, в плен попало, в окру-жение… Кто кого там бы знал, сама подумай? В этом Кандагаре, как в аду, все вертелось, песок и огонь. Духи нашим, в "тюльпанах", ни сесть, ни взлететь не давали. Трупов много там осталось лежать… Я знаю, мне ребята, друзья мои, говорили, кто там был.. Палатки с крас-ным крестом и те обстреливали. Бежали, все замотанные, по самые глаза, тюрбаны свои одной рукой держат и кричат "Алла, Акбар", ни-чего не видят, палят напропалую. И не боялись ничего, черти, Канда-хар свой защищали так, как наши деды Брестскую в сорок первом!
     - Как ты сказал? _ Маргарита изумленно посмотрела на Лаврова. – Повтори!
     - Я говорю, дрались за свой Кадахар, как львы.. Как наши деды и отцы в сорок пепрвом за Брест. – Там же перевал, вся наркота, все деньги Афганистана там.. Маковое золото.
     - Кадахар? Что такое Кадахар? – упорно повторяла Маргарита, вце-пившись руками в края матраца, свисавшего с кровати.
     - Ну, по - английски и на пушту или дари "Кандагар" звучит, как " Кадахар", если мягко произносить! - Лавров внезапно замолчал и ошеломленно уставился на собеседницу.
     В палате воцарилась мертвая тишина. Было слышно, как сонно жужжит, проползая по стеклу, случайно попавшая в тепло комнаты муха и тоненько позвякивает ложка в нервных, дрожащих пальцах Лизы, которая мучительно искривив губы, откинувшись на подушки, со свистом выпускает из напряженного горла воздух, силясь произне-сти хотя бы одно слово.
     ______________________________
     .
     .....Дынный шар луны, сонно, по кошачьи, шурился сквозь скольз-кий шелк приподнятых, сборчатых портьер, на которых замерла, сто-рожко напрягая поролоновое крылышко и нитяно – проволочный усик, бабочка –защип. Слишком тяжелая для шелка металлическая основа, клонила бабочку вниз, к пропасти паркета, пахнущего свежим лаком и вымытым деревом.. Но бабочка мужественно цеплялась за ро-зовый шелк. Или - за лунные лучи, пронизывающие комнату, сколь-зящие по зеркальной стене.. Маргарита не могла отделить явь от глу-бин призрачного сна. От пелены воспоминаний, которые были так хо-лодно - остры, что от них пересыхало в горле. Она сидела на полу, об-хватив колени руками и прижавшись к ним подбородком… Рядом с нею, в глубине хрустальной вазы шара, серебристой змейкой дышала и мерцала вода. Спираль из водяных пузырьков дрожала на гранях со-суда, ловя лунный свет, сливаясь с ним и трепеща, как будто танцуя и растворяясь одновременно в потоке времени, которому не было на-звания..
     …Да и разве можно было подобрать название тому, что случилось в тот зловещий вечер? Вечер, пропахший горечью дыма от осенних ко-стров, призывно мерцавших среди черных, намокших, озябших от по-стоянных дождей кленов, рябин и вязов… Деревья тянулись ввысь, на тонких сучьях иногда тяжело оседали, возясь и натужно каркая, седые, грузные вороны… Распахивая крылья, как веера они тыкались клювами в кору, в свои собственные перья, и почти тотчас взлетали. Низко, неуклюже, задевая
     крыльями осыпающиеся бетонные бордюры, уцелевшие на ряби-новых кустах редкие ягоды, роняя в дымность костров скользкие и холодновато – мутные капли дождя и красноватые лоскутки осиновых листьев.. Вороны, сколько помнила с детства Маргарита, никогда не стремились ввысь, в небо, их не привлекал парящий полет…Они были для нее вообще непохожи на птиц. Она воспринимала их, как непри-ятные, сказочные существа, возникшие откуда то из смутных и тре-вожных грез ночи, из тех кошмарных снов, миражей недавнего про-шлого, что, порой, так навязчиво и бесцеремонно врывалось в ее жизнь.
     Она внезапно поежилась и зябко замерла на заднем сиденье необъ-ятного джипа, везущего ее в неизвестную пелену серых сумерек. Ей пришло на ум, что джип и сам по себе похож на огромную, черную, глухую ворону… Только перья у нее блестят, как будто намокли от дождя. Или ее хорошо кормят. Старую, глухую, прожившую триста лет…
     Почему – глухую? Почему – триста лет? Она не могла понять. Не могла ответить. Джип двигался бесшумно, лишь слегка посвистывал в едва приоткрытый люк ветер, клубясь над ее озябшими плечами нело-вимым ароматом сырости и чего то давящего, неотвратимого… Ей вдруг подумалось резко и неожиданно, что и триста лет назад и без нее и до нее все было так же, в преддверии декабрьской " смерти года": неизвестно чем пах осенний вечер, дымили костры, надсадно кричали вороны, скрипели телеги, везущие по пустынным переулкам глиняные горшки и миски, головы сахара и масляные круги, неряшливо обернутые в пергамент, на огородах сонно покрикивали петухи, перебивая визгливо - высокой нотой глухое рычание цепных псов…Слобода городская засыпала - лениво, липко, медленно… И Маргарите тоже - хотелось спать, она вжимала голову в плечи, идя по узкой тропке огорода и придерживая обеими руками крынку с моло-ком, которую ей вздумалось вдруг почему то поставить на голову. Она вытанцовывала на тропе, как на канате, смуглой, узкой стопой, вцепляясь в песок длинным мизинцем и мягкостью подушечки боль-шого пальца. И голова у нее слегка кружилась, хотя она не пила ниче-го за ужином, кроме кислой пахты. Вспомнив ее вкус, женщина слегка дернула губами и лицо ее запрокинулось чуть, будто она пыталась рассмотреть в блекнущем небе зеленоватый, неяркий луч первой ве-черней звезды…Но как ни щурилась, глаза застилались сквозною пе-леной, заволакивались, и снова, чуть опустив плечи она шла по узень-кой тропочке, вытанцовывая, покачивая бедрами, едва заметно пере-водя дыхание, впиваясь пальцами в рыхлый песок, перемешанный с пряным запахом свежего куриного помета.
     -Эй, мадам, хватит кемарить, подъезжаем уже.. Давай, просыпайся, а то много ты, сонная, натанцуешь… - Тяжелая, как кирпич, рука парня в камуфляжной куртке, сидевшего рядом, опустилась на плечо Маргариты и резко вытряхнула ее из теплой и тонкой грезы сна. Па-рень, повернувшись вполоборота, хмуро и цепко рассматривал Мар-гариту, прищурившись, и щелкая жвачкой, которую лениво перекаты-вал во рту:
     - Хм – мм.. И чего босс в тебе нашел? Костлявая, как каланча, ни сисек, ни зада нет, на что польстился? Да ты вправду ли так танцуешь, как Ваш Рудольфино в уши лил? Метла метлой! – Парень недоверчиво хмыкнул и надвинул выцветшее кепи на лоб, двигая челюстью. – Ни бедром вильнуть, ни задом.. Сиськой мотнешь, она за плечо тебе перекинется! Видал я таких бл…й, они ходить то не умеют, не то, что - плясать.
     Маргарита, глубоко вздохнув, притушила ресницами блеск зрачков и, приподняв плечо, попыталась освободиться от цепких пальцев, вцепившихся в ткань ее плаща
     - Не говори гоп…Начнется вечер, приходи, посмотришь. Что преж-де времени лясы точить попусту? Меченый Ваш, я слышала, крут, на дерьмо не поведется, так что.. – Она развела руками. – Увидишь, чего я стою…
     Парень опять хмыкнул и зло сверкнул глазами, глухо пробормотав:
     - Ты мне удочки не закидывай, я наживку не глотаю… Это у тебя, шалава, глотка глубокая или – дыра, всосешь что дадут.. Может, сей-час и примеришься? Чтобы сон прогнать? Времени у нас еще минут двадцать есть… Как раз хватит… Я по быстрому люблю.. Но чтобы - глубоко… - Парень внезапно осекся и захрипел выкатив глаза, напря-гая до красноты бычью, тяжелую шею и хватая ртом воздух. Рука Маргариты обхватила его горло, а большой палец надавливал на резко пульсирующую ямку под подбородком
     - Мне плевать, как ты любишь, отморозок обдолбанный. Я с твоим вонючим хреном возиться не стану! Пусть тебя девицы- лакомки на трассе обихаживают. За пару сотен гринов они хорошо это делают… А я за полста косых баксов свое отпляшу, задом не вильнув, и уеду восвояси. Ты же и отвезешь! А теперь молчи, а то – обделаешься… Перед тем, как задохнуться.. Понял, ублюдок? Я тебя быстро приду-шу, никто не услышит. А пушкой твоей – Маргарита, пригнувшись, ловко извлекла из кармана куртки охранника блеснувший в темноте ствол пистолета "ТТ", и спокойно вставила дуло ему между колен, - еще и причинное место отстрелю, не охну. Если не удушишься, то ка-стратом точно станешь… Невеселая перспектива! Так что, не дергайся, милый, а то будет смешно и больно.
     Удерживая дуло в паху охранника, она слегка ослабила смертель-ную петлю руки на его подбородке. Парень со свистом вдохнул воз-дух и зашипел ошарашено:
     -Стерва контуженная, да я только моргну, тебя замочат и в канаву выбросят, как шавку приблудную…
     - Да, милый? Ты уверен? – нежно пропела Маргарита сильнее вдав-ливая дуло пистолета между колен парня.- Жаль, но ты не успеешь, - Она отвела левую руку в сторону и спокойно вытащила шпильки из тугого узла волос. Они свободно рассыпались по плечам. Машина в этот момент, мягко прошелестев шинами по гравию, замерла, как большой корабль в черной глуби ночи. Опять остро запахло сыро-стью,дымом и чем то непонятно тревожным, влекущим, вызывающим навязчивую боль под ложечкой. Клацнул замок дверцы, и она распах-нулась, обдав холодом и водяной пылью лодыжки Маргариты.
     - Ну, чего Вы тут валандаетесь! Выходите, приехали! – недовольно прорычал водитель. – Спят на ходу все уже… А танцульки им - по-дай.. Ишь ты!
     - Прощай, любовь моя, с тобой мне было так хорошо! – насмешливо проворковала Маргарита, небрежно опуская "ТТ" в бездонность плащевого кармана и осторожно вдавливая каблук в гравий дорожки. – Закройте дверь, пожалуйста! – коротко бросила она шоферу, прижимая к груди объемную сумку. – У меня руки заняты. – Не оборачиваясь, она быстро и легко прошла по освещенным ступеням на скользкое мраморное крыльцо особняка, тенью скользнув в распахнутые, как врата пещеры Полифема, двери. …
     2.
     …- Ну и чего же Вы от меня – то хотите, отец Афанасий? – Майор Лихарев пожал плечами, поудобнее устраиваясь на стуле с высокой резной спинкой и незаметно, но внимательно оглядывая дородную фигуру в белом стихаре, украшенном лиловой епитрахилью, - Лица его Федор Павлов, иконописец Ваш, так и не разглядел, примет осо-бых не было у напавшего.
     - Разве что шрам на руке? – многозначительно пробасил священ-ник. – Квадратный. Как вытравленная метка.
     Метка? – удивленно повторил Лихарев. – Странно.
     - Вы все же таки, господин майор, порасспросили бы Федора. Око у него зоркое, художественное, мало ли что он мог заприметить? Нам не чета.
     - Да ведь спрашивал я уже! – Лихарев глухо кашлянул в кулак и пожал плечами - Странный он, Павлов этот. Голова пробита, врачи сказали, от сотрясения месяц полтора восстанавливаться надо, отды-хать, чудом жив остался парень, трое деток, кормить будет нечем, а я ему в глаза посмотрел, там – ни капли злобы, смятение разве, что не смог иконы с крестом алтарным спасти.. И этого отморозка, что в ал-таре крест с иконами порубил, жалеет еще…
     - Жалость - то малое, что можно таким вот заблудшим душам пода-рить – вздохнув, проговорил отец Афанасий, стягивая поручи и сни-мая с шеи епитрахиль.
     --Бросьте, батюшка! Они этот наш подарок ногами топчут, злятся, когда жалеют их.. А про души и вовсе - не думают Много таких я ви-дел за свою жизнь. Бьешься с ними, бьешься, попусту, будто кто все вытоптал в них, одно горелое мясо…. Вы мне лучше скажите, кто у Вас в церкви по ночам остается? Кто имеет к алтарю доступ?
     Отец Афанасий, аккуратно повесив стихарь на плечики в старень-ком, натертом до блеска шкафчике, чуть помедлив, ответил:
     - Да никто. Никто особо, кроме меня да помощника, иконописца Федора. Тот сейчас алтарные иконы поправляет к празднику, Дню Бо-городицыну… Вот тать и пробрался тихо. Высматривал, коршун, ка-раулил, когда Федор один останется
     - Не было ли в последнее время посторонних в церкви, батюшка?
     - Сын мой, Храм Божий открыт для всех, для Господа – никто не посторонний. Все странники – дети его, все болящие. Службы храмо-вые посещают и те, кто живет окрест, и из других приходов – по большим дням церковным.. Я не цербер в храме своем, лишь пастырь овцам…
     -Да, а овцы - то еще и с клыками бывают. – Вздохнул коротко май-ор. - Кто дрова для храма и школы у Вас рубит?
     -Дрова? – священник в недоумении почесал подбородок. – Так мно-гие помогают. Кто может, тот и подвизается в храме во славу Божию. – На днях и вовсе ребята старшеклассники рубили, пришли в школу, хватились печи топить, а нечем, дров мало, вот и нарубили, кто как сумел….
     - У Вас топоры тоже в свободном доступе, как алтарь? – насмешли-вая искра не гасла в глазах майора, но тон его был миролюбив, неспе-шен.
     - Нет. Мы закрываем инструменты на ночь, но сарай – ветхий, пле-чом можно дверь выбить, если кто силен. – Неторопливо басил отец Афанасий, чуть растягивая слова, будто думал на ходу….
     - Преступник был коренаст, широк в плечах. Пытался применить топор, как саперную лопату, точнее, как оружие.
     - Что же, выходит, он солдат бывший? - отец Афанасий посмотрел на майора и углы его губ чуть опустились. Он осторожно погладил внезапно прыгнувшего ему на колени белого, с рыжими пятнами ко-тенка и, повернувшись в сторону скрипнувшей двери, спокойно про-изнес:
     - Миша, заходи, не стой у порога. Сказал бы ты матушке, чтобы чаю она нам налила с медом, да яблок, дубровки, дала испробовать.
     Вихрастый мальчишка с веселыми веснушками на курносом носу, левой рукой отворил дверь – правая была упрятана в лангет, из кото-рого высовывались три пальца и звонко откашлялся:
     - Извините. Я за Рыжиком. Он здесь?
     - Уже убежал под стол. – Отец Афанасий- коротко махнул рукавом черной фелони, указывая на резную, витую ножку круглого стола, за которой мелькал белый с рыжими подпалинами бок котенка.- Он не мешает. Оставь его. Что твоя рука?
     Мальчишка улыбнулся, слегка прижав голову к плечу, махнул тре-мя пальцами в лангете:
     - Пойдет. Сейчас дрова принесу. Там еще есть те, толстые, что дядя Семен рубил. Мощные полешки такие.. Долго будут гореть. Ох, и сильный он, дядя Семен!
     - Про то, как он служил в Афгане, как в плену был, не рассказывал? – Внезапно обратился к мальчишке майор Лихарев .
     - Рассказывал. Но мало. Как будто не хочет он говорить, стремается чего то…- Миша осекся под укоризненным взглядом отца и поспешил пояснить: - Ну, боится говорить или вроде того.. Рассказывал только, что первые недели в плену не давали пить много, а жара была страшная… Товарищ его сумел спрятать фляжку, цедили по капле, а потом пальцы себе резали и кровь сосали. Она хоть и соленая, но по-могало.
     -Что еще рассказывал тебе дядя Семен, Миша? Вспомни! – Лихарев поднялся из – за стола и подойдя к мальчишке, осторожно погладил его вихрастую голову. – Важно это очень, понимаешь? Как товарища его по плену звали, не говорил?
     - Это был командир их роты. Они недолго были вместе в плену. Че-рез месяц командир сбежал, но, не смог до своих добраться, его при-стрелили где – то на перевале..
     -А дядя Семен?
     - Он в плену остался… Его даже мусульманскую веру заставили принять насильно. Он как бы принял. Понарошку. А потом обхитрил этих басурман и сбежал сам… Долго нас искал. Не знал, что мы здесь живем - Мальчик опять осекся под быстрым, как молния, взглядом отца - Извините, мне надо идти. А то у мамы плита прогорит, и хлеб не пропечем для завтрашней трапезы… Рыжик, кис – кис - негромко позвал он котенка, и тот весело подпрыгивая и вытягивая хвост ни-точкой, побежал за ним. В приоткрытую дверь комнаты донесся запах свежеиспеченного хлеба и ванили. Ходики, висевшие на стене скром-ного кабинета священника, поскрипывая стрелками, приблизились к двум часам.
     - Задерживаю Вас? – понимающе вздохнул майор, взглянув на отца Афанасия, в напряженной позе стоящего у окна. – Извините, у меня осталась лишь пара вопросов к Вам.. Я знаю, не очень хочется говорить о дальнем родственнике, чье прошлое - смутно, но Семена Трубникова уже две недели ищет весь районный ОВД. Он подозрева-ется в убийстве человека, разбойном нападении на ризницу и алтарь Вашего храма, а также в злостном преднамеренном покушении на жизнь иконописца и алтарника храмового, Федора Никитовича Пав-лова. Вы, как предстоятель храма, отвечаете за жизнь прихожан и имущество церковное. Не говоря мне всей правды, утаивая, умалчи-вая, Вы покрываете преступника. Помогаете ему, вольно или неволь-но, понимаете Вы это? Убийце помогаете, настойчиво повторил Лиха-рев, выделяя голосом страшное, определение..
     Священник вдруг внезапно будто отпрыгнул от окна и резко по-вернулся к майору. Лицо его было бледно, искривлено от внутренней боли или большого душевного напряжения – угадать было трудно.
     - Не мог Сеня убить, не мог, Вы понимаете, товарищ майор - про-шелестел бескровно белыми губами отец Афанасий, теребя непо-слушными пальцами тяжелый нагрудный крест со стразовыми встав-ками сиренево – черного цвета на концах, резко выделявшийся на фоне скромной черной фелони и белого, грязноватого подрясника. – Он не убийца! Овца заблудшая, мытарник, странник убогий, голь перекатная, непутевая, пьянь, но не убийца! С детства я его помню, душа его не злобивая. Голос ему трубный Господь даровал, пел в хоре с детства, по дереву мастер чудно вырезывать, выпиливать.
     - В иконах Трубников понимает? В их стоимости, антикварном значении? – вдруг резко остановил многословие священника майор.
     - Да. Мог знать. Я многое ему рассказывал, да и позже он сам инте-ресовался. - Глухо прошептал отец Афанасий, закрывая лицо натру-женными ладонями с синеватыми вспухшими прожилками.
     - Что он искал в храме, в ризнице, в алтаре, как думаете?
     Отец Афанасий пожал плечами.
     – Алтарный крест очень ценен. Это копия креста из Афонского мо-настыря. Сделана еще в девятнадцатом веке. Пара икон богородичных есть у нас - списки с Васнецовских ликов в Софийском соборе Киева, иконы святых, Николая Чудотворца, Фотинии - светлой мученицы. Оклады, ризы, потир, кадило серебряное, прадедушки нашего еще, да панагия с ликом Богородицы, матери Владимирской. Все это или про-пало или повреждено сильно. Крест алтарный порублен. Сокрущение великое для верующих и смятенность. Как обороть сие бесовское на-важдение и беду – не знаю. Пишу прошение в епархию о повторном освящении храма нашего.
     - Это хорошо. Бог в помощь! А икона "Взыскание всех погибаю-щих"? Разве она не хранится у Вас в храме? Ваша прихожанка, Зинаи-да Ерофеева, рассказывала мне о ней . Трубников мог искать именно эту икону. Она тоже пропала?
     - А у нас ее никогда и не было. Ерофеева только хотела узнать, сколько стоит починка самой иконы, оклада. Интересовалась дотошно, во что обойдется реставрация у Феди Павлова.
     -Трубников мог слышать этот разговор?
     - Да, конечно. Ерофеева обещала принести икону для беглого ос-мотра, да так и не собралась. Икона это не ее, а соседки. А той доста-лась от мужа, еще при венчании.
     - От Николая Воротынского. Того самого, который был убит Труб-никовым чуть более месяца назад, в состоянии алкогольного опьяне-ния. Орудие убийства было простым – стеклянная бутылка из - под портвейна. Но удар – профессиональный удар десантника в теменную область, чуть правее затылочной кости, привел к смертельной травме: мгновенному кровоизлиянию в мозжечок и, как следствие, летальному исходу.
     - Боже Всещедрый, помилуй нас всех, ибо спасемся милостью твоею и силою животворящего Креста твоего! – сокрушенно пробормотал отец Афанасий, не отнимая ладоней от лица.
     - Хорошо подготовленный солдат ВДВ может, образно говоря, убить человека просто – ребром ладони. Все служащие в этом роду войск владеют приемами рукопашного боя. И помнят их всю жизнь. Ваш племянник – десантник . Этим все сказано.
     -Но зачем? Зачем он убил Воротынского? Ведь иконы при том не было - Отец Афанасий в недоумении пожал плечами и, наконец, ре-шился посмотреть прямо в глаза майору.
     –Не было. – утвердительно кивнул Лихарев. – Икону Трубников решил найти и присвоить себе позднее. Нельзя было упускать такой шанс - случайного обогащения. Или - не случайного. Он мог действо-вать по чьему то заданию. Нельзя ничего сказать точно, пока Трубни-ков не задержан. Вы не знаете, где он может скрываться? Это важно..
     -Не знаю. – сокрушенно пожал плечами отец Афанасий. – Где то у своих подельников, должно быть, прячется. За городом. Я предлагал ему прибежище при нас, но он не решился…
     - А, может быть, это Вы не решились? Испугались чего то? – от-кашлявшись спросил майор, резко перебив священника.
     - Мне нечего бояться. Я – служитель Христов, покров Божий со мною всегда есть – Горделиво выпрямил спину отец Афанасий. – Се-мен для меня такой же человек, как и все, судить его не имею права. Пусть Божий Суд над ним довлеет. Было время, я его маленького на руках держал, укачивал. Он был моим первым крестником. Когда ро-дился он, то акушерка жене моего брата сказала, что малыш будет счастлив Судьбою - родинка у него на спине, чуть пониже правой ло-патки.. А вот что вышло то! Неисповедимы пути Господни - Подборо-док отца Афанасия затрясся в мелком, нервном тике и из горла его вырвался сдавленный крик, похожий на приглушенное рыдание, но спина священника, по - прежнему, оставалась несокрушимо прямой…
     __________________________________
     Он почувствовал укус гюрзы сквозь штанину.. Мгновенно обжи-гающий, кидающий в жар.. С долей холодка внутри.. Мятного, мает-ного холодка… А потом внутри него словно разломили кислый гранат и что то защипало в ране, глубоко, надсадно, с пульсирующими толч-ками крови в уши и сердце.. Он присел, пригибая спину к коленям. Спину покрытую липким холодным потом. Откуда то из глубины пе-щеры вдруг потянуло сыростью. И, облизнув пересохшие губы, он внезапно усмехнулся. Должно быть, он похож на карлика. Лицо зеле-ное, перекошенное.
    
