Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Светлана d Ash - Крымская серенада. Роман в трех частях с итальянским эпилогом. Часть вторая.
Светлана d Ash

Крымская серенада. Роман в трех частях с итальянским эпилогом. Часть вторая.

    "Крымская серенада". Часть вторая.
    
    Глава первая…
    
     Запах древесной стружки перебивал все: и аромат тубероз и жасмина, налетевший в одночасье с нижних террас усадебного парка и солоноватый привкус морского бриза, чуть отдававший сухой, пряной настоянностью кипариса.. Стоя поодаль, Софья рассеянно наблюдала за работой жилистого, синеглазого плотника, ширококостного, на вид - неуклюжего, но ловкого, до оторопи. Рубанок скользил в его широких ладонях, как -юркий челн по небрежной глади волны. Скосив глаза чуть в сторону, молодой плотник, ловко перехватил гладкую лесину, сбросил с низких козел наземь, придавив широкой ступней белый песок и примяв былинки колкой степной травы.
    - А что, Ваше сиятельство, графинюшка, не прикажете ли принесть испить свежей водицы, хоть крыночку малую? Больно дух у дерева пряный, в пот бросает, а до полудня еще ух, как далече!
     -Ты медовухи не хочешь ли, Федор? – Софья, закусив меж зубов терпкую былинку сухой травы, внимательно оглядела плотника с головы до ног…Белая самотканная рубаха на спине промокла от пота, но от тела плотника шел какой то приятный кисловато – сладкий дух.. Ноздри ее чутко затрепетали.. Яблочный сидр, смешанный со смолисто духовитой стружкою, тугой лентой обвивающей пальцы, и бесшумно летящей к волнам, представился ей...Почудился, облек незримым облаком, едва лишь прикрыла глаза, стремясь пропустить сквозь ресницы и кружевную ткань зонтика ласковый жар гурзуфского солнца..
    - Медовухи? - Федор в недоумении посмотрел на нее, чуть сощурив левый, сине - бездонный глаз. - Э, нет, Ваше сиятельство, мы во время работы ене потребляем, иначе набедокурить можно! Глаз неверным станет, да и пальцы чутье потеряют, как гончая нюх…
     - И то верно…- Согласно кивнула головою Софья - Тем паче, что было уже единожды такое с тобою, и едва уберег ты тогда палец на правой руке. Зубило в сторону отскочило. Или долото…
     - Правда Ваша, графинюшка!- Федор слегка смутился потеребил мочку уха. Опустил голову вниз. - Коли бы не Феодорущка, что в соседнем силе за три версты отсель проживает, не нюхать бы мне больше смолистого духу тесового, лесины по бокам не оглаживать. Каков же плотник то, ежели пальцы у него - не гнутся? А что бы Вам, барышня Ваше сиятельство к, графу нашему Александру Платоновичу не позвать ту Феодорушку? Больно знатная она мастерица косточки да вывихи, разные вправливать, медом же да маслом касторовым, банькою да травами разными.. Скольких она спасла, к жизни возвернула, из болести тяжкой.. Попробуйте и Вы графинюшка, авось поможет Феодорушка, барину нашему недужному? Больно жаль его. – Федор смахнул ладонью стружку, повисшую на широком отвороте рубахи и закрывшую собою темный, нательный крест кипарисового дерева..
    -Сам вырезывал сие чудесное, али кто еще? – Софья не ответила. Улыбаясь смотрела на тельник, дивясь про себя с какою ладностью был выточен маленький крест, сколь же плавны на нем линии тела страждущего Христа, увитые по бокам пеленами одежд и едва заметною нитью терновника…
    - Сам барышня, сам, – с неловкою гордостью закивал головой Федор. – Что же, батюшка мой, Анисим, меня зазря что ли, с измальства плотницкому ремеслу обучал то?
     - Так то не ремесло Федор, а искусство, – вздохнула маленькая графиня. - Ведаешь ли, посылала уже, я к Феодорушке - то.. Да больно гордая она.. Денег не взяла, на порог не вышла.. Сказала, что посмотреть ей надобно на папеньку.. Я хотела было к нам ее привезти, да только маменьке про то заикнулась, она - в крик: "Не пущу колдовку – чертовку в дом, затравит папеньку лихим зелием и все тут"! - Край зонта отбрасывал тень на лицо Софьи и непонятно было, смеется она или говорит серьезно… Маменька так упряма стала, что не сломить ее ничем… Хочу вот Андрея Петровича к ней подпустить, дабы улестил как нибудь, уговорами – советами..
    - Ну да, аки змий лукавый. – Федор тихо рассмеялся, и словно камешки рассыпались по склону холмика, вплетаясь в терпкий аромат стружки и едва слышный шум морского прибоя…..