     Жар бьется в висках, ломает и выворачивает руки. Должно быть, где – то в глубине пещеры есть озеро. Окунуться бы туда с головой, и сразу отступила бы ломота и сухость во рту. Отступила бы - точно! Он закатал изорванную о камни штанину. Колено и лодыжка медленно распухали, приобретая лиловато - черный, землистый цвет..
     Ощупав руками вокруг себя, чертыхнулся – кругом был влажный песок. И он не видел, куда отползла змея…Она могла быть совсем ря-дом.. Мысли путались. Песок, ни хворостинки, пальцы скользко увя-зали в сыпучей глуби. Нащупав за поясом маленький, притупившийся армейский складень, он разрезал штанину на полосы. От нахлынувше-го жара в голове все плыло и кипело. Перетянув ногу жгутами сверху и снизу, он полоснул по месту укуса, резко дернув рукой вверх. Гус-тая, черная кровь почти тотчас измазала ему пальцы. Притянув ногу ко рту, он принялся отсасывать кровь, сплевывая на землю, время от времени бормоча искривившимися, пересохшими от жара губами проклятия и ругательства, в которых славянская древняя вязь меша-лась с обрывистым, хрипловатым, жестким, словно сыпавшийся песок, пуштунским наречием…
     Откинувшись холодеющей спиной назад, он прислонился к камен-ному выступу пещеры, и, втянув в себя воздух, снова с тоской поду-мал об озере, таившемся, где то в глубине пещеры. Ему туда не до-ползти. Силы убывали. А так хотелось сбросить с себя кипящий в крови и голове жар, смыть его, растворить… Он резко выдохнул, при-крыл дрожащие веки и открутив слабеющими пальцами фляжку, ви-севшую у пояса рядом со складником, выцедил из нее последние жгу-чие, капли спирта…
     2.
    
     …Наступившее забвение не принесло ему облегчения.. Гюрза и во сне опутывала, обвивала его удушливым кольцом, ластилась, липла к рукам, словно крохотная собачонка, тыкалась приплюснутой головой, с немигающим фиолетовым глазом, прямо в его лицо, и его пальцы ощупывали ее расплющенные челюсти, приподнимали голову, словно он держал чей то подбородок – бережно, нежно, осторожно, как пуг-ливую крохотную птаху.. Змея продолжала смотреть на него неми-гающим темно фиолетовым оком.. Око переливалось крохотными огоньками. То зеленело, то светлело, до серости холодного пещерного камня. Внезапно змея потянулась к нему раздвоенным языком, голова ее вытянулась , округлилась и стала похожа на человеческое лицо,.. Лицо удивительно знакомое, родное, с поволокой дымчато серых глаз, прочерченными скулами, мягкой линией шеи. И родинкой у левого виска, ближе к брови.
     ...Родинкой маленькой, как пшеничное зернышко. Родной сестрой той, что пряталось на сгибе локтя правой руки, и что так прихотливо украшала сосок левой груди: мягкий, нежно – розоватый, впервые распробованный, разбалованный его губами, его жадным дыханием в тот странный, прозрачный летний вечер, что случился между ними, так внезапно, как налетевший порыв степного ветра или осыпь горных камней.
     Маргарита, смятая его дыханием, руками, и сильным гибким телом, лежала на траве, чуть повернув голову к правому плечу, подняв под-бородок кверху и прислушиваясь к чему то, внутри себя, свершивше-муся только что, вдыхая трепетно запах влажного ветра, налетевший с обрыва, от реки.. Почувствовав его движение рядом, она скосила глаза чуть вниз, и закусила насмешливо губу, пытаясь одновременно скрыть и боль , и улыбку.
     Услышав ее сдавленный смешок, он удивленно приподнял голову, не прекращая осторожно ласкать пальцами тугое, нежное лоно только что, несколько минут назад, доверчиво и страстно раскрытое ему на-встречу и еще чуть вздрагивающее от первозданной боли:
     -Милая… Что ты? Почему ты смеешься?
     -Это не столько больно, сколько забавно… Как будто молния.
     - Любовь всегда, как удар молнии.. Помнишь у Богата была такая повесть?
     - Да. Они там все что то друг другу писали… Длинные письма.. Ты будешь мне писать?
     - Конечно. Ты теперь - моя Женщина. Ты же никуда от меня не де-нешься. Никуда и никогда. Понимаешь? - Он торопливо прижался гу-бами к ее шее, осторожно вытягиваясь вдоль ее тела - Я тебя не отпу-щу. И ты меня не отпустишь.. Потерпи еще чуть – чуть, милая..
     -Сколько терпеть? Два года? - Она скривила рот, слегка коснувшись ладонью и подушечками пальцев его головы.. - А потом ты снова под-пишешь свой контракт еще на пару лет.. Бабушка права, ты старше меня, в этом вся шарада…
     -Милая, ты не поняла. - Он чуть улыбнулся, приникнув губами к ее уху.
     – Шарада отгадывается просто. Мы любим друг друга… Если ты расслабишься и впустишь меня к себе еще хоть на пару секунд, то мы увидим, как звезды падают к нам в ладони…Только потерпи….- Он внезапно подмигнул ей, осторожно касаясь губами ее век, пробормо-тал хриплым шепотом: - Укуси меня, я тебе разрешаю.. Укуси, если тебе еще будет больно.. Девочка моя… Любимая моя, бархатная би-рюза…Иди ко мне.. Ну, скорее же…
     …Гюрза, медленно превращаясь в Маргариту, все также качалась из стороны в сторону, танцевала, колдуя над ним, задевая его лицо мягким абрисом сосков и запах ее легкого пота, похожий на винный уксус, исходящий прямо из темной глубины подмышек, дразнил нозд-ри. Тугая складка мышц на ее животе четко обрисовывала мягкость лонного треугольника, а руки с чуть вывернутыми кистями, не каса-лись его головы, а только всколыхнули воздух, жаркими, ароматными волнами, от которых трудно было вздохнуть… Внезапно он почувст-вовал, как что то жгуче и остро пульсировало в ямке правого бедра и плоть его стала твердой, как камень.. Чертыхаясь про себя, он протя-нул руки к Маргарите, намереваясь притянуть, прижать ее к себе, об-нять, не отпуская ни на миг, но она внезапно выскользнула из его пот-ных рук, и смех ее рассыпался приглушенным эхом, будто камни, скользящие по верху пещеры, стирающиеся в песок под чьими то но-гами.. Он открыл глаза. В мягкую, мрачную прохладу пещеры вполза-ла серость рассвета Пытаясь пошевелиться и вытянуть ноги он вдруг с ужасом обнаружил, что его руки стянуты за спиной тонким шнуром просмоленной бечевы. Ноги были свободны, но повыше лодыжки что то нестерпимо горело, распространяя вокруг запах винного уксуса и раскаленного железа.
     Где то за его головой чуть слышно потрескивал костер и слышался гортанный, скрипучий, как песок, говор, перебиваемый, как ему пока-залось, невероятной здесь, в этом месте, россыпью заливистого жен-ского смеха..
     "Маргарита?! Откуда она тут?!" – холодея изнутри до самых кон-чиков пальцев ног, подумал он, пытаясь неловко повернуться на бок, и хоть немного расправить затекшую спину в насквозь промокшей камуфляжной куртке. И тотчас скорчился от сильного и резкого пинка в живот.
     - А, проснулся, неверный, русская собака! И не тявкнет, шакал, смотри – ка ты! - Чернобородый пуштун , в беловато – серой запы-ленной в чалме, с ясными и холодными глазами змеи и ястребиным профилем, резко покачал головой, низко склоняясь к нему, и ощупы-вая жилистыми, холодными как у мертвеца, пальцами, укушенную вчера гюрзой ногу.
     - Опухоль спала. Сможет идти.. Фирюза, не зря ты за нами увяза-лась, шайтанское твое отродье… Помогло снадобье. Азар – Хамат - бей возблагодарит Аллаха за то, что мы шурави – командира отыска-ли: за него большой выкуп дать должны, не меньше семи вьючных мулов и пяти ишаков .. Хорошо я тебя замуж выдам, не бойся! Все женихи твои будут…
     Фигура, закутанная в бежевый чаршаф, с узкими прорезями для глаз, блеснув двумя рядами жемчужных зубов, проворно и гибко склонилась над жарким пятном костра и на лежащего в углу пленного тотчас же пахнуло дымным ароматом какого то степного травяного варева, смешанного с запахом пшена и лепешки, прожаренной на камнях.. И только сейчас, внезапно, остро, ясно, холодно он понял, как голоден.. По звериному, до смертной тоски...
     .
     …Она, казалось, надвигалась прямо на него, высоко подняв руки, сплетая кисти в пленительном, возбуждающем жесте… Бедра ее, об-тянутые мягкой, летящей, полупрозрачной тканью, слегка покачива-лись в такт упругой, звенящей музыке, что лилась откуда то с потолка, из вентиляционных отверстий, из матовых шаров свечей, мерцающих в разных углах огромного зала, устланного мягким персидским ковром с разбросанными кругом подушками и валиками. Он сидел на одной из подушек и, не отрываясь, смотрел на нее… Она шла к нему, упруго, покачивая бедрами, не сжимая пальцы ступней, двигаясь так свободно, будто была летящей стрелой или птицей, свободно парящей в небе…. Ступни.. Почему он смотрел на ее ступни, маленькие, изящные, покрытые загаром, непонятно откуда взявшемся - осенью, в этом слякотно – сером городке, осеняющем все вокруг то серовато – пе-пельным занавесом пыли, то полупрозрачной сетью дождей? Он не мог понять, почему именно ступни притягивали к себе его взгляд: слегка припухлые, с родинкой на косточке. Родинка большая, как плод вишневый, на ней едва заметен волосок….. Ему вдруг захотелось прикоснуться к ней, погладить слегка, незаметным движением паль-цев… Она бархатистая на ощупь, как и вся ее кожа. Кожа, вобравшая в себя аромат жасмина или сирени. От нее пахло часто именно вот так – холодно, дразняще, напряженно или - пряно. Настороженно. Когда он шел рядом с нею, ему невольно всегда хотелось выпрямить спину. Как леопарду, стерегущему добычу….
     2.
     …Она шла прямо на него, покачивая бедрами, дразня неуловимой, скользящей линией, прочерченной в воздухе плечами, окутанными полупрозрачной тканью, держа в руках неизвестно откуда взявшийся, крохотный, сверкающий шар, наполненный водой. Казалось, он ис-крился, дрожал в мягком сиянии свечей, но, ни капли жидкости, свер-кающей, как серебро или расплавленная ртуть, не выплеснулось в гус-той ворс ковра. В воде мягкой золотистой искрой металось, дышало, трепетало, что то живое, крохотное. Прищурившись, он разглядел на дне сосуда малька вуалехвоста..
     - "Чудачка! – Нервно дернул бровью. И невольно усмехнулся:
     Все такая же.. Непредсказуемая. Неужели это она?!"
     Танцовщица внезапно остановилась в полуметре от него, чуть за-мерла, как волна на прибрежном песке, а потом снова продолжила свои плавно – дразнящие, размеренные движения.
     Скользящий вихрь ткани, газового чаршафа, душистых масел, при-тираний и, непонятной, мучительной, дразнящей свежести… Их раз-делял только стоявший на полу крохотный стеклянный шар с золотой рыбкой внутри.
     Он поморщился, потер пальцами висок. Черная полумаска мешала, затрудняла дыхание, хотелось сорвать ее… Он вдруг ощутил, как му-чительно дернулось под плотной тканью маски левое веко, набухла на виске и шее жила, и заломило в затылке. Жар, копившийся где то в паху, около пупочной ямки, предательски разлился по всему телу, ожег щеки. Ямка у горла забилась сильнее, испуганным птенцом, вы-павшим из гнезда. Когда он заговорил, то кровь, казалось ему, кипела в самом его голосе, клокотала у сердца, била в лопатки, замедляя стук сердца.
     - Ты кто? Я знаю тебя?
     Танцовщица чуть качнула головой, продолжая двигаться. Нежно, дразняще шуршала ткань, не скрывающая, а напротив, обнажающая своим легким покровом все нежные изгибы ее тела. Оно было знако-мым - до боли. До такой ясной и холодной боли, что хотелось зажму-рить глаза… Нестерпимо, жгуче, ломило висок и пульсировало левое веко.
     - Маргарита, ты?! Это - ты?! - Он осторожно протянул руку, пыта-ясь схватить пальцами, скользящее облако, колышущееся в полуметре от него.
     - Нет. - Ясный, резкий шепот властно остановил его.-من دست نزنید اشتباه! ! – Он опять дернул бровью.- Маргарита не забыла фраз на дари. Даже придыхание было таким, каким нужно: жестким, как скрипящий песок под ветром - самум… Он отшатнулся невольно, и воспоминания снова нахлынули на него, сжимая в кольце боли пуль-сирующий висок, лишая голоса и желаний….,
     3.
     ….Фирюза приходила к нему почти каждую ночь. Проскальзывала прохладной тенью между дувалов, обмазанных глиной кошар: некази-стых строений, наполненных резким запахом шерсти, навоза и несве-жей соломы.. Чуть в стороне от кошар кренился вбок маленький до-мик овчара, скорее, и не домик, а глиняная нора с саксаульной кры-шей, с отхожей дырой в углу, слева от двери. Тандыр прокоптил все стены этого грубого жилища, в котором дым и клопы, величиной с медный пятак, были полновластными хозяевами, в отличие от него. Он здесь был только пленником … Неуклюжим, нервным, со сбитыми от ежедневного хождения по камням и колючкам, ногами, с грубо об-ритой головой в порезах и с распухшими от холодной воды руками, из которых то и дело вываливалось все подряд: ведро, глиняная миска с остатками бурды из пшена и вонючего бараньего курдюка, кукуруз-ный початок, лист бумаги и изгрызанная на конце зубами шариковая ручка. Палочки стержней в ней все время плавились на солнце, пачка-ли руки. Отмыть пальцы потом было невозможно. По вечерам Фархад - Измаил – бей, сердито морща нос, входил в глиняный шар, раска-ленный дневным долгим зноем, нервно пиная сапогом слежавшиеся пучки сухой травы, которыми пленник пытался отбить неприятный запах и дымный чад. Длинными, холодными пальцами Фархад - бей выхватывал лежащие на высоком деревянном помосте около колен пленника широкие листы чертежной или разлинованной в строку бу-маги , презрительно щуря ясно – зеленые, злые глаза, с желтым, по - кошачьи узким на свету зрачком, шипел, как разъяренная жаждой кобра: _____________________________
     - Ну, что ты тут еще наплел, русская собака? Дай сюда! Смотри, Ахмад – бей с нас голову снимет вместе с плечами, спутай ты хоть один слог дари с этого листа… Он брал его за подбородок, пристально смотрел в глаза, до боли вытягивая шею вверх, потом резко отнимал руку, награждая сочной оплеухой. - Почему ты учил дари, русская со-бака? А ну признавайся! Зачем он был тебе нужен? На дари говорят только шахи и визири, поэты и врачи, а ты кто? Русский шурави, грязная свинья, пожиратель змей. Лучше бы ты вспомнил сколько вертолетов и гранатометов еще есть на вашем ср*** ом посту… Жаль, что мы не смогли прошлый раз забросать его фугасами, стервятникам и грифам явно пришлось бы по вкусу паленое русское мясо. Только один фугас попал на крышу и разорвался потом в руках твоего това-рища.. .. Так мне говорили. Ему разворотило все лицо…Дурак, он по-лез на крышу, снять фугас, спасти остальных. Наш снайпер даже не стал тратить на него пулю… Мина разорвалась в его руках через пол-часа. Безмозглая собака, он сам нашел свою смерть. Храбрый безумец.
     - У нас таких много.- Негромко пробормотал он, снизу вверх глядя на узкое, по восточному, породистое лицо Фархад – бея… Глаза его, зелено – холодные, ясные, как трава на лугах в июне, и мучительно похожие на глаза Фирюзы, томили его, притягивали, завораживали. – Всех не перебьете!
     Фархад – бей смачно сплюнул, тщательно растер плевок носком са-пога и, ткнув им пленника в живот, спокойно наклонился к помосту, чтобы поднять с него разлетевшееся листы, исписанные твердой, при-чудливой вязью древнего языка мудрецов.
     - Ты пришел на чужую землю. Как вор. Посягнул на чужой порядок. За это ты заслуживаешь смерти.
     - Что ты называешь порядком? – прохрипел пленник, приподнима-ясь с помоста – Караваны с кокаином, оружием и долларами? У твоего народа нет воды, дети едва доживают до трех лет, а чудом достигшие тридцати осеней парни едва знают грамоту, их могут продать в рабст-во, как овец…
     -Это их удел. В книге Судеб имеет право писать лишь Всемогущий Аллах.
     - Да. Аллах. И еще - ты, зеленоглазый, криворукий палач! – кривясь усмехался пленник, в ту же секунду сплевывая разбитыми губами, сгусток темной крови на пыльную солому..
     - А ты - щенок русской суки… И не пачкай зря бумаги. Думаешь, так просто здесь достать миллиметровку? Черти, собака, чтоб к вечеру готово было…Ахмед – бей хочет точно знать, каков изнутри ваш бро-невик, так что рисуй, шурави , рисуй, а то спину до жил кроветворных располосую и солью еще припудрю.
     - Можешь сразу убить. Так легче. - Пленник опять кривился в щер-батой усмешке, по солнечным теням на полу медленно и ясно пред-вкушая исход дня и тепло легких пальцев Фирюзы на ноющей от па-лящего солнца и побоев коже…
     4.
     Она приходила к нему каждую ночь… Ее горячие губы, прикасались к обожженной спине и пространство боли исчезало, словно рас-творялось в алеющем кровавой полоской на дне горизонта, закате, уже протягивающим пальцы к низко свисающим алмазам звезд . Выливая на ладонь из крохотного серебряного кумгана, висящего на поясе, капли резковато душистой мази зеленовато черного цвета она ос-торожно скользила кончиками пальцев по скату его плеч, шеи, на ко-торой то и дело, синела или багровела, вздуваясь, жила.
     - Какой ты жесткий, шурави! – усмехалась она, повторяя пальцами контур его губ, и раздирая на мелкие лоскуты прозрачную ткань чар-шафа. – Как будто из воловьей кожи делали тебя. Кнут моего отца не подарит тебе смерти, не обольщайся.
     - Откуда ты знаешь? – Он отодвигался от нее, изумляясь, с сожале-нием выпуская из расщелин ладони мягкую сладость ее грудей или жар тайных складок упругих бедер.
     - Ты умрешь от руки женщины, в чьем взгляде есть зеленая искра, шурави! Она сильнее меня. Она сожгла твое сердце.. До углей… Мне жаль тебя! - Фирюза, дразня его жаром тела, зажала меж бедер его ла-донь.. – Сжимай сильнее, не бойся. Чем сладостнее мужчина познает женщину, тем больше его страсть к ней.
     - И тем сильнее власть Женщины над ним… Усмехаясь, зло и нерв-но, он осторожно коснулся жестким пальцем ее влажного и жаркого лона..- Если твой отец узнает о нас, он убьет меня…
     - Нет. – Фирюза покачала головой, лениво усмехнувшись. – Это ме-ня забьют камнями. Как испорченную неверным. Тебя отец отпуска-ет… По распоряжению Ахмед - бея. Он хочет, чтобы ты шел к своим. Сказал, что бежал из плена. Ваш отряд переводят. После того, как русские потеряли четверть состава, вас перебросят на другую точку… Вчера над ущельем дрожали две черных птицы с винтами, и пули из их брюха подняли пыль на тропах гор.. Сеид, брат Джамиля, был ранен в ногу. Я сама вытаскивала из его икры пулю. Что искали здесь русские? Кому мстили? Черная птица летела так низко, что Сеид смог разобрать шакальи слова, что слетали с языка, дергающего рычаги за стеклом… Они искали тебя?
     Он пожал плечом и тотчас же поморщился от боли.- Да нет! Не та-кая уж я драгоценность, чтобы меня искать… Просто - разведка… Разведка на местности. Легким боем.
     - Брось, неверный! Тебя Ахмед – бей оценил в десять рубинов в мизинный палец толщиной.. Что ты перевел для него в этих свитках на древнем, сухом, как песок, дари?
     - Не помню. Что – то о минарете, затерянном в песках Герата. В башне минарета, в восьмиугольных квадратах пола шерифе* , спрятан сундучок с золотыми драхмами времен какого то там средневекового султана Селима… Или даже самого персидского царя Дария… На это сокровище можно купить и накормить всю провинцию Герат и поста-вить на площади баню из белого мрамора. Но твой отец предпочтет взять за древнее золото у грязных торговцев зельем гашиш и опий, разбавив его АКМ и ржавыми гранатометами.
     - Как сладко ты поешь, шурави! - Фирюза томно потянулась в его руках, поежилась. Свернулась змеиным, легким клубочком…- Как со-ловей в садах сказочного Гюлистана. Волшебство "Тысяча и одной ночи" не так чарует, как твой рассказ…
     Он досадливо стряхнул со своей шеи ее цепкие руки, отодвинув-шись на самый край помоста и убирая с мизинца ее ноги краснолапого паука .
     - Не нравится, не слушай! Это - не выдумка. Я лишь прочел в свитке то, что написано древней вязью. Своего не прибавил. Звезды блед-неют. Скоро рассвет. Тебе пора идти.
     -Уйду, не гони! – Фирюза лениво дернула плечом и коротко рас-смеялась. Отец говорил, что на сокровище султана Селима кровь пяти родов и десяти племен.
     - Больше. Гораздо больше – возразил он тихо. - Твой отец явно не дружит с великой наукой Аль - Фараби …
     - Она ему не нужна. Он постиг науку убивать. Она сильнее всех ос-тальных – Фирюза проворно вскочила с помоста, вытянула тонкие кисти рук над головой и принялась обматывать лоскуты ткани вокруг своего легкого, упругого тела. Скользнув узкой ладонью по краю щи-колотки, скрытой шальварами, она сунула в его руку, что – то остро - прохладное..
     - Держи. Спрячь хорошенько. Уйдешь, пригодится. И своим не по-казывай – отнимут.
     Он изумленно уставился на свою ладонь. В свете сальной плошки в его грязной глиняной норе зачаровано мерцал гранями длинный стер-жень рубина, толщиной в палец.
     *- Где ты взяла это? Зачем, Фирюза? Я не смогу… - Он запнулся на полуслове.
     Девушка махнула узкой ладонью, словно черпнула воды.
     - Отец велел отдать тебе. Сказал, что на это ты сможешь начать другую жизнь…. Ты - сумеешь. Он легко поместится за щекой, если тебя станут обыскивать. А пока - брось его в свою фляжку со спиртом, факир, пожиратель змей. - Она поморщилась и легкой тенью вы-скользнула за дверь, впустив в узкую щель тугую прохладу рассвета, в котором тонули крупные бриллианты звезд, неспешно обжигая вязкий песок и тени юрких, ползучих насекомых на нем тонкими и жесткими иглами далеких, холодных лучей…
    
    
     … Он смотрел на нее сверху вниз, прищурив глаза и вздернув ле-вую бровь. Она точно знала это, хотя в комнате было темно, рассеян-ный свет потолочных матовых ламп неспешно скользил по стенам, тонул в ворсе ковров, мягкости подушек, в округлостях низкой араб-ской мебели, не давая возможности разглядеть детали и черты, скра-дывая и смазывая абрисы и контуры, их узнаваемость и чужесть… Горькую чужесть.
     Она проглотила комок в горле, нервно сцепив гибкие руки за спи-ной. Легкий порыв ветра тотчас же окутал невесомую газовую ткань на плечах, разгладил складки шальвар…
     Она сразу узнала же его, этот прищур. В нем больше не было на-смешливой, ласкающей нежности, волнующей и словно - приподни-мающей над всем.. Сухой, стальной.. "Как пуля, застрявшая в стволе "ТТ" - Машинально подумала она про себя .- У каракала* (*степная рысь) глаза и то - мягче. Впрочем, я никогда не видела каракала перед смертельным прыжком!" – Маргарита одернула себя тотчас же, об-лизнув пересохшие губы кончиком языка. И твердо произнесла, отде-ляя слова друг от друга, словно боялась, что они - тоже исчезнут в об-манчивой мягкости и полутьме комнаты
     - Мне сказали, что ты хотел меня видеть перед второй частью. За-чем? Не понравился тебе танец? Но что суровый воин может понимать в грации движений? Ты несправедлив ко мне, Кадахар! _ Она на-смешливо цокнула языком: – Ведь тебя теперь зовут - Кадахар, не так ли?
     - А тебя все еще зовут - Маргарита. Как и прежде, когда то. – Он властно взял ее за запястье, и потянул вниз, к подушкам, разбросан-ным на ковре. Она гибко скрестила ноги, сминая шелк легкостью тела.
     Ее глаза оказались на уровне его глаз: сухих, холодных, злых и горьких, как полынный, измятый чад степного костра.
     - Мое имя от рождения. – Она слегка приподняла левое плечо. – Не собираюсь его менять.
     - Жаль. Я бы называл тебя - Фирюза – гюли. Бирюзовый цветок. – И твоя судьба переменилась бы с этим именем. Полностью. – Он протя-нул руку и слегка коснулся длинным холодным пальцем ее подбород-ка.
     – Захочешь - только моргни.
     - Спасибо на добром слове, господин! _ Маргарита отвела его руку от своего лица, стараясь не смотреть на сизые очертания расплывшей-ся по запястью татуировки, что проглянула из манжет свободной со-рочки черного шелка. – Чего еще ты желаешь?
     -Я бы сказал, да вижу – лишним все это будет. Не напрягайся, кра-савица. Ты, и вправду, похожа на самку сагака*. (*вид горного тигра) Вот - вот мне горло перегрызешь.
     -Нет, я бы не рискнула! – Маргарита внезапно устало усмехнулась и вытянула кисти рук над головой, слегка потряхивая ими.
     - Охраны испугалась? – Он с интересом, вызывающе посмотрел на нее.
     - Нет. - Спокойно и холодно ответила она. Охрана твоя меня не страшит. Просто жизнь свою ценю больше, чем твою пулю. Или что ты там мне приготовил? – Она опять насмешливо приподняла плечо.
     - Почему ты не отдала икону моему человеку, как тебе было сказа-но? Зачем противилась? – хриплым осипшим голосом спросил он, дотрагиваясь рукой до чаршафа* (*Здесь имеется ввиду верхняя часть покрывала в мусульманском костюме женщины) на ее голове.
     - Я не отдаю фамильных реликвий первому встречному. Да еще с ножом в кармане. Я что, убила его? Он жив?
     - На сто третьем километре, гниет вторую неделю во рву для без-домных. Не бойся, никто не видел тебя с ним рядом.
     - Я уже лет двадцать как ничего не боюсь, Кадахар. Не хвалюсь, но это - правда. – Так я его убила?
     -- Не обольщайся. Даже у зрелой самки сагака удар всегда слабее. Нашлось, кому подарить ему последний вздох. Чтобы не болтал лиш-нее о женщине в сиреневом шарфе, со взглядом и хваткой гюрзы…
     - Кое - кто называет меня сиреневым ангелом. - Маргарита нервно закусила губу и внезапно улыбнулась.
     - А, эта… - Его рука нервно сжалась в кулак. -Дуреха - бабка, божий одуванчик, что с нее взять? Сеид – мюрза пошел было за нею, да не стал рук марать… Она сама скоро к Аллаху за пазуху упорхнет, а Се-ид еще хочет с чистой совестью десяток другой намазов перед закатом солнца прочесть.
     - Это после того, как он мужу моему голову проломил бутылкой, и крест в ризнице порушил? Смотрю я, Кадахар, фаххады (* вид горного барса, тигра. - афганск.) твои, смелы, как смертники, ни Аллаха, ни пророка, ни шайтана не боятся..
     -Когда Сеид - мюрза из плена бежал, свои его приняли, но на пер-вом же допросе избили так, что правая нога сделалась на два санти-метра короче, И оглох он на пару месяцев. Это было двадцать лет на-зад. С тех пор он тоже никого не боится. Совестно бояться. А про крест в ризнице тебе бабка Зина проболталась? – насмешливо протя-нул он, сузив глаза. –Шайтанское отродье, суккуб! Шнура шелкового на нее жалко!
     - Не трогай Ерофеиху, Кадахар! – Не смей! – Маргарита нервно глотнула, уставившись на черную маску собеседника. – Гореть тебе синим пламенем в аду за нее.
     - Не верю я ни в ад, ни в рай, милая! Рай для меня кончился с той самой минуты, как бедра твои сомкнулись перед моим взором, на бе-регу реки, а ад я видел там, на песках Кандагара , в пыли и смерче от пуль, что падали на землю вместе с большими звездами, когда я бежал в сторону Герата .
     - В сторону Герата? – ошеломленно прошептала Маргарита. – За-чем? Разве ты не вернулся к своим?
     - Они убили бы меня так же, как хотел Фархад – Измаил - бей убить меня все двадцать восемь дней моего плена, красавица.
     - Почему? Ведь за тебя дали выкуп, ты сам рассказывал мне.- Мар-гарита смотрела на него расширенными от удивления глазами, боясь шелохнуться
     Я прочел древний свиток султана Селима. Я знал, что его сокровища пахнут пылью старого гератского минарета. Я нашел этот минарет И еще - я знал, на каком сгибе локтя и под каким соском груди таится родинка на теле любимой дочери Фархад - бея. Я многое знал, Фирюза – гюли, и этого Фархад - бей простить мне не мог, ведь зная все , я, русский шакал, был сильнее его,афганского сагака, в сто раз.. А выкупа за меня не дали… Некому было.
     Я сам пришел в миссию русского посольства в Кабуле, с подправ-ленными документами, на имя переводчика дари от секретного рус-ского военного представительства в Пешаваре… Меня приняли с рас-простертыми объятиями, откармливали и лечили две недели, приста-вили к ордену, и отправили на родину, как только представилась воз-можность.
     - Они верили тебе? Но как ты сумел провести их? Как? - Сдавленно прошептала Маргарита.
     - Им выгодно было лукавить со мною. Они знали, что я говорю им не всю правду, но после того, как со мною побеседовал человек в се-ром, приехавший из столицы, был отправлен запрос в Кабул, и меня приказали не трогать… Наверное, так проще. Ведь я не был слепым и видел многое: людей в черной камуфляжной форме, без опознава-тельных знаков, выпадающих на стропах из черного брюха вертолетов прямо на крышу дома Фархад - бея, тюки с белым порошком, которые они поднимали вверх по винтовой лестнице и узким горным тропам, исчезая бесследно в ночи…
     Они молчали или говорили по - английски, свистящим шепотом. Как будто змеи, высовывая жала, шелестели в ночи, выбалтывая тайны сухому, горячему песку… Но иногда, сквозь извилистый ряд анг-лийских слов, прорывались, протискивались русские фразы: то смач-ные, черные, ершистые,то - протяжно тоскливые… Но я предпочитал думать на дари. И вспоминать – тоже на дари.
     - Вспоминать? Что вспоминать? Прошлое? - Маргарита поморщи-лась, коснулась пальцами правого виска, и браслеты на ее запястьях легко зазвенели. – Ты разве не боялся увязнуть в нем, как в песке?
     - В песке? Он пожал плечами. – Вся жизнь – песок. Все мгновения уходят туда, будто водяные капли, не оставляя следов. Только смерть или предательство дарят едва заметный отпечаток Вечности. Но и он легко сдувается ветрами.
     - А Любовь? Что дарит любовь?
     Он пожал плечами и легко поднялся с подушек, вытянувшись и ступая, неслышно и мягко, как пантера. – Любовь? Это сжигающий самум. Она ничего не может подарить. Лишь опаляет твою душу дот-ла. Или сжимает, высушивает, как ослиную шкуру, не оставляя про-странства для вздоха.
     Он встряхнулся, втянул голову в плечи. Пересек мягкими шагами угол комнаты, открыл один из ящиков низкого инкрустированного столика. Небрежно вынутая оттуда пачка стодолларовых купюр, вы-скользнула из его пальцев, веером рассыпалась по ворсу ковра со сложным гюмратским орнаментом.
     - Возьми. – негромко бросил он. – Это - первая часть. Вторую полу-чишь после … Я уже распорядился. Или тебе нужен чек?
     - Ничего мне не нужно было бы от тебя, Кадахар. Никогда, поверь! – Маргарита зябко обхватила пальцами локти.. Если бы…
     -Если бы ты не предала меня тогда, двадцать лет назад – Внезапно и резко перебил он ее. Злобная усмешка тонула в густоте черной маски, но она ощущала ее явственно, словно дерзкий ожог, удар молнии, вдруг поразивший ее саму, как ствол дерева, одиноко стоящий в поле.
     - У тебя мания величия, Кадахар? - Нервно протянула Маргарита. – Ты - это не вся моя жизнь, понимаешь? Не вся.
     - Но если бы ты не вышла замуж за этого слизняка Воротынского, а дождалась бы меня, то все было бы иначе..
     - Не намного иначе, Кадахар- спокойно возразила Маргарита. – Я все равно была бы заложницей. Чужих желаний, капризов, прихотей. Твоих ли, Николая ли – какая разница…? Мне надо было кормить ба-бушку, ухаживать за сыном, содержать дом. Тебя не было рядом, мне сказали, что ты погиб в Кандагарских песках или на перевалах Саланга. Они ничего не знали точно и сами. Сказали, чтобы не ждала. Да еще отобрали те твои письма, которые ты успел написать мне… У меня ничего не осталось от тебя, кроме..- Маргарита глухо кашлянула и умолкла…
     - Кроме? – Он поднял голову и внимательно посмотрел на нее.- Что ты хочешь сказать?
     - Кроме тяги к танцу. Читая мне сказки и легенды наречия дари из той старой книги, помнишь, с шелковыми закладками, ты заронил в меня искру любопытства к тайной жизни одалисок Востока. Я стала танцевать. Много танцевать. По ночам, чтобы не плакать от отчаяния, днем, чтобы забыть твое лицо, звук твоего голоса. Чтобы не думать о том, что могло бы быть с нами, если бы.
     - Если бы - не бывает – Резко перебил он ее. – Ты знаешь.
     - Да. – Она согласно кивнула. - Есть только то, что есть.- Шелковый сквозняк легким дуновением змеисто колыхнулся где то у его ног. – Тогда – не противоречь себе. Убери деньги, Кадахар. Мне они не нужны. Я никогда не взяла бы их от мужчины, которого теперь прези-раю с такой же силой, с которой когда то любила…
     Дверь не закрылась за нею. Пряный, тягуче – сладковатый запах ро-зовой айвы и жасмина на мгновение окутал комнату проплывая мимо его щеки. Он нервно дернул бровью, сжал правую руку в кулак и за-крыл глаза, нервно толкнув левой ладонью полулткрытый ящик стола, так что тот жалобно скрипнул, словно ветка саксаула под горячим по-целуем самума. Самумм…. Почему он все время вспоминает о нем? Почему?
    