    Софья удивленно изогнула бровь и крепче сжала рукою без перчатки костяную ручку зонта. Костяшки пальцев ее побелели… - Федор, я над маменькою надзор не учиняла! Мне и без того на сердце смутно делается, как подумаю, что без папеньки с имением сотвориться может…
    - Даст Господь, ничего не сотворится, барышня! Не пускайте смуту в сердце, грех то -великий! – Федор подхватил лежащую на земле тесину и с преувеличенным усердием, не поднимая глаз на Софью, принялся оглаживать дерево рубанком. - Управляющий то, Модест Ильич, разве же он плохой Вам помощник?
     - Да нет, но в этом деле мужская твердость нужна, сам ведаешь! – Софья опять вздохнула и повернула нетерпеливо ручку зонта. – А маменька, она что: птица – иволга пугливая, опереньем богатая, и ничего более!
     - Сказывают, кто иволгу увидит, тот на всю жизнь счастлив, – Улыбнулся краем губ плотник. - Вы не тушуйтесь, барышня - графинюшка, духом укрепитесь в молитве ли, отдыхе, в деле ли каком, и все сбудется в лучшем виде. По себе знаю. Я, когда на душе смутно, тесины свои бросаю и иду в горы: коренья собирать, травы разные.. Из них потом махонькие чудеса вырезываю: то тельники, то фигурки разные.. Домовят, лешат, да царевен морских, грибы да животину.. Ребятне - птички посвистульки по нраву, бабам нашим - ложки да четки резные, гладкие… Душа моя тогда много радуется. И становится, словно гладь морская, тихою.
    - Гладь морская глубока больно, Федор! – Сверкнула глазами Софья и опять улыбнулась. - Ты поторопи людей - то! Трапезничать скоро, за полдень уже.. А я пойду, распоряжусь насчет воды колодезной.. И ты скажи Феодорушке – любушке своей, что, коли не хочет она меня на пороге своем видеть, так я к ней и самого доктора нашего, Андрея Павловича, прислать могу, с подробным рассказом о хворобе батюшкиной. Слышала я, крыша потекла у нее на коровнике, так пришли, кого ни то подсобить, пусть починят. Заплачу, сколько нужно… А в Киев, по осени, скажи, пусть не торопиться на моление бежать, ноги топтать.. Успеется еще, по весне вместе сподобитесь мощам святым кланяться, да и с дитятком на руках. Ты кого, Федор, хочешь, сына или дочь?
     - Господь с Вами, барышня, милая графинюшка, Софья Александровна! – изумленно глядя на молодую госпожу, широко и размашисто перекрестился Федор. - Не женат я еще, и батюшка мне благословения не дал, почто мне об этом думать то!
     - В августе обвенчаетесь, перед Успенским постом! – Ласково потрепала плотника по плечу Софья. - Далее уж нельзя будет тянуть то…. Заметно станет. Так Феодорушке то и передай, наказ мой: ноги по осени в Киеве не бить, успеет к ракам святым приложиться! А дочь твоя, Федор, на загляденье всем в имении нашем будет, первая краса. Назови Еленою. Не зря же Феодора то в Константинополе искусству своему училась, и из магометанского плену через пустыню бежала, едва не босоножкою.. Святая царица Елена там когда то жила, и все мечтала магоментан в греческое исповедание обратить.. Вот в память о ней и - назови. А меня - то в крестные возьмешь дочери своей? -
    Софья, чуть сощурив глаза, посмотрела на Федора и легко, по - птичьи побежала вниз по холмику белого песка, лежавшего грудою на месте заросшей молоденьким кипарисом тропинки старого "нижнего" парка. Навстречу ей, поднималась целая ватага молодых и сильных, загорелых парней, в свободных, домотканых рубахах, со свежесрубленными кипарисовыми тесинами на плечах, с мешками, белыми от известковой пыли. Они шли, весело и беззлобно переговариваясь между собою. Увидев молодую графиню, все разом - притихли, убавили шаг, а самый старший из них, на ходу перехватив свежую тесину на другое плечо, и озорно улыбаясь, звонко крикнул:
     -Барышня, вот Вы где! Там господин управляющий Вас обыскались: счета подписать, сказывали, им надобно.. Вы уж бегом бы до дому - то… А то они и кресло для барина без Вас пускать вверх боятся, сказывали, что проверить бы не мешало..
    - Сей час иду! – Софья благодарно кивнула головой светловолосому смельчаку с веснушками на носу. – А что. Петруша, к вечеру не управились бы вы здесь? Хочется мне по скату кипарисовому папеньку с терассы, прямо к морю, в новую беседку свезти. Федор то беседку обещал к вечеру сладить, а вы то как, ребятушки?
     - Не извольте сумлеваться, барышня, осилим все в лучшем виде! Нам не впервой! Лишь бы только Господь Александру Платоновичу силы дал, недуг одолеть.. Его сиятельство нам много добра содеял, отчего же и ему не помочь, чем можем? Завсегда мы и с радостью….