     _________________________
    Самум…. Опять этот проклятый самум! Он приподнял голову и снова ощутил во рту сухой, неприятный вкус… Песок под ним был, когда то, камнями.. перетертыми столетиями.. Столетий было так много, что он не помнил их.. Лишь во сне они мелькали, как стрелы. Или - как вспышки молний. В свете этих вспышек ему запомнилось лишь лицо, которое меняло черты…
    Лицо скрывалось в тонкой пелене чаршафа, но было странно похо-жим, то на лик Клеопатры, то на немигающий, застывший в раскра-шенной глине, образ царицы Нефертити, то на тонкую насмешли-вость и холодность Джоконды. Века осыпались перед ним песочным сном, ускользающим, болезненным, приближая и отдаляя нечто мно-голикое, единственно родное и узнаваемое. Маргарита была повсюду. Даже у горячего самума был вкус Маргариты. Запах Маргариты. Ее нетерпеливая терпкость. Нежная горечь. Насмешливая сладость… Он поднял голову. Вокруг царила давящая тишина южной ночи с круп-ными звездами, что падали в белый, скрипучий песок, цеплялись за ветви саксаула, обжигали волосы на его голове. Голова странно и мерно гудела, будто он выпил кумгана два липкого вина. Но он не пил. Он просто бежал, шел или полз по этим нескончаемым пескам. В тени скал, дрожа по ночам от ледяного ветра, а днем - изнывая от жара, пеленавшего его в плотный кокон удушья… Редкие кишлаки он старался обходить стороной. Лишь прыжками матерого сагака* (* горный тигр, разновидность барса) бесшумно крался по ночам к ямам – куддукам* (*куддук – арабск, фарси, тюркс. – колодец) с пресной водой, плескал в лицо ее мутной затхлостью, сплевывал в песок вкус черепашьих яиц и жареных гюрз, и снова брел в ту сторону, где виднелись очертания гор. То прохладные и острые - до ясной резкости в зрачке, то – призрачные, как марево, в тягучем покрывале дневного, изнуряющего жара…
     …В какой то из дней – он потерял счет, в какой именно – за его спи-ной остался Герат с шумным базаром, лаем собак, птичьими хриплы-ми вскриками, плачем ребятни, стонами ишаков и стройными силу-этами в чадрах и чаршафах, набирающих волу в кумганы и бурдюки возле сыпучих, мутных арыков, Или же - терпеливо сидящих на кор-точках возле осыпающихся глиняных тандыров. Запах лепешек из тонкого теста мучил его несказанно, до боли в желудке и спазмов в горле. Но он - не останавливался, шел прочь, не оглядываясь, прикрыв слезящиеся от песка веки рукой, бежал, по - шакальи, и со щиколоток его сыпался песок…
    " Все, как у странствующего дервиша!" - Кривя растрескавшиеся губы в мучительной ухмылке, думал он. Но времена дервишей давно прошли.. На окраине Герата он увидел брошенную базуку – гранато-мет с пробитым номером советской военной части, оседланный чу-мазой босоногой ребятней, визжащей хрипло и самозабвенно.
    Не удержался, поманил темным от пыли и песка пальцем одного из мальчишек, воинственно размахивающего веткой саксаула. Тот не бросил свое оружие, озираясь на друзей, поволок за собою, чертя су-хим деревцем змеиный след на песке.
    - Давно шурави отсюда ушли? – отрывисто выдохнул беглец на да-ри, прикрывая глаза рукой от слепящего солнца. Тень его удлинилась на полуденном песке, казалось уродливо длинной, тоже - змеистой, рядом с мальчишечьей, короткой.
    - Тебе это зачем знать? – с хриплым присвистом огрызнулся маль-чишка, по цыплячьи вытянув шею. – Ты кто? Откуда идешь, чужак?
    - Фархад - Измаил – бей послал меня в Герат… Мне нужно найти его друга, Ахмада. Не знаешь такого? – Не моргая, он уставился на маль-чишку. – Я передать кое - что должен…
    - Ахмада не знаю… Никого не знаю… - Мальчишка цокнул языком.- Спроси – ка ты бродячего пса. Он лучше знает, чем я… Вы с ним – собратья. - И, хрипло рассмеявшись, мальчишка помчался обратно к орущим и визжащим друзьям, оседлавшим базуку, как коня, на пол-ном скаку…
    - Эй, озорник, постой – ка! Пса то я порасспрошу, но лучше уж ты мне скажи, далеко еще отсюда до старого минарета?
    - Если пойдешь прямо, лицом на солнце, то будешь идти полдня. Ес-ли побежишь, то достигнешь цели до заката… Зачем тебе минарет, дервиш?
    - На мне много греха. – Усмехнулся он. – Хочу намазы совершить. В тишине. Воззвать к Всевышнему, чтобы никто не помешал.
    - А!- Разочаровано протянул мальчишка. – Я думал, ты за сокрови-щами бежишь к минарету. Как все.
    - А что, многие туда бегут? – Он прищурился. Невыносимо слезились глаза.
    - Бегут. – Мальчишка лениво осклабился, прикрыв веки. - Но ничего не находят. Там нет воды и много змей… Пустота… В башне минаре-та, на азанче*(* круглая площадка на минарете. Используется муэдзи-ном для призыва к молитве. - Автор), живет шайтан. По ночам он ле-тает вокруг. Охраняет, то, что ему поручено Джебраилом. Сокровища султана Селима..
    - Селим жил лет шестьсот назад! – Живо перебил он мальчишку. - Все его сокровища давно рассыпались в прах. Не корми ты меня сказками! Лучше принеси воды, хоть немного!
    - Если воду из медного кумгана* ( *кувшин) разлить по каплям и да-вать каждому просящему, она иссякнет быстрее, чем луч солнца кос-нется моей щеки или прежде, чем я моргну. – Насмешливо протянул маленький озорник сквозь зубы.-
    - Стоит ли тратить время, дервиш? В трехстах шагах от минарета на восток скрипит на ветру черный куст саксаула. Под ним белый ка-мень. Он прикрывает старый куддук. На дне его есть вода. Напьешь-ся, если ты мудр, как все дервиши… - И мальчишка с громким сме-хом помчался прочь, глубоко врываясь ступнями в обжигающую пыль и рисуя черным, сухим саксаулом гюрзовые, замысловатые, тя-гучие петли на песке.
    - Черт! – Выругался он про себя. – Зачем я иду туда?… Может быть, там уже ничего не осталось, и лишь самум играет тысячами песчинок, побелевших от солнца и ветра, ласкает их горячим дыханием…..
    
    … Она резко, порывисто встала и подошла к окну. Холодная, зеленая звезда, словно слеза, дрожала в густоте черного ноябрьского неба, не пропускавшего сквозь себя рассвет. Маргарита коснулась ладонью рамы, и звезда, скользкой, зеленою лягушкою, тотчас, словно высоко прыгнула, обжигая лучами ее пальцы и кожу. Прыгнула и - вжалась в ладони, став маленькой меткой – родимым пятном, царапиной, нитью тонких, вздутых каппиляров… Маргарита пристально смотрела на ладонь, и не почувствовала тепла рук Филиппа, обнявшего ее сзади, обхватившего руками, в попытке не то удержать, не то - защитить…
    - У тебя сейчас такое лицо… Опрокинутое. Будто - сорвешься, вверх, в окно, исчезнешь, не успею тебя поймать! – Шепнул он, касаясь гу-бами ее уха. – Где ты витаешь? Мне там нет места?
    - Хочется сорваться, знаешь… И - все забыть. – Изящным жестом, не поворачивая головы, она коснулась пальцами его подбородка, лег-ко, нежно поглаживая. И вся как то моментально - подтянулась, прогнулась, как звучащая струна скрипки или гитары. Стала выше.
    Освободившись из кольца объятий Лаврова незаметным, гибким, уп-ругим движением, она отошла к зеркальной стене, и как то, едва каса-ясь поручня станка, резко вытянула ногу, прикоснувшись ею под прямым углом к голове. Несколько раз она резко и упруго, так что в комнате свистел легкий, словно бы согретый лучами луны и зеленой звезды, ветер, взмахнула выпрямленной ногой с оттянутым носком, потом сменила позицию, прогнув спину. Угол касания тотчас обрисо-вался изящным attitude, затем – арабеском. Она поворачивалась на слегка вывернутом носке, стопе внешне, казалось, почти без усилия. От легкого сквозняка на окне мерно качалась золотисто - вишневая бабочка, цепляясь за муар портьер упругим металлическим усиком…
    - Ну, у тебя и растяжка, Рита! - восхищенно протянул Лавров, на-блюдая за нею из эркера окна, и едва заметно, нервно касаясь паль-цами подбородка. Именно в том месте, где недавно скользила ее ла-донь. – В твоем возрасте!
    - Мне сорок шесть. Я все еще танцую. Это - моя профессия. Мне нельзя терять форму. – Голос Маргариты не выражал абсолютно ни-чего, он был холоден, монотонен. – Плисецкая в свои почти девяно-сто все еще изредка дает концерты. А мне только сорок шесть. Что тебя удивляет? – Она сняла с поручня мягкую салфетку, отерла ею лицо, промокнула лоб - Ты хотел бы, чтобы я сказала иначе: "Уже со-рок шесть"?
     - Нет. Почему? – он пожал плечами, втянул в них голову. Меня инте-ресует иное – почему тебе не спится, и ты у балетного станка в три часа ночи? Что тебя так тревожит? Бессонные ночи старят всех лет на шесть, имей в виду. А я - хирург. Но не косметолог. – Он улыбнулся.
    Она бросила полотенце на пол, подошла к нему, обняла и спрятала го-лову на его плече.
    - Я боюсь завтрашнего дня. Что он нам принесет? Если после операции Лиза так и не сможет говорить, что с нею станет?
    - Я научу ее рисовать, а ты - объясняться жестами. - Голос Лаврова зазвучал напряженно, но - глухо. - Риск есть в любой операции, пой-ми! Идем спать. Мне к десяти нужно быть в клинике.
    -Ты, пожалуйста, иди. Иди. – Она осторожно коснулась двумя паль-цами его щеки… Я еще тут немного побуду. Не спится мне. Приму душ и приду… У тебя на щеке щрам…
    - Это с детства. Неудачно прыгнул с дерева. – Он улыбнулся краеш-ком губ.
    - У него тоже были шрамы… И на щеке, и под лопаткой.. И на ногах.. След змеи ниже икры. …Змея его пощадила. Укус был неглубокий. Иначе бы он не выжил… Зачем он выжил, Филипп? - она говорила глухо, медленно, отделяя слог от слога, как сомнамбула. – Чтобы его убила я?
    - Милая, он был преступник. По его приказу убили твоего мужа. Едва не убили тебя саму, бабку Зинаиду. На счету его банды сотни грабе-жей и скрытых убийств, вымогательств и шантажа. Из – за таких, как он, наркодиллеров, погиб твой сын, осталась калекой Лиза. Этого - мало?!
    - Наркотики были и будут всегда. Это – огромные деньги, пойми, а Кадахар - всего лишь песчинка в этом бурлящем потоке, несущем нам варианты Судьбы и Смерти – вздохнула Маргарита, и гибко со-скользнула на пол, к ногам Лаврова.- Выбираем ли мы их? - Она по-жала плечами, прикрыв лицо ковшиками ладоней. – Мне уже и не ве-рится! Может быть, это Судьба выбирает нас? И мы должны нести ее рок?…
    - Какой рок, Рита? Что за чепуха? Мой отец был инженером, техна-рем, но свою судьбу врача я выбирал сам. Я всегда все выбирал сам. Мне давали свободу. Я выбрал профессию, друзей, жену, хобби, службу и даже собаку…Все пазлы своей судьбы. Сам собрал. И она сложилась так, как сложилась. В зависимости от моих усилий, воли, желаний. Никакого рока. – Он развел руками.
    - У тебя есть собака? Она подняла подбородок, кусая губы, словно хотела скрыть слезы.
     - Теперь нет. Была. Полгода назад Чар погиб… Машина. Так неле-по…. Вылетела на тротуар, задела правый бок ему. А у него печень слабая была. Возраст, две недели промаялся.. Не выходил я его… Ушел. Черный, с коричневыми переливами. Шерсть блестела, как масло. Умный, чертяка, был! - Филипп опустился на корточки рядом с Маргаритой, слегка потянул ее за руку, она почти упала лицом в его широкую грудь. И он стал качать ее, будто ребенка, тихо приговари-вая:
    - Знаешь, когда я приходил с работы, Чар приносил мне шлепанцы, всматривался своими глубокими, лунными зрачками в мое лицо, уга-дывал настроение, и начинал танцевать.
    - Танцевать?! Как это? – Ахнула Маргарита – Пёс? Что ты говоришь?!
    - Вот именно! – Лавров рассмеялся. Он отпрыгивал назад на всех че-тырех лапах, вилял хвостом, крутился вокруг своей оси, приподни-мался на задних лапах вверх, пытаясь лизнуть меня в нос, толкал ла-пами в грудь, бежал в гостиную, тыкал черным влажным носом в стереоустановку, часто получалось, музыка начинала оглушительно звучать в половине двенадцатого или в час, представь себе?! Однажды, наблюдая за тем, как Чар переставляя лапы, петляет по паркету, вертит хвостом, как ходят его холеные бока, я просто решил, что он танцует румбу… Обыкновенную собачью румбу. Он вовлек, буквально втащил меня тогда в комнату, и мы с ним бесились под латину Armikа и Сантаны до двух ночи. Хорошо, что квартира у меня - со звукоизоляцией. Если бы кто - то посмотрел на нас с ним тогда, ре-шил бы что мы, то есть, я - просто сумасшедшие! Но Чар, моя псина, мне за эти полтора часа, играючи, шутя, снял весь рабочий, хирурги-ческий стресс.- Лавров, легко, словно пушинку, поднял Маргариту на руки, намереваясь вынести свою ношу прочь из комнаты, наполненной звенящим, зеленым светом холодной огромной звезды за окном.
    - Мы с Кадахаром в тот, последний наш вечер, тоже танцевали …. – Маргарита, сцепив руки на шее Лаврова, смотрела ему прямо в лицо, голос ее стал хриплым, будто бы - прокуренным. – А потом… По-том….. Я подошла слишком близко к нему.. И его лицо тоже стало опрокинутым. Таким, словно контуры его проступили… Божий про-филь. Когда Создатель только мелом обводит контур, знаешь… Толь-ко абрис того, что будет… Он снова стал тем, что только может быть… На секунду. А потом… Филипп… потом он умер…. – Марга-рита нервно глотнула. – А Лихарев сказал мне – Она откинула челку со лба – Зачем ты несешь меня, я сама могу идти? Отпусти!
    - Тс – сс, я знаю, знаю, девочка, тихо! – Лавров осторожно опустил Маргариту на валик подушки, укрыл пледом, - Так что сказал тебе майор Лихарев? На, вот, выпей это, пожалуйста, это сладкое, не бой-ся..
    Маргарита послушно коснулась раскрытой ладони Лаврова, беря гу-бами таблетку..
     - Он сказал, что я – храбрая. И что он не ожидал, что я не испугаюсь самого Кадахара… Но я никогда не боялась Ле… - Голова Маргари-ты слегка качнулась и упала на подушку, глаза ее закрывались, словно крылья уставшей бабочки. – Что он мог знать, этот май.. майор? Разве можно было бояться? – Маргарита сладко зевнула, прикрывая рот ла-дошкой, словно ребенок… - Я его любила, а когда любишь, никакого страха нет, ведь правда?
     - Правда, милая, правда. Спи! - Филипп осторожно коснулся рукой ее плеча, устраиваясь рядом, почти не дыша. Она перевернулась на дру-гой бок, обнимая его рукой, и вдруг, ясно и отчетливо, совершенно не сонным голосом, произнесла:
    - В посмертии самым последним исчезает слух. Надеюсь, он слышал меня, когда я сказала ему самое главное.
    - Самое главное? – Филипп удивленно приподнялся на локте – Что же именно?
    - Что Пашка мой был только его сыном. Сыном Кадахара. Не Николая Воротынского, слизняка и пропойцы, а сыном русского солдата, афганского сагака,… Как там еще?… Героя, пропавшего в песках Са-ланга. И - возникшего из них же…. – Маргарита снова сладко зев-нула, окончательно засыпая. Лунный луч скользнул по подушке, ос-вещая ее лицо, похожее на бледный слепок, загадочную полумаску, едва заметный контур, чуть измятый профиль, прикрытый тенью ок-руглой щеки, и спутанных волос… Лавров коснулся горячими губами ее плеча, шеи. Она не проснулась, лишь ровно и глубоко вздохнула, словно ребенок.
    Ночь тоже дышала ровно и мерно. В холодном сиянии зеленой звез-ды, покачивая на скользкой глади портьер вишневую, тонкоусую ба-бочку, вздрагивающую, словно стылый лист на ветру, от неслышного, легкого сквозняка…
     ______________________
    ….Сколько времени прошло с тех пор, как он вполз в осыпающийся, уходящий ввысь, резко пропахший мышиным дерьмом и столетней пылью, остов минарета, ему не вспоминалось… И даже потом - ни-когда не вспомнилось . Мерные, глухие удары смятым, дырявым кум-ганом по надтреснутому, краснопесчанному округлому шарифе… Сон, почти что - под открытым небом и низкими холодными звезда-ми, на едва умещавшем его тело, скользящем под ногами азанче, с неровными, сбитыми краями, и торчащими, ржавыми железными пе-рильцами. До ярости ледяными глубокой ночью, и раскаленными, как адов прут, днем, сменялись отрывистым дыханием, и кашлем, пере-мешанным иногда резкими и скрипучими гортанными звуками.
    Уже очень давно, более сотни безликих лет и зим, он ругался и думал только - на дари, но, иногда, трассирующей пулей, в мозгу про-скакивала острая, как кинжал, мысль.
     Она вытекала из самой глуби бешено стучащего сердца, и он удив-лялся, что мысль эта звучала тонко, нежно, щемяще и томительно на его родном языке. Отзываясь, где - то на уровне солнечного сплете-ния, густыми и теплыми толчками крови. Он пытался не думать на далеком теперь теплом, журчащем, как волны реки, родном наречии. Оно почти не приходило к нему. Даже колыбельной песней матери во сне. Иногда ему снились только чьи - то глаза, огромные усталые, неизбежно, неизбывно – любимые.
    Подернутые дымной поволокой туманов: зеленых, фиолетовых, серых. Зыбких, как марево. Как мираж. Как и все его прошлое. Которого – не было, может быть…
    Никогда. Песок постоянно тер ступни, обволакивал, осыпал, щекотал и шершавил тело, резал глаза. Как и пыль, в изобилии летящая от пробитой кумганом щели в столпе осыпающегося древнего минарета. Неглубокая ниша из мягкого краснопесчанника, не сохранила в себе ничего, кроме большого, квадратного ларца из потемневшей яшмы. В прожилки твердого камня, когда то - светло – изумрудные, тоже набился песок, слипшийся и вязкий, будто клейкая паутина, нити которой прочно оплетали скрытое в ларце от посторонних глаз столетиями. Песок не осыпался, прочно влипая в пазлы странного, витиеватого, измрудно – красноватого узора на крышке, похожего на извилистые переплетения в глубине морской раковины или на след змеи на песке.
    … След змеи. Они часто, вертко, серо – серебряными, черными, жел-тыми петлями, скользили меж его ног, поднимая головки – изящные, с немигающими желтыми глазами, без века Иногда в этой кипящей желтизне полыхала недобро - фиолетовая или зеленоватая искра, но он укрощал змей довольно быстро, ловя их головы в небольшую кожаную петлю – полоску, скрученную из верха старого ремня, под-держивающего ветошь одежд на его сильном и крепком туловище. Змеи умирали, не извиваясь и почти – не шипя, а просто и странно гипнотизируя его своими огромными, немигающими, дымчато - жел-тыми зрачками, останавливая жгучую, дрожащую точку где то на его подбродке, переносице, левой брови. От напряжения левая бровь тот-час начинала дергаться, и он нетерпеливо отшвыривал задохнув-шуюся змею в сторону, чертыхаясь и мешая с ругательствами слова молитвы пророку и всем сыновьям его…
    Позже, медленно сползая по крутой, узкой, призрачно - шаткой лесен-ке вниз, отыскивал в песке, пыли и щебне обмякшую спираль змеи-ного туловища и разведя костер из черного жилистого саксаула, обуг-ливал на тонких ветках кусочки странно – жесткого, как у кролика или лесного зайца, мяса. Которого было ничтожно мало. Лишь ман-кие, жалкие, крохи для его вечно ноющего от голода нутра.
    Странно, в желудке утробно ворчало по утрам, и во рту еще долго хранился жесткий вкус змеи, но его не выворачивало, не скручивало пополам от такого скудно – зловещего ужина дервиша.
     В куче минаретного хлама, изгрызенного тушканчиками и юркими варанами, он отыскал жалкое подобие фонаря, с полуистлевшим фи-тилем, присохшим ко дну жестяной изогнутой плошки. Отодрав ручку – скобу и ненужный ему, состарившийся до тонкого тления нитей, фитиль, вычистив песком нагар, он смог кипятить себе в этой нека-зистой посудине воду, добытую с великим трудом из темного и воню-чего куддука. Мутная, желтоватая жидкость плохо утоляла жажду, не гасила змеиной вязкости во рту, но он забывал о том, что голоден, ед-ва его пальцы касались прочно вмурованного в стену минаретной ни-ши верха яшмового ларца….
    Да, он давно и прочно потерял счет дням, не зная, неделю или веч-ность уже, находится в остове старого минарета, совершенно один, оставаясь прочно глухим к внешним звукам.
    К ворчанию в ночи отдаленной канонады, озаряющей небо меткими, огненными всполохами, четко вычерчивающими острые ветви сак-саула, скрюченные, распластанные над темной ямой куддука. Прочно засыпанного, занесенного бело - желтыми кругами песка, шерстью тушканчиков и ошметками змеиных выползин* (* выползина – остат-ки змеиной кожи. - Автор.) К порывам холодного ветра в ночи, вою шакалов, шуршанию черепашьих лап по песку, скрипу ржавого железа на узорчатом шерифе, к осыпающимся от времени внутри минарета стенам, треску перекрытий в куполе с проржавленным полумесяцем. По ночам, подставив лицо колючим лучам нежно - зеленоватых звезд, он пытался вспомнить, сколько же столетий минуло с той поры, когда на азанч минаретной иглы ступала нога муэдзина в мягком, сафьян-ном башмаке, полуприкрытом полой расшитого золотою нитью теп-лого, бухарского халата. Ему казалось, совсем немного. Два, три ду-новения ветра, горсть песка, проскользнувшего нежно между паль-цев... Он засыпал быстро, мгновенно открывая на рассвете глаза, но однажды, в черных провалах сонного беспамятства, ему четко приви-делось лицо муэдзина и его голос Такой же зычный, как у ротного командира Семена Трубникова – сочный, густой, с перекатами, до пу-гающей пустоты, словно отлитый в горниле из ладанки божьей или из меди архангельских труб.
    ….Семен Трубников тряс его за плечо в том сне так резко и сильно, что оно заболело наяву, ушибленное об острые выступы полуразру-шенной витой лестницы в затхлой башне минарета…
    …Что еще было в этом сне? Что было там, на грани яви, до острых иголок в висках, до пульсирующей, яростной боли в затылке? До ло-моты в левой брови. Он видел там только взрывы и пламя пожара, ни-зового, ползущего по земле от разрыва снаряда, и потом внезапно ох-ватившего брезентовый полог палатки медсанчасти. И Севку Ганиче-ва, в одном сапоге, волочащего за собой носилки с раненным, моло-дым, смешливым, зеленоглазым сержантиком, наводящим, Димкой Ярцевым. Ганичев бросил тяжелые носилки, не добежав до центра строевого плаца шагов десяти, и, обернувшись к нему, вдруг прокри-чал прямо в ухо, больно и жарко, зычным трубниковским басом:
    - Ну что, комвзвода, чихать тебе на нас? Прямиком в ад посылаешь, не боишься греха?
    …Что - то грохнуло и разорвалось рядом, осыпалось мягко в слепя-щем, стылом пламени, и он открыл глаза, сел, рывком, привычно подгибая ноги и растирая затекшие плечи и шею, потряхивая головой, силясь прогнать ночное наваждение. Рассвет наступал в этой жаркой, белесой империи песков сразу, резко, в нем не было граней и тонов, каких то переливов, промедлений..
    …Он привычно плескал на лицо и тело полузатухшей водой из колод-ца, черпак которого, как и веревка, почти совсем истлел, растирал спину куском ветоши, смоченной каплями змеиного яда, переме-шанного с песком и, разведя то и дело затухающий костерок, опус-тившись на колени, прижав подбородок к груди, мерно покачивал головой, бормоча про себя слова священного намаза, переплетенного с крохами уцелевшей с детства, православной, еще бабкиной, молитвы, жарко и полусонно нашептанной под жестким жаккардовым одеялом на скрипучем, полуразвалившемся диванчике с выпуклыми валиками и облезшей деревянной полочкой для костяных белых слоников…
     _______________________
    ….Едва Маргарита сквозняком выскользнула из дверей комнаты, расплывчатая массивная тень метнулась к нему, обхватила цепко пле-чо и загудела в ухо:
    _ Слушай, Кадахар, ты уверен, что все о` кей? Мне не нравится эта девка из бара. Зачем ты ее позвал?
     - А что? – Он скривил губы в легкой, но жесткой усмешке. – По - мо-ему, хороший вечер. Ребята все довольны. Расслабуха полная. Ты не забудь, нам на будущей неделе большая работенка предстоит, новый груз придет, мне они отдохнувшие нужны.
    Серьга Глотка свистел мне весь вечер, что Лихарев опять закопошил-ся, и начальство свое не слушает, хотя ему уже и намекали всяко. Как бы заткнуть рот этому майоришке? Не думал?
    - Я не буду у себя следить! – Мрачно и холодно рявкнул он. – Майор на моем участке, быстро просекут. Позже попробую Звягу тряхнуть, он начальника Лихаревского по имени знает.
    - А он что, начальник, того?… Голубой, что ли? – Крякнул с хохот-ком, сипло, Трубников
    - Не то, что - голубой.. Густо - синенький.- Задумчиво протянул Када-хар, потирая ладонь о ладонь. – Хватит трепаться, Труба, пойдем в зал, я оттянуться хочу.
    - Выпить что ли, командир? - Опять хохотнул Трубников. – Ну, да-вай, давай, а то ты все пьешь и не пьянеешь, не берет тебя водяра.
    - Эх, Сеид -мюрза, опять ты ничего не понял, глотка твоя луженая! Я танцевать хочу! - Оскалился мрачно Кадахар.
    - Чего? – Присвистнул изумленно Семен. – Герыча, что ли ты много хватил от усталости, командир?! Что ты еще выдумал? С кем плясать то будешь? С этой дивой костлявой, что ли? Смотри, как бы она тебе ножом горло не перерезала. Гюрза еще та! Глазами стреляет, бьет на лету, а пристально смотреть будет, так и сам сдохнешь…
    -Что? На тебя смотрела уже? – Усмехнулся он зло, цепко ухватив Трубникова за рукав.- Или это - не про твою честь?
    - Тьфу! Плевал я на таких то! – рассмеялся Трубников хрипотой ку-рильщика. – Мне толстозадые больше нравятся. А эта – доска. И тут Семен вдруг почувствовал, как пальцы Кадахара, жесткие и холодные, вцепились в его кадык.
    - А мне глубоко плевать на все твои пристрастия, Труба… Ты знаешь, я ко многому равнодушен в этом мире. Но если хоть один волосок упадет с ее головы! – Яростно прошипел он, и Трубников почув-ствовал на своей щеке скользкий блеск атласа рубашки Кадахара. Черной, как ночь. Или это был холод ножевого лезвия?... Последнего Трубников так и не понял…. Отшвырнутый сильным пинком к стене, он ошметком сполз на пол, играя, в клокочущей хрипоте, кадыком, выпирающем, как небольшой бильярдный шар, на толстой, жилистой шее.
    … Лиза, лежа на операционном столе, изо всех сил вжималась в бе-лизну простыни, скрючивая, до боли, пальцы на ногах, но не могла издать и звука. Ладони анестезиолога обхватили ее щеки сзади, и не-знакомый, приглушенный маской, голос шепнул:
    - Расслабьтесь и считайте до трех. Все будет хорошо. - На лицо ей упало что то мягкое и тяжелое, похожее на облако, мешающее сосре-доточиться, ничем не пахнущее. Веки тотчас слиплись, и она внут-ренне порадовалась этому, ощущая пощипывание в сгибе левого лок-тя, потому что смотреть на вспыхнувший над головой свет десяти-рефлекторной лампы - круга не могла: все расплывалось вокруг от режущих, соленых слез…
    Ей чудилось, что сияющий круг расширяется, и она попадает в его вихрь, словно в звенящую карусель, с падающими ей на лицо желтыми листьями, сиреневыми шарами лопуха и маслянистыми семечками подсолнуха… Подсолнуха. Она с детства любила прятаться в зарос-лях травы, на задах бабушкиного огородика, прикрытого от чужого глаза лишь хлипким заборчиком из полуистлевших досок.
    Усевшись на кучку мятой - перемятой босыми ногами лебеды, Лиза закидывала худенькие руки за голову, щурилась от солнца, блаженно улыбаясь, а потом вдруг, с силой наклоняла к себе стебель огром-ного огненного подсолнуха, царствующего над травяной, заповедной чащобой, стряхивая на нос душистую пыльцу, и выковыривая из лунок прижатые друг к другу семечки, остро пахнущие свежим маслом, пылью и солнцем. Именно так, всегда казалось ей, пахнет лето. Вот только жаль, что оно бывает коротким, как сон на заре…
    …Почему то ей вспомнился тонкий, волнующий запах клевера… В сквере, на скамейке, она была одна, солнце ласково гладило лучами затылок, прищуриваясь сквозь сочную от дождей, пронзительно све-жую еще, июньскую листву. Увлеченно водя крохотным карандашом на шнурке по скользкой глади магнитного планшетика, Лиза пыталась нарисовать убегающий солнечный луч, который ловила мягкой лапой пушистая рыжая кошка, в белых носочках, с отметиной - звездочкой на лбу… Впрочем, такой именно кошка виделась только ей, Лизе.
     Карандаш на желтом шнурке с кисточкой рисовал, как обычный гри-фельный, черным цветом. Угольно – черным.
    - Черт! - С досадой скривила она губы. – Графит он и есть графит! Почему нет цветных водяных карандашей? Тоска зеленая, а не рису-нок!
    - А, по моему, клево, девушка! – Крепкая рука легла на ее плечо, пы-таясь удержать от единственного легкого движения – вниз -… Не по-ворачивайте, все исчезнет, такой кайф сломаете, Вы что?! На мою кошку в детстве похожа.. Один в один. Она тоже рыжая была.
    - Откуда Вы знаете, что - рыжая? – Лиза нервно вздернула брови вверх, но не сделала попытки встать
    - Только рыжие или белые кошки любят солнце и ловят его лапами. Факт. – Парень сделал неуловимое движение головой, и каштановые вихры тотчас перепутались с солнечными лучами, непокорно топор-щась. – Остальные звери от солнца прячутся. - Присев пружинисто на корточки, он протянул девушке лодочку ладони: - Не бойтесь. Не съем. Меня зовут Павел Воротынский. Пашка. А у Вас должно быть длинное имя и много букофф, - Произнося последние слова, парень насмешливо вытянул губы трубочкой и слегка присвистнул.
    - Это еще почему? – Лиза не могла сдержать улыбки.
    - Ну… - Парень пожал плечами. - В Вас есть что – то… Прозрачное, дрожащее. Тонкое. Такое же имя должно быть. Имя это – Судьба. Так моя мать считает.
    - Вы очень ее любите?
    - Кого? – углы губ Павла слегка опустились вниз. – Мать?.. Да… нет, Фартовая она. Это ее судьба любит. Хотите, я Вас с ней познакомлю?
    - Пироги хорошо печет? – Лиза улыбнулась.
    - Нет. Пироги она не печет. Она балерина, а балерины пироги не едят. Она танцует классно!
    - А я люблю печь – Лиза осторожно положила доску с рисунком на скамью. – Как звали кошку?
    - Марго. Но сначала она три года была Мариком. Мы не знали, что это девочка.
    - Как? – Лиза расхохоталась, совсем не сдерживаясь, по - детски. – Не может этого быть! Это же так просто: котик, кошка.
    - Отец, по пьяни, принес, швырнул в углу в туалете, я ее только утром там нашел. Голодная, пищит, обалдеть, трясется, я ее давай скорей мыть. Потом кормить потащил, когда мне было ей под хвост загля-дывать! Назвал Мариком. Мне имя нравилось. Друг у меня в детстве был, звали - Марик. Потом уехал. И больше не видел я его. А тоско-вал сильно. Мы ведь с двух лет дружили.
    - А куда он уехал? – Лиза сосредоточенно перетряхивала рюкзачок, пытаясь найти в нем место для магнитного планшетика с дрожащим, как водная рябь, рисунком.
    - Далеко. В Ташкент. Всю жизнь я мечтал сам туда попасть. – Парень пружинисто, одним рывком, поднялся на ноги и, взяв у Лизы из рук сумку - рюкзачок, решительно застегнул на нем молнию. – Не клади туда рисунок. Я понесу его сам. А то - исчезнет. Да не парься ты! Ничего такого. Просто хочу матери показать. Она тоскует по Марго до сих пор. Кстати, ее тоже зовут Марго. И похожа она на кошку. Когда сердится, фыркает… А вот ты ей понравишься, - Павел оценивающе прищурил левый глаз. – Факт, понравишься!
    - Почему это? – Лиза ошеломленно и судорожно сглотнула, пытаясь скрыть смущение и недоумение одновременно. Что – то неудержимо тянуло ее к этому вихрастому любимцу солнца, хотя она не привыкла к столь бурному натиску со стороны парней, считая себя для них из-лишне блеклой, неприметной.
    - Ноги у тебя, что надо! Длинные. И стопа узкая. По балетному – вы - во – ротность. Это в дансинге ихнем на вес золота, говорят. – Павел хмыкнул. – Я в этом не копенгаген, но мне тоже твои ноги нравятся! Честно. Факт. Попал я на них ,на ноги твои.
    - Я их ломала в детстве два раза. – Неизвестно почему вдруг сказала Лиза, хотя думала совсем о другом. – Один раз с качелей упала на да-че, другой раз, когда прыгала с мячом в школе.
    - И что? – Павел рассмеялся. – Я тоже ломал. Правда, не ноги. Руки. Левую и правую. Ты танцевать умеешь? Не дрыгаться, в смысле, как все, а танцевать?
    -Не знаю. В школе, на выпускном, как все, вальс, по - медвежьи.
    - Она тебя научит. Быстро. Она и меня научила. У нее легко это полу-чается. Мимоходом.
    - Ты танцуешь?
    - Я то? Не – а. Не танцую. Фарцую больше. Крутиться приходится много, отец семью не балует деньгами. У него иная любовь –водяра…
    …Лиза вздрогнула. Втянула голову в плечи. На миг ей стало зябко, а потом она плотнее прижала острый худенький локоть к боку Павла, чтобы оказаться ближе к нему. Золотисто – пшеничные волосы рас-сыпались по плечам от резкого, угловатого движения, колко косну-лись щеки парня. Он чуть улыбнулся краешком губ и замедлил шаг, чтобы идти вровень с Лизой. Она смотрела на него сбоку, в профиль, сквозь тень ресниц. Боялась поднять глаза. Ей нестерпимо хотелось ощутить вкус его губ. На своих губах. Или на щеке. Хотелось ощутить его тепло. Силу его рук. Танцевать с ним. Прямо здесь, в парке, сбро-сив с плеч рюкзачок, размотав старенький, линялый шарфик на шее. Связанный еще бабушкой…
    И, вот так, хоть на миг, но - вернуться в утраченное. В детство. В давно и прочно позабытое ею состояние покоя….
     ______________________
    …Маргарита тронула онемевшим языком пересохшие губы, физически ощущая кожей, икрами, ступнями, тугую холодную лайкру колготок, по которой послушно скользила мягкая, немнущаяся ткань платья – стрейч. Вдавив ступню в тонкой оплетке туфель в ворс ковра, про-пахшего пылью и расплавленным шербетом, она встала в полный рост, в зеркале тревожно замерцали блики неяркого света, даря зер-калам ее нечеткий, неясный абрис: склоненную шею, твердые завитки волос, выбившиеся из - под власти лака. И чуть смятый профиль, с резкой чертой подбородка и длинных мягких ресниц,
    Всмотревшись в зеркало, Маргарита подняла плечи вверх.. Стрейч, плотно обхвативший тело, казался ей тугим лоскутом на ветру, обор-ванным лепестком. Округлив руки, она подняла их над головой в из-вечно изящном балетном жесте. Но внезапно резко выбросила правую руку вверх, проведя ею по горлу. И тело ее тотчас изогнулось в смертельно – сладко и притягательном вихре бесшумного, бешеного фламенко, арабесок испанской хабанеры, резких и плавных па арген-тинского танго - ее собственной отчаянной, артистической импрови-зации, в которой она не то растворялась, не то, наоборот, старалась выйти, выплыть из холодных рамок плавной сдержанности, казалось бы, совершенно, окончательно, вросших в ее нутро, слившихся с нею навсегда…
    Колдовской, напряженный ритм, звучащий в ее голове, внезапно оборвался. В лицо Маргариты ударил яркий, слепящий свет. И рука ее медленно опустилась, скользя по мягкости ткани, нащупывая едва заметно, потайную складку, провал в обрывках лоскута - разреза, трепещущего от незаметного сквозняка.
     - Что, красавица, одна зажигаешь? Хороша!! А меня в партнеры не возьмешь? – Насмешливо – мягкий, чуть хриплый голос, окутывал ее, вползал внутрь теплой, жгучей волной, подобно жарким, невидимым лучам солнца. Или змеиному яду, проникнувшему в кровь холоднова-то соленым, полынным вкусом, горькой, ковыльной отравой.. Ко-выльной.. Да, полно, был ли там ковыль, в тех краях, где след челове-ческий тонет в оазисах миражей холодных и безликих?
    Слегка откинув голову назад, прищурив глаза, она процедила на-смешливо, сквозь зубы, унимая прерывистость дыхания.
    - Я думала, ты давно все позабыл, Кадахар. Что же, пойдем, попробу-ем, если хочешь. - Подобрав платье так, что в разрезе еще больше стали видны крепкие, сильные икры в черной лайкре, она быстро подошла к человеку в белой рубахе с мягкими рукавами буфф и шел-ковым черным шарфом - банданой на голове.
    – Мне передали, что ты желаешь закончить вечер танцем со мной. Что же, слово хозяина - закон.
    - Тогда начнем прямо здесь! – Кадахар хлопнул в ладоши, свет тотчас погас, послышалось тихое шуршание, скрипение, одна из стен раз-двинулась, увлекая за собой другую и оставляя их двоих, замерших отрешенно в слепящем круге софита, льющего поток света прямо в черный провал зала, в котором шевелились и скользили неясные те-ни, лица людей в полумасках черного цвета, натянутых на нижнюю часть лица. Люди в черном, сливались со стенами, и были бы вовсе неразличимы, если бы не короткие, змеистые огоньки сигарет, вспы-хивающие то тут то, там, и озаряющие неверным светом, чуть сдвину-тые к центру зала низкие столики и валики, на которых, расслабив-шись в полудреме цепенели черные фигуры, похожие на усталых, рассевшихся на мерзлых ветках старых деревьев, ворон.
    Кадахар подошел к краю сцены, сложив руки в приветственном, полу - молитвенном жесте, потом резко щелкнул пальцами.
    Черный провал мгновенно затих, сдерживая глухие, нетерпеливые выдохи и зевки. Откуда то сверху, стремительно полились звуки бешеной, обжигающей "латины", в стиле "Armikа", и сильные руки Кадахара цепко обхватили талию Маргариты. Ноги танцора застыли в твердой позиции соблазняющей "петли". Его дыхание обволакивало ее шею, затылок свежим ароматом сандала и лавра, но она обратила внимание что зрачок, скрытый шелковой черной полумаской нервно сужен и блестит, как немигающее око змеи, готовящейся к бро-ску…Змеи. Почему именно змеи? Думать дальше ей не захотелось.
    Маргарита вздернула подбородок вверх, и ее бедро жарко прижа-лось к сильной плоти Кадахара, и она дерзко выдохнула прямо ему в лицо:
    - Силен еще, Командор. Начали? Только ты ритм считай, не сбейся..
    Она подняла руки, звонко ударила в ладони. И латина подняла и закружила их вихрем, потоком, водопадом, сбивающим с ног, на-крывающим, как снежный ком, с головой… Извивающиеся, стреми-тельно гибкое тело танцовщицы, то походило в руках Кадахара на тугую пружину или аркан – лассо, а то - плавилось липким, медовым воском, нежно и томно; водою, ручьем стекая к его торсу, ногам, подошвам, и уловляя душу сетью невидимой и крепкой, что плелась страстными и четкими движениями стремительно и четко, гася мол-ниеносной реакцией бедер, рук, головы, икр, ступней, скользящую иногда из прорезей полумаски неуверенность в глазах партнера.
     О, нет, она не давала этой неуверенности завоевать себя, душила ее, словно верткую змею, стремящуюся выскользнуть из рук. И рука ее иногда змеисто незаметно вытягивалась, впиваясь всею цепкой гиб-костью пальцев в потайную складку, скользящую тайну стрейча, отя-гощавшую ее сердце нестерпимо – колючим льдом неведомой ей ранее тайны, глубокой, как неизвестность пропасти….
    - Раз – два, Командор, ноги держи прямо, не отрывай от пола. Силь-нее, еще.. Не отпускай меня, я ветер, ураган, сбивающий с ног! Но ты меня не бойся. Я тебя - щажу. О – ле, и раз - два! – Маргарита, чуть приподняв плечи, резко, на миг, отрывалась от Кадахара и снова всту-пала в ту линию, границу, где тела их сливались, составляя одно це-лое. Неизбежность целого.
    - Верится с трудом! - Дышал он ей прямо в ухо жарко - леденящим ознобом лавра. – Ты никогда не щадила меня… Напротив. .. Даже не сохранила моих писем. Так презирала меня. За что? Не за плен же? Догадываюсь, но молчу.
    - А ты - не молчи. У нас мало времени. Может быть, мы больше ни-когда не увидим друг друга. Тайны только мешают.
    - Ты все еще мстишь мне за первенство мужчины. Так ведь?
    - Какое самомнение! – фыркнула Маргарита и, закусив губу, откинула голову к плечу, выделывая корпусом замысловатый пируэт. - Ты - не вся моя жизнь, запомни!
    - Ну, а за что же еще ты можешь мне мстить? Николай не был пер-вым, а его ты любила больше… Досада от этого, должно быть, мешала тебе всю жизнь…
    - С чего ты взял, что я любила его больше, чем когда то - тебя? - Маргарите в кружении бешеного ритма показалось на миг, что она уловила запах пота, исходивший от Кадахара. Знакомый запах вла-стелина, завоевателя. Нет, он не был покорным рабом. Никогда не был. Да ей и не хотелось быть рядом с рабом, ощущать себя втянутой в ауру чужой покорности. Покорность мешала ей. Всегда. Изначально. И своя и, тем более, – чужая.
    Резко вывернув руку, она застыла на расстоянии локтя от Кадахара, сделав стремительный поворот – петлю влево, потом – вправо. Беше-ная латина не отпускала их, сжимая в тугое кольцо ритма и прибли-жая к чему то, тревожно неизбежному. Она знала, что оно наступит, это неизбежное, втягивая их в свой гибельно - холодный, полынно горький водоворот, вихрь, в котором кружились и плыли не только они, но еще кто то третий, невидимый, расчетливый, змеисто - верт-кий. Как смерть..
    Смерть. Маргарита отчетливо поняла вдруг, что Та - приближалась. И не было у нее ни тигриного оскала, ни старушечьего сморщенного лика, ни голого черепа, с клоками седых, неистлевших волос, Ни липкого и сладкого запаха, исходящего от скрюченного последней дозой, а еще совсем недавно теплого и родного сыновнего тела, с россыпью родинок на шее.
    …Пашка! – Всеми нитями измученной вихрем и провалами этого страшного вечера, души, Маргарита вдруг ощутила присутствие сына, где то совсем рядом, в двух шагах.. Она отшатнулась было от Ка-дахара, но потом снова прильнула к нему, будто в порыве страсти.
    Мелькнувшее рядом с нею на секунду, призрачное и родное, ожегшее теплом ее вспотевшие ладони, заставило ее вытянуть спину в тугую струну. Прильнув губами к шее Кадахара, она прошептала, горячо, сухо, жестко:
    - Пашка был очень похож на тебя. С возрастом - все больше. Нико-лая это бесило. Павел был твоим сыном, Кадахар. Он и мог быть только твоим. Ты не понял? Мне жаль. Мне искренне жаль.
    Она опять откинула голову назад, волосы от резкого движения рас-сыпались по плечам прихотливыми кольцами локонов, обрамляя чет-кую линию склоненной шеи. Звук упавшей металлической - скрепы заколки отвлек пружину ее внимания оттого, что пальцы почти оне-мели, впившись в тяжесть потайной складки платья. Она чуть осла-била хватку на металле ствола "ТТ".
    …. И выдохнула с облегчением, заметив в самой глубине зала, едва мелькающие, тусклые огоньки прицелов, тени, силуэты. Почувствовав глубинно, нутром, нарастающее смятение и шум в зале. Зрачки в прорези бархатной полумаски Кадахара внезапно сузились, полыхнув злыми, сумрачными, желтоватыми огоньками. Она почувствовала как пальцы холодным, цепким браслетом обхватили ее запястье, но вглубь тайной складки не проникли.
    - Что ты сказала? Повтори, что ты сказала? – Шепот Кадахара сорвал-ся на свист, хрип, шипение.
     - Пашка – твой сын. Иначе и быть не могло. Жаль, что ты раньше этого не понял. А, может, и понял. – Внезапно она почувствовала, что улыбается. Опустошенно, устало. - Ты не мог не понять. У тебя же всегда была потрясающая логика. И это ты мне мстил За то, что я по-смела другого предпочесть тебе. Какая изощренная, холодная месть! Ты убил своего сына, Кадахар! Руками его отчима, слизняка и пьяни-цы. О, ты, умеешь мстить, как никто другой, виртуозно! Куда там графу Монте - Кристо до неуловимого Кадахара!
    - Аллах всемогущий! Змея, замолчи, слышишь, замолчи! – Боковым зрением Маргарита снова уловила вспышки оптических прицелов в конце зала, и твердо прикоснулась холодом ствола к плоти Кадахара.
    - Поздно молчать, любимый! Тайны мешают, знаешь! Лучше играть открытыми картами.
    Стремительная латина все сильнее кружила их, завораживая и изла-мывая жгучим томлением бешеного ритма. И лишь немногие зрители из глубины зала могли понять, что между танцорами происходит нечто страшное, гибельное, неясное, влекущее их неотвратимо на край пропасти.
     …Пропасть…. Маргарита чувствовала, что сорвется в ее глубины прямо сейчас, и ничто не сможет больше удержать ее. Разве что - цепкие руки Кадахара? Но когда она нажмет на курок, будет поздно. Руки, некогда оберегавшие ее дыхание, желания ее юного, гибкого те-ла, угадывающие каждое ее движение, мгновенно станут холодными, безвольными… Она не могла представить Кадахара холодным и без-вольным. Никак не могла.
     Напряженный блеск его глаз обжигал даже сквозь бархат полумаски. Она резко взмахнула рукой и пистолет, составлявший одно целое с ладонью, уперся в подбородок танцора, зацепив краем ствола маску и сдернув ее с лица…
    - Слава Богу, наконец – то, я вижу твое лицо! Ты почти не изменился, только, - Побелевшими губами успела прошептать Маргарита.
    Но… Взметнувшееся вверх округлое колено танцора, жестко и боль-но ударилось о ее в ладонь, пальцы тотчас - разжались, что то тяже-лое упало на пол со странным металлическим звуком. Она знала, что это "что – то" должно было убить его, но забыла определяющее сло-во. Оно не могло прозвучать в ее голове, потому что, по прежнему, все вокруг перебивал и поглощал бешеный, тугой ритм "латины". Полулежа на его колене, она, расширившимся от ужаса глазами, не мигая, смотрела в его запрокинутое лицо. Свободной рукой он рванул ворот рубашки, одна из маленьких пуговиц больно ударила ее по ще-ке. Шелковый шнурок солдатской гильзы - медальона, оборвался, и продолговатый конус, с запаянной сверху самодельной крышкой, приблизился к губам Кадахара. Жесткие скулы и твердая линия под-бородка, обозначились еще резче, сделав его лицо похожим на за-стывшую гипсовую маску.
     Маргарита оцепенела, медленно сползая с колена Кадахара. Она боя-лась пошевелиться, не отрывая глаз от лица партнера, словно впеча-тывая его в мозг навсегда.
     Внезапно губы Кадахара, решительно и быстро закусившие крышку гильзы - медальона, искривились в нервически – презрительной судо-роге. Горло, до той поры напряженное струной сдерживаемого, глухо-го стона или крика, расслабилось, шар адамова яблока на миг исчез. А потом Маргарита увидела, как страшно, до болотной зелени, до жуткого, багрово – синего цвета, вздулись жилы на его шее, и тотчас же – опали, … И, желтая ярость зрачка медленно сползала, затухая, мерцая последним, бледным, засыпающим огоньком, где то там, в самой глубине глаза, век, ресниц.