    - Благодарствую, Петруша! Да к трапезе не запаздывайте, а то Мелания - кухарка наша, ждать не любит. У ней щи да каша с тыквою, с пылу с жару.. Да еще птицу в жаровне припрятала, та, небось, упрела, дух на всю усадьбу! – Легко, словно летя, Софья побежала вниз, по холмику, а в голове ее, весело мешаясь, словно рождественский вертеп на ярмарочной площади, мелькали одна за другою картинки, сами собой. укладываясь в полотно Феодорушка - травница, высокая, сухопарая. Словно осинка, дрожащая зябко на ветру, в сильных и жилистых руках плотника Федора. Или - и растирающая сильными и теплыми пальцами недужную плоть графа Александра Платоновича, ее милого батюшки….
    Лицо Феодорушки, будто писаное тонкою кистью, мастера досок византийских, Феофана Грека, с высоко поднятыми бровями и орехово – золотистыми миндалинами глаз, притягивало к себе, манило, словно чары морского побережья или колодец, подобный тому, что давеча вырыли в усадьбе Черевиных.. Прохлада его плескалась и в утреннем молоке тумана, настоянном на кипарисовом и жасминово – лавандовом ветре, и в глубине бархатно – алмазной, звездной южной ночи.. Тихо пела Феодорушка какую то странную, незнакомую, протяжную песню, гортанную, не русскую и не татарскую, а пальцы ее все мяли и мяли тело графское, белое, плоть недужную да так сильно, что ясно увиделось Софье, как разжались и шевельнулись, пальцы на руке батюшки, сомкнувшись тут же снова - недвижно, цепко - в кулак… Гортанно вскрикнув, словно белорыбица над морской волною, Софья ускорила шаг, а вслед ей летел над взморьем и террасами нижнего черевинского парка стук топоров, и глухое уханье молота, вбивавшего в мягкий песок и степную твердь крымского сухотравья, кипарисово - известковый помост – скат, новую дорогу жизни, новый Рубикон Судьбы графа Александра Платоновича Черевина, да и только ли его одного?
    
    
    ГЛАВА ВТОРАЯ.
    ….Князь Николай Аркадьевич Шервинский, никогда не спорил с собеседником.. Если, паче чаяния, и вспыхивали иногда огоньки в глазах его, зелено – серых, с голубыми прожилками; если и затягивался поволокою усмешки зрак огромный и влажный, будто бездна морская, то не всегда удавалось это заметить визави. Ибо густые брови и ресницы князя, будто шмели или тайные стражи хранили тайны взоров его, и скорби его многие, и печали…
     Вот и сейчас, стоя у широкого, длинного, до полу, итальянского окна гостиной, закрытого воздушною кисеею и пышным, темно - лиловым бархатом гардин, князь Николай ничем наружно не выдавал своего волнения, только все теребил и теребил двумя холеными белыми пальцами тонкий золотовитый шнур портьер. Словно размечая на ворсинках ткани паузы, столь необходимые в сбивчивом и стремительном монологе младшего Шервинского. Монологе, который тот обрушил на голову отца, едва переступив порог комнаты, обставленной в стиле итальянского ампира - едва прошедшей эпохи Александра Благословенного, с тем тонким безмолвием вкуса и изящества, которое возможно лишь при богатстве натуры, склонной к искусствам, размышлениям и занятиям не праздным, а не только что - к расточительству …
     - Вы и вообразить не можете себе, папенька, мое отчаяние, когда я снова не смог встретиться с этим загадочным господином Ракитским! И что же мне делать?! Пан Тадеуш сказывал, что он уехал опять в город, а оттуда собирается в Италию или Гельвецию, я не разобрал точно… Постоянно Судьбе угодно, чтобы пути наши не сходились! Чудеса творит этот_ художник, право, чудеса! Вообразите, папенька, он мой портрет нарисовал, но ума не приложу, где мог он меня встретить?! Ведь мы не были никогда знакомы, а на балах и в собраниях я не появлялся, по той лишь причине, что меня не было в России, да и печальные события в семье нашей….
    - Он мог встретить тебя в Италии, в Богемии, в Германии… Где - нибудь, мимоходом, на водах, на побережье….. У жрецов волшебной кисти память точна и стремительна, будто легкокрылая дева – пери в райских кущах! – князь Николай Аркадьевич чуть усмехнулся, перебивая сына, но усмешка вышла неловкой, натянутой, и Роман, вспыхнув белками глаз, вскинулся было возразить нечто в неровности пылкого недоумения, но осекся тотчас, скрестив свой взор с взором отца, печальным и задумчивым…..
     - Ты разве же не помнишь, друг мой, как мать твоя или рассказывала нечто или вышивала на своих покрывалах – воздухах? Будто и не нитка шла по шелку, а молния - так стремительно? Ей достаточно было лишь один взгляд на человека или предмет бросить, по- птичьи, хватко, чтобы запомнить навсегда. И самую глубину естества его уловить в тот же час!
     - Помню, папенька, как не помнить мне! - Роман кивнул головой и замер в креслах, скрестив пальцы у подбородка. Узорная тень от стэка склонилась к его ногам, бросивши облако на наборный ясеневый паркет, с легким стуком сползая вниз, к ногам молодого князя, но тот не заметил своеволия и нервности движений, увлеченный картиной дорогих его душе и сердцу. воспоминаний.