    - Нет!! Нет, что ты делаешь, Леня, нет! - Рывком поднявшись с полу, она подбежала к нему стремительным гибким шнуром, петлей, лианой падая рядом с его телом, обвивая его руками, вырывая из его пальцев металлический, маленький конус гильзы с откинутой крышечкой.. Ей казалось, что она громко, надрывно кричит. Но на самом деле губы ее могли лишь беззвучно шевелиться, растворяя слезами и рыданиями смесь проклятий и молитв..
     После ее осторожно, но настойчиво, отталкивали прочь от слепящего круга, в котором лежало нечто бывшее еще минуту назад живым, сильные и молчаливые люди в черном, с автоматами наперевес стре-мительно заполнившие зал и сцену, накидывая на ее дрожавшие плечи пропахший табаком форменный китель, с жесткими погонами.
    В ее смутном сознании то и дело всплывал и пропадал человек с уз-ким, длинным лицом в светлом, тонком пиджаке, то и дело нервно поправлявший съезжающие на кончик носа очки. Крепко держа Мар-гариту за локоть, он повторял скороговоркой одно и то же:
    - Яд, Маргарита Олеговна, поймите, сильнодействующий яд средне-азиатской сиреневой гюрзы.
    - Сиреневой? Почему сиреневой? – Маргарита смотрела на светлого длинного человека полными слез глазами, вжимаясь в угол мягкого кожаного дивана. И, краем глаза, отмечая совсем ненужные ей детали: в огромных зеркалах множились и двоились, троились тени людей в черном, в шерстяных плотных полумасках, которые они нервно при-поднимали у края, чтобы утереть потные бисеринки.
    В правом углу комнаты жилистый, высокий человек, в синей, фор-менной рубахе, со съехавшим набок защипом галстука, глухо, отры-висто бубнил в черный, сетчатый квадрат, плотно прижимая его к губам:
     - Пятый, я - второй….. Пятый, я - второй. Докладываю, группа лик-видирована, захват завершен. Машины выехали в направлении два-дцатого километра. Усильте группу сопровождения. Оцепление сни-маем. Пятый, прием! Подготовьте отделение. Как слышите, отвечай-те?…
    - Майор, слышим Вас хорошо, все готово. Ждем возвращения. – от-ветно доносилось сквозь треск, шум и обрывки музыки из недр черно-го квадрата в кулаке взъерошенного усталого человека. И кобура, въевшаяся ремнем в складки форменной рубашки, едва заметно вздра-гивала, будто подпрыгивая, в такт его дыханию. Потом он резко по-вернулся в сторону сидящей на диване Маргариты, присел на корточ-ки, пряча в ладонях дрожащий огонек сигареты, закурил, выдохнул и спокойно, словно читая страницу в книге, произнес.
    - Серая гюрза, на ярком солнце или в брачный период, период охоты, меняет цвет шкуры и выползины до сиреневого, как светлый алек-сандрит или аметист. В эти периоды она наиболее опасна. И яд ее - тоже. Хранящий при себе хоть каплю его, бережет верную смерть. Хорошим змееловом был Кадахар, ничего не скажешь! Езжайте до-мой, Вам отдохнуть надо. У него родные есть, не знаете точно?
    - Нет. Мать его давно умерла. Как только получила известие о без вести пропавшем.
    –Маргарита потерла рукою горло, словно что – то мешало ей, душило ее, Гибко встала с дивана, и направилась к выходу, не оборачиваясь, волоча в правой руке ленту полоску чаршарфа, сорванную с шеи. .
    Майор схватил квадрат рации, еще теплый от его потной ладони, и за-кричал, срываясь с баритона на фальцет:
    - Десятый, я - второй, я - второй … Десятый! Ангел уже на выходе. Расчистить проходы. Обеспечьте безопасность! Ни волоса чтобы… Я второй, десятый, как поняли меня, прием?
    - Есть обеспечить безопасность на выходе! Вас понял! - С треском и воем сипло донеслось из черного квадрата.
    Маргарита замерла на секунду, потом поправила усталым, но женст-венным движением слипшиеся от пота волосы на висках, и хрипло, с горьким смешком, выдохнула:
    - Вы еще кое - что забыли добавить, товарищ майор! Сиреневый ан-гел. Он так иногда называл меня. А теперь можно называть и проще: ангел – убийца…. Так вот - точнее будет. – Сделав еще два легких, усталых шага к двери, она тотчас исчезла. Не оглянувшись. Растворя-ясь мгновенно, словно тонкая струйка сигаретного дыма в темном зеве аидова логова, где все еще мелькали широкоплечие тени людей в черных масках, поглощая собою весь шум и свет, который, казалось, упорно пытался проникнуть под эти мрачные своды извне…
     __________________
    ….Черный, с желтым узким зрачком, глаз в узкой прорези шерстяной маски – шлема, испугал Ерофеиху до ледяного озноба, и она закрича-ла, срываясь на нудный визг и замахиваясь на непрошенного визитера фартуком: Да что ты, ирод! Что ты пристал! Иди вот отседова сей же час, со своим ящиком, не то полицию позову!
    В глубине квартиры царила мертвая тишина, такая, что шлепнувшаяся на пол капля пота со лба Ерофеихи, ударила о светло янтарный лако-вый ламинат в полупустом широком холле, с таким отзвуком, будто соскочила металлическая пружина в часовом механизме. Неизвестный в черной маске вздрогнул, приподнял плечи, кашлянул глухо и поставил в дверной проем ногу в высоком альпинистском ботинке:
    - Нужно это передать Маргарите Воротынской. Не уйду, пока не впустите. - Сильные, жилистые руки парня крепко удерживали нечто объемное, квадратное, обмотанное в кусок слегка выцветшего лило-вого панбархата.
    - Да не выйдет она, что ты! У нее вчера театр был, и потом еще за-нималась с детками до вечеру самого. Давай уж свой сундук, я сама отдам! – Ерофеиха вздохнула и раскрыла двери шире.
     Голова в черной маске прищурила желто – тигриный глаз:
     - Не уйду! Мне не велено в чужие руки отдавать. Только госпоже Воротынской лично и - под роспись.
    - Ишь ведь, ты! – Ерофеиха подбоченилась. – Сам неизвестно кто, а туда же: и под роспись. – Передразнила она.
     Парень, намереваясь возразить, расправил плечи и глухо закашлял прочищая горло, но неожиданно замер, уставившись на фигуру жен-щины в легком белом платье из гладкого шелка. Платье было похоже на тунику, но его украшали странные прорези рукавов с фиолетовой оторочкой. В скользящей, легкой ткани была видна почти вся линия плеча. Шея женщины, охваченная изящно тонким, светло – зеленым бисерным парротом , с жемчужными вкраплениями по краям, удер-живала великолепную точеную голову, с густыми каштановыми во-лосами, в которых то и дело мелькали рыжие золотинки подкрашен-ной седины. Волосы спускались бы до середины пояса, если бы не были подхвачены сзади в небрежный греческий мягкий узел, держа-щийся на высокой испанской шпильке
     - Вы от кого? Что Вам нужно? – Женщина устало оперлась длинны-ми, цепкими пальцами о косяк широкой дубовой двери. От белого шелка исходил мягкий мятный холодок с едва уловимым ароматом " Шалимара".
    "Черт! Дорогая баба!" – Подумал про себя незнакомец и восхищенно цокнув языком, тотчас уставился на ноги дивы в тунике. Они были босыми. Он снова поднял глаза на струи белого шелка, в неуловимом тягучем облаке духов, залюбовался линией плеча и бедра, открыв-шихся в прорези рукава, и недоуменно протянул:
    - Вы – Маргарита Воротынская?
    Женщина кивнула. В ее сузившимся, как от внезапного сквозняка, сапфировом зрачке, блеснула негодующая зеленая искра. От смуще-ния незнакомец в плотном шерстяном шлеме хрипло гаркнул:
    - Вам велено передать вот это. Распишитесь здесь. – Он вынул из кармана смятый лист, похожий на чек и накладную - одновременно, и сине – желтую палочку дешевой шариковой ручки. Маргарита поста-вила витиеватую закорючку в конце листка, взглянула на парня, по-ежилась:
     - От кого Вы? Кто Вас послал? – Повторила она свои вопросы.
    Вместо ответа незнакомец осторожно протянул ей нечто укутанное в лиловый панбархат с чуть вытертым ворсом, и с грохотом скатился вниз по лестнице, слегка сутуля огромные бычьи плечи, с трудом втиснутые в выцветшее хаки камуфляжной формы
    Маргарита хотела окликнуть посланца, но, передумав, осторожно положила сверток на пол и, легко коснувшись рукой двери, закрыла ее. Едва слышно щелкнул в прорези дорогой замок
     - Ушел, Ритушка? – Круглое румяное лицо Ерофеихи выглянуло из больших створчато - мозаичных дверей, соединявших вторую поло-вину квартиры с огромным холлом. –
    Ох, и испужалась я! Бандит, как есть, а в руках то бархат, смотри – ка! Кусок цельный и хороший. У нас из такого вот епитрахиль у отца Владимира пошита… - Бабка осторожными шажками вползла обрат-но в холл. Маленькими, ловкими ручками отогнув край лоскута, ох-нула:
    - Ящик то, глянь – ка, ты, тяжелый… Старинный. Как дароносица. А что в нем? Ты не открывай сама, я Филиппа кликну! Не то, мало ли? – Ерофеиха опасливо махнула рукой и перекрестилась.
    - Не надо его беспокоить. Он занят. Я сама. – Маргарита присела лег-ко, не сгибая спины, и, подняв безымянное подношение в лиловом об-рамлении на вытянутых руках, исчезла в стеклянных боковых пере-городках холла, словно канула в неведомую глубину. Откуда – то сверху донесся ее спокойный голос:
     - Не открывай ты двери никому понапрасну.
    - Так Лизонька с Артемом еще из парка не вернулись! – Кудахтнула в ответ Ерофеиха, всплеснув ручонками и терзая фартук.
    - Я и не про них. Сама знаешь….
    - Ну, да, ну, да! – Закивала головой бабка и, вытирая фартуком мягкое, сморщенное лицо, засеменила прочь, осторожно раздвигая руками скользкие грани витражных дверей, фыркая про себя:
    - Ишь, ведь удумали двери – рукой не коснись, сами едут тебе, и все тут… И где уж такое моему умишке постичь… Два месяца грохота-ли то все тут, пилили, долбили, и вот, гляди - ка же ты, из Ленькиной квартиры какое обворожение для Ритушки вышло. И зал тебе, и ка-бинет, и спальни, и ванных две, и душ… Неисповедимы пути Божии: убивец, бандит, а глянь – ка ты, про Ритушку до смертного часу ду-мал… И кто ведает мысли Господни то… Они - словно ветер сол-нечный… Ох – хо…
     Бормоча про себя не то молитву, не то песню, старушка исчезла в недрах огромной квартиры, по которой вскоре поплыли ароматные запахи сдобы и печеных яблок….
     ____________________
    ….Маргарита и Филипп застыли, наклонившись над раскрытым яш-мовым ларцом, время от времени недоуменно вскидывая ресницы друг на друга.
    - Сказка какая то. " Тысяча и одна ночь"! Сейчас разве такое бывает? Этому сундуку миллион лет…- Недоверчиво - восхищенно бормотал Лавров, с трудом отрывая взгляд от откинутой резной крышки, в зе-лено – желтых прожилках, медное кольцо которой касалось стеклян-ной окантовки венецианского круглого стола.
    - Шестьсот. Он хранил сокровища султана Селима. – Маргарита гибко обхватила локти пальцами и, приподняв плечи, словно в ознобе, отошла к огромному окну в полстены, украшавшему строго- холод-ный, изысканный кабинет с бежево - белой мебелью, мягкими крес-лами и низкими шкафами в шведском стиле, заполненными книгами, альбомами и причудливыми сочетаниями: смешением образчиков минералогической коллекции, статуэтками майсенского фарфора, се-мейными фото в строгих бежевых паспарту с золотым тиснением по краям, и причудливых поделок из шишек, сучков и липкой сосновой коры.
    …Солнечный луч, попав на все это смешение вкуса, прихоти и вос-поминаний, позолотил поначалу веер майсенской маркизы, который она кокетливо раскрыла перед кавалером в скользко – белоснежном фарфоровом парике, потом сполз на нижний стеллаж и озарил дере-вянно – сморщенные лица шестерых отважных гребцов в соломенных, крохотных шляпках, тесно сидящих в каяке из белоснежной, с черными вспухшими метками, березовой коры.
    - Песку - то сколько насыпалось! – Филипп поднял к лицу ладонь, ис-пачканную крупными зеленовато – коричневыми песчинками, с буро-вато красными крапинками.- Это оттуда? Из Кабула?
    - Из Герата. – Помедлив, ответила Маргарита, по-прежнему делавшая вид, что внимательно смотрит в окно. – В Кабуле - абрикосовые сады. Кто - то из классиков писал, что " Боги, живущие в таких садах, доб-ры, улыбчивы и блаженны"
     -Абрикосовые сады, розы и фонтаны были в Кабуле во времена "фантастической посольши" Ларисы Рейснер. Теперь там давно - пыль. Такая же, как в Герате. – Лавров осторожно вынул со дна ларца большую коробку в форме сердца из красного бархата, раскрыл ее, осторожно щелкнув замком. Подошел к Маргарите
    - Рита, посмотри, что здесь! Это, случайно, не те серьги прабабушки, что пропали, как ты говорила, несколько месяцев назад? С помощью какого то Вадима? Он, что же, выходит, тоже был рядом с Кадаха-ром?.. Все это время ты ходила по лезвию ножа, милая..
     - По канату. Канатная плясунья из стриптиз – бара. – Усмехнувшись, Маргарита взяла в руки жемчужные капельки серег, в обрамлении светло – лиловой каймы аметиста, жемчужной крошки и серебра. – И те, и не те. Их будто заново сделал искусный мастер. И ожерелье из светлого аметиста. У меня его не было вообще. – Вздохнув, Маргарита пожала плечами и закусила губу.
    - Получился изысканный гарнитур. От неизвестного поклонника? Даже записки никакой нет. Это вполне в восточном духе: преподносить таинственные сюрпризы
    - Ленька Полынцев, мой соклассник, тоже многое делал молча. Молча рвал для меня кувшинки из Зеленой заводи, а чтобы накормить нас с бабушкой свежими карасями вставал в пять утра… Знал, что я люблю свежую рыбу-
    Маргарита слизнула с губы капельку крови, и тонкие, нервные паль-цы ее осторожно коснулись тонко ограненных аметистов в виде ром-бов. Те тотчас впитав тепло, затрепетали, заиграли прозрачно – свет-лыми, глубокими тенями, словно в них жила и волновалась водная ка-пля, зачерпнутая из неведомого, таинственного, сказочного озера, за-терянного в далях жестких и сухих песков, будто миражная, колы-шущаяся призрачность….
    - Не ревнуй, Лавров. Это глупо. К мертвым разве - ревнуют? – Мар-гарита прильнула головой к плечу Филиппа.
    - Да, они и сраму не имут. Ты права, милая. Прости. Там что то еще На дне. Какая- то связка писем. Взгляни?
    - Я видела. .. Не сейчас.
    - Ты хочешь прочесть это одна? – Лавров понимающе кивнул. - Я пойду, пожалуй, прогуляюсь. Нотариус обещал быть к четырем. Сей-час только два.
    - Поищи в парке Лизу с Артемом. Они долго гуляют. Ерофеиха изве-лась.
    - Что же ей теперь то неймется? Беспокойная! – Лавров добродушно рассмеялся.
    - Ларчик этот сказочный принес парень в черной маске и камуфляже. - Маргарита поиграла пальцами на локтях, словно отбивая дробь.- Она и испугалась. Придумала себе невесть что!
    - А ты ее не разуверяешь? Зря!
    - Говорят, что остатки людей Кадахара, во главе с Трубниковым, ук-рылись где – то на окраине города.
    - Что?! Трубникова - не поймали?
    - Не удалось. Даже в церкви засаду потом делали, у отца Михаила. Кстати, он нас с тобой венчать хочет. Лихарев передал мне. Он был у меня на днях.
     -Милая, я на влюбленного не очень похож. Да и в этих небесных свя-тых не верю. Я - врач. Но - если ты хочешь…
     - Нет. – Покачала головой Маргарита. – Сначала Париж. Консуль-тация у Лагоре важнее.
     - Не надо так волноваться. Я думал, что тебе больше хочется увидеть эти ваши с Лизой турецкие бани на побережье. Марморис, Измир.
     - Отели. – Усмехаясь, Маргарита подобрала пальцами с лацкана ру-башки Лаврова неведомую пушинку. Дунула на нее. Откинула прядь волос со лба. – Он оставил Лизе два отеля. Это его право. Этот бизнес чист, так сказал адвокат.
    - Где его похоронили? Надо поехать в этот, как его? Приреченск. Лизе полезно дышать влажным воздухом. Речным или морским.. А тут моря нет. Один песок и грязь.
    - Почему ты здесь? Ты так не любишь эти места. У тебя же была кли-ника в области, квартира….
    - Тут тоже есть клиника. А в области.. Завздравотделом, бывшая же-на, сплетни, склоки. Скука! Я и уехал от этой скуки семь лет назад. Я - вольная птица здесь. Никто не считает моих шагов, поездок по ночам за город, вылазок в горы летом и осенью. Даже ты! – Лавров прижал Маргариту к себе. Поцеловал в лоб, осторожно, легко, словно ребенка.- Чаю дать тебе? Тебя, как будто, знобит?
    - Не знаю… Ерофеиха там пироги затеяла, слышишь? - Маргарита мягко улыбнулась. – Рассердится на чай без ничего. А я бы… - Она легко опустилась на мягкий диван из белой кожи в ореховом ободе – Я бы мяты выпила. – И мечтательно закинула открытые в прорези рукавов локти за голову.
     - Я сам заварю. Ты побудь здесь пока…
     -Ну, куда же я еще денусь? – Маргарита развела руки в стороны, по-том легко подогнула колени под себя, уютно устроившись на диване. Поза была чуть небрежна и мягка, как грифельный, светло – серый, легкий рисунок Сёра Лавров покачал едва заметно головой, в смяте-нии посмотрел на ее лицо, чуть запрокинутое, смятое твердой линией скул, и, нетерпеливо кусая губы, вышел из кабинета.
    Тотчас широкая кайма бело – лилового шелка опустилась на стенки яшмового ларца. Изогнув запястье, Маргарита едва удержала в паль-цах толстую пачку писем на бледной лимонно – желтой бумаге, с раз-водами из прожилок лепестков фиалки. Бумага, казалось, была готова рассыпаться, растереться в ее пальцах в тонкую, песчаную пыль, но на ней еще ясно читались слова, овеянные слабым, холодным ароматом кувшинок, едва распустившихся на черной глади Зеленой заводи… Она всматривалась в строчки, изящно петляющие лиловатыми черни-лами по бледным разводам бумаги. И читала слова, которые, как ока-залось, просто хранились на дне, в омуте ее души, всколыхивая лишь иногда прихотливые проблески памяти, как искры, рассыпающиеся от догорающего костра на темной лесной поляне..
    " Ленечка, милый, ну о каких же звездах ты говоришь?! Они в нашем приреченском небе так высоко и от них так холодно, что я иногда боюсь засыпать одна, пока бабулечка не посидит со мною на краешке постели и не расскажет мне что то, ласково перебирая спицы в руках. Она так сонно и тихо вяжет эти бесконечные толстые носки, как и свой рассказ, что я засыпаю и открываю глаза только наутро, когда нет уже ни черных провалов неба в окне, ни холодно – матовых звезд…Их нельзя взять в руки, не то, что твои огромные звезды па-дишаха… Как это говорилось в одной старой книге на дари: " На ро-зовом просторе зари, как на шелковом покрывале, еще дрожали в ласке восхода звезды. Но, упавши с небес, вдруг стали просто без-донными зрачками возлюбленной его…"
    "Я помню все твои слова, я выучила их наизусть, родной, и они баю-кают меня, они меня тревожат, и манят меня ожиданием… И мне с трудом верится, что когда - нибудь, но мы сможем быть с тобой вдво-ем, вместе.. Ты так далеко от меня, в каких - то белесых песках, в жа-ре. И часто снишься мне как то тревожно, будто должно с тобой не-пременно что то случиться. А я тяну к тебе руки и не могу коснуться тебя, потому что между нами то глубина реки, то - жар песков…"
    " …Писать эти сумасшедшие письма, родной, в такую даль, и трево-житься, что вдруг они не доходят до тебя.. Я ни от кого их не прячу, я ничего не стыжусь, гордясь тобою, но иногда вдруг нападут минуты черной тоски, и я – то плачу, то засыпаю прямо над конспектами по истории танца, в которых скучно и витиевато написано про Клео де Мерод.
    Я знаю про нее совершенно иные вещи.. Ее статуэтки отливали в бронзе, лепили из фарфора. Ее прическам и нарядам все подражали. Даже купчихи. Мне рассказывала бабуленька. А она знала все это из какого то старого романа. Но ты и без романа часто говоришь мне, что я похожа на Клео. А ты откуда знаешь о ней? О ней не написано в книгах на фарси и дари, так ведь?
    ….Соловей неожиданно уселся на тонкий прутик ивы и разбудил меня в четыре утра прерывистой нежной трелью, она как бы дрожала в воз-духе. И потом я уже не смогла уснуть… А бабуленька, отстояв сего-дня в очереди полтора часа, по талону получила полпачки масла и триста пятьдесят граммов вареной колбасы. Едва домой приползла, а потом мы с ней пили чай с намасленным едва – едва хлебцем, а ос-тальное масло делили на миниатюрные квадратики и прятали в моро-зильник – дольше хватит… Из колбасы супов наварим. Так и прожи-вем месяц. А там снова придет твое письмо, и я буду радоваться, как ребенок, этим листочкам, пропахшим папиросами и песком… Так и вижу, закрыв глаза, как ты смеешься. Люблю твой смех. Но песок тоже имеет запах. Слабый, едва уловимый. Звезд, солнца и прошлого. Тех времен, когда нас еще не было, а наша любовь уже рождалась…."
     ….По щекам Маргариты ползли слезы.. Они были несолоны. Она не ощущала их. Она перелистывала свое давно исчезнувшее прошлое, канувшее в пески Кабула и Кандагара, Саланга и Герата. Она раство-рялась в нем до провала в бездну, до озноба, щемящего душу. Она не замечала на своих прикушенных губах вкуса крови, да и та тоже была - несолона. Вся соль земли, вся горечь ее, обрушилась на Маргариту позже. Много позже. Она твердо знала это…
    " Ты просишь меня писать все, о чем я думаю.. Я и делаю это.. Я ду-маю о тысячах мелочей, милый, о совершенно немыслимых вещах. Думаю о том, что когда ты вернешься, я буду чинить твои рубашки, а ты будешь сидеть на нашем стареньком зеленом диване и читать мне что – нибудь из Саади.. Ах, вот размечталась! К нам далеко ехать, це-лых две остановки, и троллейбус дребезжит, и ты не захочешь, свои дела.. И я снова тяну и тяну на занятиях эти ненавистные пятку и но-сок,батман – плие, и думаю о тебе… И ты крутишься вокруг меня, как звезда, как эти вечные балетные па и тридцать два фуэте. Как все, что я люблю в этой жизни, до остроты!"…
    Маргарита, судорожно глотнув, сжала в руках листок, и вдруг взгляд ее упал на узкую белую полоску, остро пахнущую сандалом, чуже-родную здесь, среди старых желтых бумажек, с выпуклыми очерта-ниями лепестков фиалки.. Торопливо развернув согнутую пополам полоску, оказавшуюся белоснежным листом дорогой бумаги с водя-ным знаком, она тотчас обожглась глазами о каллиграфическую симметрию тщательно выведенных строк. И щеки ее вспыхнули ру-мянцем, споткнувшись об иронично- ласковую насмешливость, из-давна знакомую ей. И так любимую ею.:…
     "Дражайшая моя Жемчужина, так до конца и не узнанная мною и не узнавшая меня! Всегда думал, наивно, как все мужчины, и чуть само-довольно – нахальный гордец! -, что знаю все твои тайны. Да и какие тайны могли быть у измученной жизнью, мужем - алкоголиком и веч-ным безденежьем моей соседки по площадке, прячущей верхнюю часть лица под полями изношенного фетра шляпы или краем вы-цветшего берета? Ты соскальзывала со ступеней лестницы прежде, чем я успевал ответить на твой быстрый кивок, и растворялась в этом вечном, липком тумане, сторонясь меня, словно мы всегда были чу-жими.. И все прежнее не вставало между нами. Почти - не вставало… Я переехал в эту квартиру, оставленную мне двоюродной теткой, только чтобы быть ближе к тебе. К тени того, что было между на-ми….. Да, полно, было ли? Я усмехаюсь теперь, думая об этом, прези-рая втайне себя за слабость, ибо не мог презирать тебя. Не хватало сил. Не желалось мне - презирать. Я обливал презрением тощую суб-тильную фигуру твоего танцора. Мне не хотелось помнить его имени, но по ночам я слышал его пьяные вопли, твои вскрики, глухие рыда-ния, ломающийся бас твоего сына…. Почти каждый полдень, почти каждую ночь. Мое сердце сжималось от боли и постепенно я стал не-навидеть это тщедушное создание, лишающее вас покоя и сна… Как ты могла любить его, за что? - удивлялся я про себя!
    Однажды, увидев тебя в приоткрытую дверь, в бессилии лежащей на полу, в луже крови, я, не выдержав, ворвался в прихожую и двумя ту-маками свалил с ног танцора, заломив ему руки за спину. Я мог бы убить ег просто, щелчком пальца, и никто не нашел бы потом его тела, сгнившего на дне реки.
    Или рассыпанного пеплом – над нею, Но я, скручивая ему руки, вдруг наткнулся на твой взгляд, полный боли и смущения, молящий о по-щаде. Не для себя. Для него….
     Мне была ужасной даже сама мысль о том, что он может быть тебе дорог. Хоть чем Но боязнь, потерять его ясно читалась в твоем мут-ном от боли взгляде. И я отпустил плети его рук.. Оставил его в жи-вых. Но с тех пор стал ненавидеть тебя. За что? Зачем? Ни за что. Ни - зачем. Просто, я понял, что к пему твое холодное, гиацинтовое сердце более благосклонно, чем ко мне. Вот и все, Мой жемчуг….
    Жемчуг мой, жемчуг! Ты приходила ко мне в снах, среди песков и хо-лодного ветра, закручивающего вихрем все, что населяло пустыню… А что населяло ее? Мои миражи.
    В них были твои очертания, звучал твой голос, иногда, обрывками, как будто - издали, глухо, сквозь песок.. И я просыпался, или - нет, я просыпался не сразу, сначала я долго бежал за тобой, петляя по пес-ку, во сне, ноги проваливались по щиколотку, скулы сводило, песок резал глаза, попадал за ворот…. Он был всюду. Не было только тебя.. Просыпаясь, я понимал, что все кончено. Сны вещие. Мы не совпадем больше. Никогда. Любовь уходила сквозь пальцы, как песок…
     Он продолжал издеваться над тобой. Даже после того, как ты поте-ряла ребенка, которого носила. Ребенка от него. Мне сказала об этом старуха, что ползала вокруг тебя, шепеляво называя Женщину, кото-рую я любил больше крови, что стыла и текла, кипя, в моих жилах, "сиреневым ангелом"……
     Сиреневой змеей надо было назвать тебя, предавшую меня так без-думно, так тихо, так бесцветно, опустившую мою любовь в песок заб-вения… Я понял внезапно, что ты не любила меня. Наверное, никогда не любила. Так, как нужно было именно мне. Яростным ядом при-кипая к жилам сердца… И, выходит, что зря я вернулся в этот тем-ный, в ползучих, едких туманах город. Вернулся только ради тебя. Ведь я знал, что ты -здесь. Ты обитаешь в этой затхлости тумана, где прочно, как кислотой, размываются черты. И где человек становится безликим призраком….. Только призраком…
    …Таких призраков в серых капюшонах в моей жизни вскоре станет много, слишком много. Многие из них проткнут свои пустые глазни-цы острием героинового щприца, как это сделал твой сын… Он не мог защитить тебя. Значит, он не должен был жить. Кровь и плоть этого слизняка, который ползал по лестницам и стенам парадного, как бледная синюшная тень…. И я забыл о том, что в этом парне была частица и твоей плоти. Плоти, которая не подчинилась мне. Которая - не захотела узнать меня. Отреклась от меня. Утонула в липком тумане. …
    …Мои руки лежали на твоих плечах, когда ты стояла над скрючен-ным, посиневшим телом Павла и пыталась разжать его кулак, в кото-ром намертво застыла затупившаяся игла. Эту последнюю иглу принес ему я. У него не было денег даже на шприц.. Ты не знала об этом. Да и что же ты могла знать? День за днем тебя изматывали долгами, угрозами, скандалами, пьяным нытьем. Это была твоя собственная жизнь. С кладбищенским поцелуем на губах. От единственного сына. Но ты сама выбрала ее. Я помню твое запрокинутое лицо, там, на кладбище. На нем не было слез. Расширившиеся глаза с ужасом смотрели вокруг, но не видели ничего. Слизняк Воротынский ползал вокруг сырого, дощатого ящика, обтянутого черным, и в пьяном угаре пытался сорвать какую то белую бумажку с синеватого лика того, кто прятался в хлипком дереве от изрядно надоевшего ему мира.. Пашкина смерть вообще то была геройским поступком для героино-вого Петрушки, согласись? Он - освободился.. Или ему так казалось… В первый раз в жизни он смог сделать Нечто.
     …А вот Николке твоему помогать мне не хотелось. Бутылку на его вшивый затылок опустили другие руки. Преданные мне. Если ты чи-таешь это письмо, значит, эти же руки передадут тебе то, что останет-ся после того, как я исчезну в долине призраков. Где вновь буду бре-сти один, по вязкому песку, бесконечно, до мутной усталости, петляя ногами. Там рядом со мною не будет тебя, Мой жемчуг… И я бы не решился, признаюсь честно, Фирюза - гюли, увидеть тебя там, когда придет мой час… Я могу только с дрожью в сердце мечтать о том, чтобы твои пальцы легко коснулись моих ресниц, когда я завершу свой путь. На поцелуй я надеяться не решаюсь… Я давно осмеял такие надежды. Выбросил их из сердца. Я даже не хоронил их. Пустоту нельзя захоронить.
    …Гюрза, злясь и охотясь за жертвой, отбрасывает на песок четкую тень, и узор на ее спине странно меняет цвет. Он становится, иссиня- черным, почти сиреневым. Видел сам. Аметисты, которые ты найдешь на дне ларца Селима, тоже отбрасывают такую тень на кожу, тепло которой прочно вбирают в себя. На востоке аметист иногда называют "камнем ночи". Я про себя называю его "камнем гюрзы", ибо цвет его напоминает мне ее холодную ярость перед броском… Ночь… Пусть она опускается на тебя всегда, как бархатное покрывало… Лишь за-щищая и укутывая. Ночь. Тысяча ночей без меня. Но ты сама выбрала их… Сама."
     ___________________
    ….На этом месте письмо обрывалось. Чернила оставили на толстой бумаге торопливо очерченный след, едва заметную кляксу, линию, волну, тщательно просушенную песком… Маргарита, пальцем смах-нула соленую каплю, ползущую со щеки на подбродок. Запрокинула голову. Поморгала, сильно жмурясь. И невидяще посмотрела на стек-лянную дверь, ушедшую в стену.. Расплывчатые тени качались на по-роге. Она не узнавала их..
    - А я все думаю, ну что за шарада? - Знакомый, трескучий голос вы-плыл из глубины ее подсознания, и она узнала маячившую за спиной Филиппа широкоплечую тень.
     - Я все ломаю голову, кто же новый владелец? А это, оказывается, Вы, милейшая Маргарита Олеговна… Ну вот и встретились. Не скажу, что в восторге, но уважаю Вашу решимость. Безмерно уважаю. - Рудольфино, щурясь, с улыбкой, тронул губами тонкую кисть Марга-риты, потом всем корпусом повернулся в сторону третьей фигуры, возникшей на пороге. – А – а, вот и Петр Васильевич, дражайший наш служитель Фемиды подоспел… На что же я Вам здесь сгожусь?
    - Не суетитесь. Нотариус развел руками, усмехнулся добродушно. – От суеты я мысли теряю. Подписать всего лишь надо пару бумаг. – Говоря все это, Петр Васильевич неторопливо щелкал замком порт-феля, уложив его на пухлые колени. Стеклянно – матовый стол тотчас заполнился кипой белых листов, накрывших до половины стены яшмового ларца, крышку которого осторожно и плотно закрыл Лав-ров, едва мужчины кольцом окружили диван, на котором сидела Маргарита, зябко подгибая под себя босые ноги…
    Смысл слов, читаемых нотариусом, едва доходил до нее…
    "Настоящим удостоверяю, что часть имущества, принадлежавшая ра-нее гражданину Полынцеву Леониду Михайловичу, на основании ста-тьи …. УК РФ, пункт … а именно: два гостиничных отеля "Фирюза " и "Кабир", находящиеся на побережье Турции, в городах Измир и Марморис, переходит, согласно первому пункту завещания означен-ного выше гражданина Полынцева Л. М. в полное и законное владение гражданки Воротынской Елизаветы Михайловны, урожденной Бунич, 1992 года рождения….
     Гражданке Воротынской - Бунич Е. М., согласно второму пункту за-вещания также полагается ежемесячная выплата в размере 100000 ев-ро, от десятой части доходов, поступающих из оборота денежных средств на счетах вышеуказанных отелей….
    ….Пятым же пунктом завещания, согласно воле завещателя, удосто-верено мною следующее, а именно":- Продолжал мерно покачивать головой нотариус, в такт словам, медленно вплывающим в ошелом-ленное сознание Маргариты, - "Помещение вечернего бара – кафе под названием " Голубой ангел" переходит в полную и неделимую с кем и когда - либо, собственность гражданки Воротынской М. О, урожденной Басмановой… с условием создания ею лично балетной школы - студии, с заменой названия (вариант названия - произволь-ный).
    …Воля завещателя, изъявленная им в данном документе, подтвер-ждена мною, нотариусом юридической конторы, советником юстиции второго класса, Петром Васильевичем Тумановым, в здании ЦНБ го-рода Снежинска, по улице Борцов Революции, дом семнадцать, строение три. корпус – два. В присутствии двух свидетелей и самого гражданина Полынцева Л. М, здравый ум и твердую волю которого удостоверяю полностью"… - Выдохнул, наконец, тучный служитель Фемиды, расправляя пятерней седую шевелюру, и добродушно под-мигивая притихшим слушателям. – Так то вот, господа хорошие.. Я Вас ознакомил с сим документом, теперь прошу, без суеты, вот здесь подписать.. Как свидетелей. Так.. Еще - здесь… Рудольф Борисович, прошу Вас.. Господин Лавров, еще и здесь… И в правом углу, где печать..Благодарю…
     _ У него, что же, совсем не было родственников? - покусывая губу, нахмурил брови Лавров.
    - Нет, Филипп Сергеевич, я все проверял самым тщательным образом. Полгода прошло, других претендентов не имеется. Часть имущества, как Вы слышали, наверное, уже перешла в пользу детского интерната под Снежинком, часть - государству. При конфискации дело было. А отели в Марморисе и Измире - легальный, чистый бизнес, все налоги выплачены.. Отдельная речь о личных вещах Полынцева, но часть из них исчезла из квартиры еще во время похорон и всей этой кутерь-мы… Возбуждать дело уголовное не стали, да и зачем? Кому это все нужно?...
    - Ценных вещей не было разве? – развел руками Рудольфино. - Такой богач, как Кадахар! - Рудольфино хохотнул, не замечая, что Маргари-та прикрыла глаза рукой, морщась и кривя досадливо губы..
     - Он жил очень скромно внешне… Десяток квартир – явок в городе, загородная вилла, машины - все это конфисковано еще при следствии, а остальное имущество господин Полынцев обратил в драго-ценности и аккредитивы на предъявителя. – Нотариус хитро прищу-рился. – Кто этот предъявитель пока неясно. Полиция пыталась за-просить Интерпол, но все это сложно до безумия… Бумажная волоки-та!
    - А.. что же было среди драгоценностей? – Медленно, но ясно произ-несла вдруг Маргарита, опершись двумя руками о край дивана. Паль-цы ее побелели так, что оттенок шелка, не переливался больше на очертаниях ее тонкой кисти, оттеняя красоту рук.
    - Маргарита Олеговна, по слухам, это эксклюзивные вещи. Никто ни-когда не видел их. Мне удалось кое – что узнать лишь об аметисто-вом ожерелье, оправленном в белое золото и жемчуг…Имя ювелира покрыто тайной. Поговаривают, что все это заказано не то в Турции, не то в Иране.
    - Почему не в Париже? – Вмешался в разговор Филипп, нервно сдувая с пиджака невидимую пушинку.
     - Я не назвал Парижа, лишь потому что не уверен… Если бы я назвал Кабул, то уже вы бы мне не поверили.
    - Да. Там теперь не до драгоценностей. Ослы кричат на улицах, как в средние века.
    - Филипп Сергеевич, ожерелья никто не видел, повторюсь. Трудно судить вслепую о мастерстве.
     - Ну, все прямо как в романе Дюма. Сплошные тайны. Простите, я отвлекся. Рита, не успел тебе чаю заварить, прости. Там вся столовая в пирогах. И Ерофеиха – царствует. Просим всех с нами отобедать, или, если спешите, то чаю – кофе с изюмными булками.
    - О, нет, нет, увольте! - Рудольфино, нервно смеясь, протестующее поднял руки вверх.. – Я был рад увидеть Маргариту Олеговну, но, ни на чай, ни на обед нет времени. Переезд, знаете ли. – Он усмехнулся и вновь потянулся губами к кисти Маргариты. – С Вашего разрешения я Вас покину.. Всегда к Вашим услугам, э- ээ -э…. мадам Лаврова.
    - Воротынская – Тихо, но внятно, и с какой то холодной яростью поправила его Маргарита. – Моя студия танца - эксклюзивная. Студия Маргариты Воротынской.
    - Но у студии же должно быть имя. Название, согласно документам. – растерянно бормотнул Рудольфино.
    -Я еще думаю над всем этим. Пока не знаю. - Пожала плечами Маргарита, тотчас чувствуя на них руки Филиппа. Он подошел сзади и властно, тепло обнял ее.
    - А почему бы не "Сиреневый ангел", дорогая? Мне только сейчас это в голову пришло. Апрель и май, как раз время сирени. – Негромко, ободряюще пробасил Филипп и его голос зеркальным эхом раздро-бился в бело - ореховой тишине большой комнаты с овальным эрке-ром окон, в которых бриллиантовыми брызгами рассыпалось после-полуденное апрельское солнце. В глубине квартиры, в холле, внезап-но хлопнула дверь, послышалась возня, стук, скрипение. И покатился искристыми драже смех, серебристый, дрожащий, словно ландышевый звон из крохотного лепестка - колокольчика на высокой ножке:
    - Тёма, перестань, мы сирень всю изомнем. Я маме несла. На улице надо было целоваться.- Голос Лизы был странно ломким, то срывался на фальцет, то на низкую, сочную, притягательную хрипловатость… И вскоре она сама возникла в дверях, румяная, с рассыпанными по плечам волосами. От нее шел мятный, холодный аромат сирени. Ли-лово – красными, фиолетовыми и белыми гроздями доверху была на-полнена овально – продолговатая корзина, что она держала перед со-бою на вытянутых руках. Кинувшись к Маргарите, не обращая внима-ния на незнакомцев, стоящих поодаль, Лиза весело затараторила вы-соким альтом, переходящим, модулирующим в мягкое, низкое сопра-но:
    - Мама, Вы только посмотрите, какая прелесть! Уже продают. Тёма купил целую корзину! Дорого – жуть. Но я, дурочка, ему проболта-лась, что Вы так любите сирень…
     - Маргарита Олеговна, я только для Вас старался. Не ругайтесь - В комнату вошел темноволосый ассистент Лаврова, с шутливо подня-тыми кверху ладонями. – Если хотите, можете посадить меня под до-машний арест, но только – не ругайтесь…. Простите… - Артем сму-щенно умолк, заметив, наконец, троих гостей в кабинете.- Я не знал, что Вы заняты.
    - Наши гости, к сожалению, уже уходят – Улыбнулся Лавров. - Про-шу, господа, я провожу. Петр Васильевич, а, может, все – таки - чаю и по маленькой? - Обратился он к Туманову, но тот, добродушно сме-ясь, отмахнулся:
    - Люблю пироги и чай, спасибо за приглашение, но дел – прорваться бы в этих весенних пробках вовремя. – Какая девушка! – Туманов мечтательно закатил глаза и округло щелкнул пальцами, не замечая циничной насмешки, промелькнувшей в глазах Рудольфино.- И какая сирень! Чудный аромат! Ваша дочь?
    Лавров кивнул утвердительно:
     - Моя. Жаль, что так быстро повзрослела.
    - Да. Но цветочному бутону не нужно много времени. Достаточно просто - солнечного луча. – Вдруг внезапно тепло улыбнулся Ру-дольфино, вытягивая рожок из задника ботинка. – Красивая у Вас дочь. Впрочем, и жена – тоже. Завидую я Вам, господин Лавров.
    - Зависть - дело темное. Я, знаете ли, темноту не люблю. И потому у меня на лбу всегда торчит рефлектор.- Лавров рассмеялся и широко распахнул двери. – Милости прошу в другой раз к нам... Мы гостям рады. Петр Васильевич, спасибо. Если что-то будет необходимо, для уточнения, мы с Вами созвонимся.
     …В двери тихо щелкнул какой то тайный затвор, и солнечный квад-рат, чуть подрожав внизу, у плоской щели, зайцем переметнулся на потолок, переливаясь там хрупким, прозрачным озерцом, манящим в себя холодно – хрустальный, мятный апрельский вечер…
    - Зачем ты звал его? Их, вообще… Не хочу их видеть… Ни Рудоль-фино, ни Туманова! – Раздался за спиной Лаврова глухой, усталый го-лос Маргариты. – Мы же все выяснили… И все расставили по мес-там. Вроде бы? – Она стояла, вцепившись босыми пальцами в тепло – скользкий ламинат холла, и зябко потирала локти кончиками пальцев.
    – А прошлое все равно - так властно…. – Она прерывисто вздохнула.
    -Знаешь, иногда полезно вспомнить о прошлом. Оно переплетается с настоящим. Оно - неотделимо от него. Оно – как прозрачная подлож-ка в дорогом фотоальбоме, обрамляет моменты настоящего. Я такие альбомы видел в Париже.- Лавров, обняв Маргариту за плечи, осто-рожно коснулся губами ее шеи. – Уже завтра мы будем в Париже, ми-лая. Там сейчас цветут фиалки. Твои любимые сиреневые фиалки. Помнишь эти странные стихи, автор – неизвестен:
    
    "В Париже цветут фиалки, Мадам..
    А здесь лишь унылый дождь
    Глициний расплывчата тень
    В садах….. Листа виноградного дрожь…
     В Париже фиалки. И плеск волны
     У старых, обласканных скал,
    И чайки кричат… Они – драчуны.
     Я берег тот - прежде знал…
    Ступали Вы нежно босой ногой
    В ладонях – шуршал песок….
    Бретонские песни… И ангел свой
    На облаке палец - обжег,
    Заслушавшись, солнечным, тонким
    Лучом.. Мадам, Вас забыть рискну..
    И ночь дождливая – не при чем…
    В фиалках спрятал весну
    Забывчивый Бог"…
    
    - Филипп, ты неисправим! Ты романтик, а все прячешься. Как маль-чишка! Сам от себя. - Маргарита, не оборачиваясь, нежно погладила рукой подбородок мужа.. Интересно мне только, а этот ангел, об-жегший палец, он, что, тоже - сиреневый? – Закинув голову, она ти-хонько рассмеялась, и волосы ее рассыпались по плечам
     - Не знаю! – Завороженно смотря в ее лицо и улыбаясь глазами, по-жал плечами Лавров. – Почему же именно – сиреневый?
     - Так ведь в Париже все -сиреневое… И облака, и сумерки. И - ангелы тоже. Особенно те, которые вдруг приносят - счастье… - Маргарита взяла в ладони лицо Филиппа и осторожно приблизила к себе….
     Но их внезапную, страстную и нежную готовность к поцелую пре-рвал резкий шум, треск, потом из кабинета в холл властно донесся нечеткий, бубнящий голос комментатора. Ожила и заговорила плаз-менная панель телевизора….
     - Сегодня, вскоре после полудня, в своем загородном доме был об-наружен мертвым Семен Трубников – глава местной наркомафии, из-вестный в узких кругах под именем Сеид - мюрза. Предполагают, что Трубников был застрелен из пистолета "ТТ" или "Макаров", одним из членов группировки, по приказу ее бывшего лидера, Кадахара, в не-давнем прошлом - воина – афганца.
    Сам Кадахар был уничтожен в результате спецоперации, проводимым местным ОБОБ и ОВД полиции, более полугода назад. – Вещал слегка неразборчиво, но - зловеще - сосредоточенно остроносый ведущий криминальной хроники, вперив цепкий взор в лоскут бумаги, лежащий перед ним на причудливо изогнутой трибуне - стойке. – Стрелявшему в Трубникова удалось быстро скрыться с места пре-ступления. Фоторобот предполагаемого преступника уже составлен.
     ….На экране крупным, но расплывчатым пятном мерцал небреж-ный, карандашный рисунок человека в шлеме из плотной шерсти, с узкими прорезями для глаз, в камуфляжной форме и высоких альпи-нистских ботинках черного цвета.
    …Маргарита, ворвавшаяся в кабинет стремительным вихрем, сначала было ошеломленно застыла на месте, прикрыв рот ладонью. А потом медленно - водою, струей, нитью, - стекла, осела на диван, рядом с Артемом, растерянно державшим одной рукой острую палочку пуль-та, а другой - крепко обнимающим за плечи Лизу, у которой в глазах мерцало и мелькало потерянно, что то колкое, похожее на испуг. Или – слезы? Никто не смог бы ничего разобрать…
    - Боже ты мой свЯтый, это же тот самый парнишка, который мне еще в полдень принес сундук! Этот вот … - Маргарита потерянно махнула рукой в сторону стола, на котором мерцал яшмовыми прожилками высокий прямоугольный предмет, с откинутой крышкой и кольцом массивной формы, чуть потемневшим от времени.
    Блики апрельского солнца, отражаясь на стеклянно скользкой по-верхности венецианского стекла столика, зябко ежились, дробились, рассыпались, становились прямыми, холодными сиреневыми тенями, прячущимися по углам комнаты, которую властно окутывал серебри-сто тонкий, чуть влажный, дымчатый аромат сирени, стоявший на ковре в продолговато - округлой корзине.
    …Пышные, лилово – красноватые, сизые, белые, фиолетовые грозди свешивались в изящные прорези ивового оплетения, стыдливо прячась в глянец темных, упругих листьев, и тоже незаметно становясь неразличимо - серым, колдовским пятном, тенью на светлом ворсе ковра, еще различимом, в дрожащей, гранатно – алой капле закатного луча, плавящегося на стеклах окон…В комнате царила полная тишина, не было слышно ничьего дыханья. Будто бы - тихий ангел пролетел, заворожено прижимая палец к пухлым губам и чуть взъерошив тонкие крылья своей меткой, серебряной стрелой, оправленной в нежную, сиреневую кайму наступающего вечера.. …
     ___________________________
    © Светлана Макаренко – Астрикова. 2012 – 2013 гг
    .
    