    - Maman архиепископа Манчини в Пизе нарисовала так точно, до шва нити золоченой на камилавке, хоть и видела его издали две минуты, в этой толпе возле башни.. Позже она мне сказывала, что епископ, должно быть, сдержан, как стекло, но если накалить его, то станет мягким, будто олово.. Владел Манчини, по словам матушки, и властью над волею человека, над сердцем его.. Все это узнала она, только мельком взглянув на Его Преосвященство, в толпе людской, а не в газетах сие прочтя, как мне подумалось сперва…
    - Как странно, Манчини скончался через неделю после матушки. Сердечный приступ…
     - Писали, что обнаружил он злодейства управляющего своим имением в Парме, где содержался лазарет для опасно больных и увечных еще в наполеоновской кампании австрийских солдат. Управляющий епископа столь безрассудно предался жадности и лихоимству бессчетному, что кормил бедных пленных и калек хуже лаццарони: тухлою рыбой и бурдой ячменною вместо кофея…. От голоду иные, бывало, съедали частички тела Христова, что имелись в их нательных крестах.
     - Да, а у иных от истощения вскрылись давние раны.
     - Знаешь, Роман, вспоминается мне тут, некстати совсем, как гнали мы австрияков и французов под Тарутино.. Они и лошадей своих ели, и было таковое, непотребное, что и собратьев не гнушались пробовать! Я со срочною депешею к Государю Императору Александру Павловичу направлен был, а вместо него приняла меня Государыня, так не решился я ей сказать, что с трудом мы удержали остатки полка генерала Мака от людоедства дикого.. Австрияки голодные друг на друга смотрели, как в чаду каком смрадном или как - зело пьяные, и все кидались драться, только кто что не так вымолвит.. Пришлось к ним караул приставлять на ночь и на день.. А солдаты наши еще и кормили их хлебом своим пеклеванным, последнею горбушкою…
     Государыня Елисавета Алексеевна, читая мою депешу в Вене, все головою качала сокрушенно, да на шее платок кисейный оправляла.. И рука - белее снега и лицо. Когда длань то державную она мне протянула, я видел, как слезы блеснули в очах ее, а сказать не посмел ни слова! Только знаю, что тогда все она поняла и без речений моих. Обоз отправлен был с провизией и телегами для раненых по Ея Величества распоряжению от штаб - квартиры генерала Михаила Федоровича Орлова. Ангел молчаливый была Ея Величество Государыня Елисавета Алексеевна, и двух слов не проронила, а словно сердце свое на ладонь мне тогда выложила…… Да, к чему то я? – Князь прикрыл глаза, потер лоб рукою - А, вспомнил! И в этом – то лазарете пармском, чудом ветераны раненые друг друга не поубивали, не растерзали, до греха души свои не довели, я чаю!
    - Не знаю, батюшка! - ошеломленно протянул Роман, смотря на отца горящими глазами. – В газетах про то не писали. Писали лишь, что интенданта лазарета хотели судить военным трибуналом. В сговоре он был с управляющим.
     - Изверг! А потом хватились, что лазарет от епархии, и все затихло разом. Только Его Преосвященство до удара сердечного довели…
    - Я после нашел письмо в бюро матушкином.. От Его Преосвященства.. В нем он благодарил ее за щедрые пожертвования собору и за вышивку для престола Святой Девы Марии. Писал, что благословляет и молится об облегчении ее недуга… Разве же чем можно было облегчить недуг ее?
     - Не знаю, друг мой! - князь Шервинский покачал головой, не выпуская из нервных пальцев гардиной бахромы. – То Богу только и ведомо… Да она о своем недуге и не думала, и мне дух сокрушать не позволяла. Лунные прогулки у озер Пармских ей более всего нравились. – Легкая, задумчивая улыбка смягчила черты Николая Аркадьевича, впрочем, тут же - угаснув. – Светлым человеком была матушка твоя, княгиня Анастасия Михайловна.. Казню себя только, что, должнО, не все средства использовали мы к ее исцелению.. Ах, посмотри – ка ты, – озорники эти, щенки борзые, что удумали! - Князь неожиданно легко и заливисто, в голос, рассмеялся – На клумбе розовой друг другу уши треплют, да валяются! А садовники то куда же смотрят?– Рука князя тотчас потянулась к длинному шелковому шнуру звонка – Григорий Федотыч, что же это, батенька?! – сокрушенно качая головою и склонив голову к правому плечу, выговаривал минуту спустя князь Николай Аркадьевич седому благообразному старичку, с румяными, морщинистыми щеками и пышно расчесанными баками. - Княгинюшкины любимые розы собачата мнут, куда же это смотрите то? Все же дорогие цветы, из самой Голландии выписывать Ее Светлость изволила, тешилась ими в печали своей хворобной, и вам завещала – холить. А Вы что же, безобразники? Хоть в память то, постыдились бы!
    - Виноват, батюшка, Николай Аркадьевич, - не крушитесь понапрасну, тотчас прикажу Юсуфу - негоднику поправить все, что эти вражонки содеяли, уж простите, не углядел я! - покорно наклоняя баки и сияющую лысину долу, бормотал дворецкий, - Зазевался малость..
     - Да уж молчи, старина!! – Князь Шервинский - старший небрежно махнул рукою. – Я не про то вовсе. И тебя не виню. Садовникам укажи. Их дело. Им за то жалованье исправно платят. А портрет то протирали ли сегодня? – Чуть смягчив гнев, Николай Аркадьевич кивнул в сторону огромного, в полный рост, полотна, изображавшего черноволосую, стройную даму в лиловой бархатной, с белым кружевом у шеи и рукавов, амазонке, со стеком ясписовым, в тонкой руке, затянутой в лайку перчатки. Тем самым стеком, что сейчас лежал у ног Романа Шервинского.
     Складки узкого, сшитого вопреки общепринятой моде, лилового одеяния охотницы, словно удерживали, пленяли с осторожною обреченностью, своевольный огонь, энергическое пламя, вырывающееся наружу из каждого движения бровей, очей, ресниц, рук стана белоснежных плеч княгини Шервинской. Стоя в пол - оборота к зрителю, могущему дивиться полотном ежеминутно или замереть перед ним в невольном восхищении на несколько часов, охотница, сжимая в правой руке стек, ногою чуть прижимала острый, вздыбившийся складками гладкий загривок не то рыси, не то домашней кошки, настороженной, прядкой, и в любую минуту готовой к прыжку. Властный взор Дианы - воительницы гордой княжеской крови, не скрытый и густою тенью ресниц, смягчался тонкостью ее нежной профили, едва ли самую малость, притягивая и маня к себе - неудержимо. Маня властью и прелести тайны, упорхнувшей прочь, словно бабочка – Психея…… Кто смог и смел бы разгадать ее теперь? Разве что - младший потомок древнего сиятельного рода, унаследовавший от матери и глубину ее взоров, и изящество движений, и, одновременно - неизгладимую твердость черт, смягченную сейчас мимолетным прикосновением воспоминания и улыбки, мелькнувшей на губах..
     - А как же, батюшка, Ваша светлость! Еще утром приказал я этой вертунье Полечке обмахнуть пыль то, с образа.. Как живая княгиня - матушка.. Чего же ея в Питерсбурхе похоронили то, барин? Пошто сюда не привезли милый прах? Мы здесь бы ухичили могилку то.. Цветов здесь не счесть, море рядышком..
    - Далеко, старина, везти было! Кораблем везли четверо дни, боялись, что капитан в море спустит гроб то… Не святая княгинюшка была, да и чахотка – хворь опасная, ты сам знаешь, - грустно выдохнул в ответ Николай Аркадьевич.
     - Не святая! Ишь ты! Много они там понимают в Италиях своих! Не святая.. – заворчал Федотыч - смахивая с глазу что то невидимое - Весь край молился на нее, надышаться не мог. И бедный, и богатый.. Наш Юсуф, басурман, неделю плакал по матушке, все кричал, что Аллах с ума свернул, коли таких то к себе берет до сроку… Ей то и было всего сорок с небольшим годочков… Вот и на князя молодого вдоволь не насмотрелась,
     - Теперь с небес она на все смотрит, не кручинься.. На все Божье соизволение.. - хлопая старика по плечу, ободряюще улыбнулся князь Шервинский - старший.. - Что море то сегодня? Спокойно? Не бушует? Был ты на берегу то?
    - Был, барин, как не быть! По ранней, по зореньке.. Там рыбаки Феодосийские петухов морских привезли, так ходил смотреть, да отобрал с пяток к ужину – знатные… - А уж как любила матушка княгиня море то! – опять заахал грустно и ласково старик, предаваясь воспоминаниям и, потирая румяную щеку рукою - Немыслимо любила.. Сядет, бывало, на скамеечку, в дальнем конце парка, что с усадьбой графа Черевина граничит, и слушает, все слушает.. Да галечки в руке пересыпает.. Графиня Елена то Константиновна, как узнали – с о том, что княгинюшка наша нас покинула, роз белых большой пукет прислать изволили - с, да две корзины лилий из своих ранжерей…. Как барин то ихний занедужил, никуда не показывается графиня старшая, покромя церкви, а то все -чирикала… То на фортепьянах, яко же Филомея какая, разливается, то городе на киятрах разных… А теперь - смирнехонька в одночасье стала, говорят наши… Феодорушку магометанскую не уломает никак дочь Александра Платоновича, чтоб лечить взялась его. Не соглашается эта византийка - то. Прегордая больно, будь неладна!
     - А ты почему же, Федотыч, знаешь, что Феодора не согласна? - неожиданно вступил в разговор младший Шервинский. - Говорил ты с нею, что ли?
     - Да нет, князюшка, Роман Николаевич, не говорил я с нею! Где мне! Да и зачем? Это Татьянка белорукая, швея наша, с Фатимой - птичницею, на кухне болтала, я и услыхал, что не надобно вовсе мне… Говорила Феодора Софье Александровне, графинюшке ихней, чтоб свезла та барина - графа недужного к ней.. А как свезти то? Недвижим он зело! И без языка. Подымешь в коляску то, неровен час, второй удар хватит… А к ним Феодора идти не хочет. Видать, не сошлись две колдовки то меж собою! Одна к другой ведьме на порог ступить не хочет… Так то!
     - Бог с тобой, Федотыч, окстись! - князь Николай Аркадьевич насмешливо нахмурил брови, а Роман на мгновение ошеломленно умолк. – Какая же графиня Софья Черевина - колдовка и ведьма?! Она - барышня. Красавица писаная. Обходительна, умна. На пяти языках говорит свободно. По польски читает. Встречал я ее не один раз. И на балах и в городе и мимоходом в дороге.. Приветливая, улыбнется, будто солнце тебя осветит…Жалею вот, что Роман с нею незнаком! – Николай Аркадьевич пристально посмотрел на сына. - Для него общество молодых дам полезно.. А то он в нашей гурзуфской тиши, под шепот моря, что то дичать стал…
    - Папенька, это Вы напрасно, право же! Пошла всего вторая неделя, как мы приехали. Не очень хочется мне спешить отдавать визиты докучливым соседям.. Да и Черевиным сейчас не до гостей, я чаю! – нервно вспыхнул белками глаз Роман.…
     - Ну, полно, друг мой! – усмехнулся Николай Аркадьевич. – Не корчи из себя Онегина напополам с лордом Бейроном. Это уже не модно нынче. – Я слышал, они принимать стали. Александра Платоновича вниз, в кресле, с помощью ворота диковинного на первый этаж, в столовую свозят. До всего их Модест Ильич додумается. Талантливый италиец, чертяка! Я все мечтал его к себе переманить - не удалось! Ты бы съездил на полчаса, час, справился о здоровье Александра Платоныча, и более ничего не надобно, мой друг. По - соседски.
     - Исполню все, папенька, как нибудь на днях, – Князь Роман потянулся в кресле, с гибкостью молодого зверя уставшего от долгого дня охоты. - А почто же ты, Григорий Федотыч, барышню то Черевинскую ведьмой назвал, колдовкою? Ты что, во все эти россказни бабьи веришь? - И глаза Романа насмешливо сверкнули - Позабавь уж и нас, коли так? – Князь Шервинский узким носком мягкого сапога отбросил стек ближе к камину. Легкий стук рассыпался дробью по паркету по паркету. Неверные тени заиграли на чудном лике сиятельной амазонки с полотна над каминною, ажурной доскою и на стенках малахитовой вазы с позолоченными краями, усилив аромат роз баркарола, пышным густым облаком, поплывшего по всей гостиной. Сумерки чаровали долгий крымский день, скрадывая его в мягких кошачьих лапах и насыщая горьковато - пряным ароматом моря… Еще один день уходил, уплывал, на острых иглах закатного солнца, прошившего гостиную горячей шелковой нитью тепла, тонувшего янтарной вязкостью в наплывавшем запахе вишнево – красных, немного вычурных красотою своею, цветов…
    Глава третья.
    
     … - Да не россказни это, князюшка, если бы! – развел руками, блеснув в наползающей темноте позументами ливреи, Федотыч, и, откашлявшись, в смущении, продолжал: Она бесноватую Нюшку Гольцову отпоила зелием чудным, травным.. От Нюшки бедной уже и не то, что батюшка наш, а и сам архимандрит отступился.. Та шесть дни и без продыху орала, по полу каталась, изо рта пена белая шла. Брата своего она вилами чуть на сеновале не проткнула наскрозь.. Так то. – Федотыч глубоко вздохнул и истово перекрестился. – Отчаянная барышня то черевинская!. Волшебная. Не боится ничего совсем. Когда ей Нюшку то привели, ту шесть мужиков держали, да еще кузнец Акинфий цепь на ногу пристегнул…. Сам я видел. А Нюшке то все нипочем было. Бьется, извивается, ровно змей прельстивый! Страшно и глядеть то. Баба справная, чуть ту цепь то, дергаясь, не порвала! Так вот. Барышня то черевинская, ничтоже сумняшиеся, мужиков от Нюшки отослала прочь и цепь Акинфию снять приказала.. Мы все думали: рига на окраине на кусочки развалится от криков Нюшкиных, да рычания зверского ея, прости Господи! Мужики и черевинские, и наши, наготове встали с веревками да рогатинами, чтобы, коли чего, барышню хоть волком из риги сей вытащить, а Нюшку, бесовку, - связать, стреножить.. Да не понадобилось. Минут пяток и визжала бесовка то. Как увидела барышню с образом в руках на порожке. Вот. А потом - смолкла. Барышня то ее перекрестила иконою, да и пошла в ригу. Ступает она легко, словно ангелочек по облачку, а туфельки у нея на подошве то сплошной, без каблучка и пяточка – узенька.. Будто у дитятки… Ну вот, вошла она этак, легонько, в ригу то эту, где солома пучками летала, да двери то и - затворила.. Бабы наши ахнули, обмерли, мужики – присели – шапки обземь, веревки с рук обронили.. Рябинник был, а тепло на дворе то, море рокочет, да шипит, словно кто ворчит, али дитя малое плачет. Софья то Ляксандровна через минут двадцать, аккурат, из риги вышла..… Белее полотна. Да и упала у порога то. Бабы наши - к ней, подхватили, ну а одна, что посмелей, глянула за дверь, а Нюшка то на соломе спит, аки агнец безвинный, румянец во всю щеку. И склянка рядышком с нею валяется с зелием чудным, по вкусу - будто леденцы мятные.. Ее потом десять мужиков с Акинфием вместе до дому то еле доволокли, тяжела, словно арба с камнями была. Двое суток кряду проспала девка, но с той поры - ни - ни. На масленую неделю, по весне, обвенчал её батюшка в церкви с Акинфием - кузнецом… Дитенка ждет… Работящая, заглядишься на нее, как снопы вьет, али корову доит…. Да еще есть ослик при ней, махонький, смешной..
    Барышня черевинская его ей подарила. Ягоды горные, сизые, Нюшка на нем сбирает, да отвар с них делает.. Велела ей графиня Черевина дважды в годе то тот отвар неукоснительно пить.. Чем не колдовка - самого беса, не к ночи будь помянут он, оборола? Отчаянная! Колдовка, она и есть колдовка! – Федотыч истово перекрестился и вздохнул опечаленно: - Жаль, что наша княгиня - матушка с нею знакома не была, небось, и ее бы она от хвори спасла! Ну, да куда уж.. Когда Вы, Ваша светлость, князь - батюшка, всем семейством за границу ехать изволили – с, графине Софье Черевиной только то одиннадцатый годок пошел, махонька была, да и в пансион ее вскоре отдали.. А теперь уж ей - восемнадцатый… Невестится, волшебница..
    - Долго не засидится, не сомневайся! – Князь Николай Аркадьевич, присел на софу около ломберного столика, мягко улыбаясь каким то своим, далеким мыслям.. - Вели свечей принесть, Федотыч.. Уже смеркается. После твоих сказок чудных как то не хочется в темноте засиживаться, хоть мы с Ромушкой вроде и не из робкого десятку! – князь насмешливо поежился. - Ступай, ступай. Да вели в столовой к чаю накрывать, припозднились.
     - Слушаюсь, Ваша светлость, всенепременно! - Почтительно сверкая лысиною, засеменил к дверям верный Федотыч. Двери гостиной в виноградных листьях и амурах, с переплетением узорным старинного герба рода Шервинских, бесшумно затворились за ним.
    
    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
     - …..Я бы батюшка, вместо чаю, лафиту предпочел, сроку пятилетнего, не меньше! – раздался из глубины кресел голос молодого князя, суховатый и чуть насмешливый.
    - Что, неужто всерьез ты испугался болтовни стариковской, друг мой? -
     - Да нет, продрог, возвращаясь из лавки пана Тадеуша. Хоть верх и поднят был, а все ж таки - ливень вымочил.. Я боялся, что и полотно попортит. А жаль было бы, больно портрет хорош!
     - Что же ты не прикажешь принести, взглянуть? Я бы с удовольствием посмотрел. Да и куда же ты его думаешь поместить, дружок?
     - Вот на эту стену, ежели Вы не возражаете, папенька.. – Роман изящно вскинул кисть руки, очерчивая пространство над своей головой.
     - Достойное соседство для матушки будет.. И так постепенно эта комната превратится из гостиной, каковых в нашем palaccio еще десяток, в картинную галерею.. Там паче, что я приказал приобретать для меня все новые полотна господина Ракитского, какие только он соизволит написать!
    Князь Николай Аркадьевич удивленно хмыкнул: - Не торопишься ли, друг мой? Художник тебе неведом.. С твоим капризным вкусом.. Что же, неужели ты забыл Веронезе, Тициана.. Или - разонравились? Графиня Фикельмонт, помнится, в восхищении была неописуемом от того, как верно определил ты руку брюлловскую на портрете дочери ее, Елизалекс, хотя нечетко прописано было на холсте, что это великий Карл…
    - Да как же было не определить то, papa? Эти букли смоляные и глаза! В салоне графини, правда, считали многие, что это кисть Агриколлы. Но Агриколла пишет кукольно, как то.. Плоско, застывшими мазками. Он, впрочем, хороший парный портрет сестер Тизенгаузен написал. На фоне Неополитанского заливу.. Но тоже – мертвый слегка, как бы - плоский. - Роман снисходительно пожал плечами – А у Ракитского все дрожит, все нервно, все живое, все дышит прелестью, как волна морская! Да Вы и сами посмотрите. Вот я сейчас прикажу принести. -
    Показавшемуся в дверях лакею, Роман коротко кивнул: - Степан, что, картина все еще в передней стоит? Не развернули от бумаги?
    - Никак нет, барин. Григорий Федотыч велели ее в Вашу малую гостиную поставить, - негромко пробасил молодой лакей, пряча улыбку в щетине усов.. – Уж как же мы все любовались, барин! Великую Вы на ней схожесть имеете…
    - Несите, несите ее сюда – Потирая руки и улыбаясь, Роман потянулся в кресле. – Батюшка посмотреть хочет. Да и мне не терпится стену примерить.. Все, что нужно, чтобы повесить, прихвати, да шнур шелковый прочный, али тесьму.. У меня в кабинете, в ящике. – Вот Вы сами, папенька, сей час же и убедитесь, что я прав: Куда Агриколле до Ракитского! Графиня Долли Феодоровна, в тепле своем италийском, напрочь забыла о русских художниках и думать! Все благоволит холодности светской кисти иноземной.. Должно быть, несчастный сэр Ришар Актон, сын посланника британского при неаполитанском дворе короля Фердинанда, ненароком, занес в ее гостиные с камелиями туман той холодности.. Она долго по нему страдала? – Роман энергически порывисто поднялся из кресел, и, потирая одну ладонь о другую, прошелся, почти пробежался, скорым шагом по гостиной.
     Князь Николай Аркадьевич удивленно поднял брови, покачал головою:
     - Не думал я, милый друг, что тебе хоть как то пристало судить графиню.. Ея сиятельство с супругом своим, послом, графом Шарлем – Луи, счастливы в браке, хоть и разница велика меж ними - четверть века… А Актон.. Что же, он был весьма молод.. В его возрасте всем позволительно увлекаться женщинами, тем паче же - такими красавицами, как графиня Долли. По мне, так графиня холодна, как лед. Сколько ни приглашала нас к себе, хоть в Тоскане, хоть во Флоренции, все сиживала, бывало, в своем камелиевом будуаре, или в красной гостиной и зябла, жалилась на мигрень. И солнце ее не радовало, и цветов изобилие, и моря шум. Жаль мне было графинечку как то. Я и сам зяб в ея присутствии. То ли - от ума Доллинькиного, совсем не дамского, то ли от печалей - надуманных.. Матушка твоя, светлый птах – соловушка, потому от ее холодной печали и сойтись то с нею не могла.. Ну да не нам судить.. А Актону графиня вряд ли сердцем отвечала.. Разве, по уму они сходны были, да дразнила она его властью дамскою над сердцем упиваясь? – Князь пожал плечами и задумчиво продолжал:
     - Умом графини и прелестью ея сам Государь покойный, Александр Павлович, увлечен был весьма! Что же тут скажешь?! По столице все слухи ползли, что хранит она его раздушенные записки на бледно - синей бумаге с вензелями, да кто же их видел эти вензеля?! - Князь покачал головой и вздохнул.. - Софизмы сэра Ришара мало кому нравились, а все же жаль, что так рано он покинул наш бренный мир…
    … За дверями гостиной послышались осторожно – тяжелые шаги, шуршание, и два лакея в чулках, без ливрейных перчаток, цепко вдавливая покрасневшие пальцы в багет огромной рамы, вошли в гостиную, шумно дыша и фыркая….
    - Вот, ваша светлость.. Куда прикажете?
     - Да вот на эту стену, сбоку от портрета матушкиного и крепите, с Богом! ПапА, выйдемте на минутку! Больше сюрприза будет – Роман ловко подхватил отца под локоть и вывел из гостиной в анфиладу покоев, ближайшим из которых была - столовая, выдержанная в английском вкусе, с булевскою мебелью, буфетною стойкой и ясеневыми, светлыми панелями. Кремовые шторы на больших окнах, чуть округленных вверху, витражных, по итальянской моде, были спущены. На шелковых шнурах кистей шаловливо качался ветер и матово поблескивал в свете свечей большой серебряный чайный прибор, с большим блюдом тонко поджаренных хлебцев посредине стола. Едва слышно жужжала увязшая тонкими лапками в варенье из розовых лепестков, докучливая оса, пытаясь выбраться наружу из роскошно – причудливой, богемского зеленого хрусталя вазы, да иногда вздрагивали огоньками высокие жирандоли по углам комнаты, по кошачьи жмурясь на сумрак, мягко наплывающий отовсюду.
    - Вот и славно, ПапА! Стол почти готов. Только чай не подан. Почаевничаем? – Роман ловко отодвинул стул с высокою резною спинкой, жестом приглашая отца садиться, а сам отошел к окну, незаметно шевеля шелковый шнур сонетки. Но в столовую, словно опередив зов молодого князя, уже вбегал проворный молодой лакей, со щетиною усиков над верхнею губою