    Роман "Сиреневый ангел" издан дважды в 2012- Германии. В 2013 - в России.

    Роман "Сиреневый ангел" издан дважды в 2012- Германии. В 2013 - в России.

Жанр: Роман
Тематика: Философское, Религиозное, Любовное, Историческое, Детективное, Гражданское, Военное


© Copyright: Светлана d Ash , 2014

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

08.06.2014 17:04:47    Победительница конкурса Белый танец-2015, королева сайта (2015) Ольга Галицкая Отправить личное сообщение    
Светочка, я глубоко потрясена Вашим романом... Это Вы и как будто не Вы... Поражена самой темой, жизненной правдой и Вашим знанием о том, о чём сама слышала только смутно и неясно, будучи вдалеке от всего этого... Точные подробности, минимализм и жёсткость описаний, характеристик, поступков персонажей... Только в конце и можно догадаться о том, что это Вы писали... Новая, необыкновенная, мудрая, дерзкая... Откуда этот опыт, эта новая, далёкая от всякой литературности и салонности манера изложения, едкая горечь и неслыханная простота? Определённо это большая удача, причём совершенно в ином стиле, чем тот, к которому я привыкла. Светочка, нет слов - пойду думать и размышлять, чтобы "прийти в себя"... Грандиозно!
     
 

09.06.2014 17:31:20    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Член Совета магистров Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
я благодарю вас... пока немного нездорова не в состоянии подробно ответить. напишу вам, как только сумею...
       

09.06.2014 00:18:43    Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение    *
Спасибо за Вашего сиреневого ангела, Светлана! Выходит, в Германии он появился раньше, чем в России? Поздравляю с публикацией - вещь объёмная, яркая, насыщенная деталями! Вот сразу и сиренью запахло в доме. )
     
 

09.06.2014 17:40:08    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Член Совета магистров Светлана d Ash Отправить личное сообщение    Галине Булатовой
Галечка, милая, уже пионы цветут.:)))))))))).. Юлю я предупрежу сейчас. это недопустимо. спасибо за письмо вам и за отзыв.
       

09.06.2014 09:40:49    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    
Прочитала, как сама пережила... Жестко, жестоко, жизненно.
Соглашусь с Ольгой: горечь, простота,далекая от салонности. И - да, Ваш "почерк" присутствует в конце.
Жаль, что невозможно поверить в перемены жизни, что тоже удостоверяет подлинность событий.

Трудный день предстоит, после чтения, в обыденности.
Образность и образы поражают... хочется перечитывать, разбирать, впитывать...
Отдельная благодарность за - Пальцами вытопчут меня

P.S. Светлана, дефисы мешают чтению. Хотя, периодически кажутся прерывистым дыханием героини.
Комментарий изменён: Татьяна Лобанова - 09 июня 2014 г. в 09:53:33
     
 

09.06.2014 17:34:19    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Член Совета магистров Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
Татьяна, спасибо... Дефисы - каприз форматирования, не мой.. Прошу прощения...
       

Главная - Проза - Светлана d Ash - Сиреневый ангел. Часть вторая.

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru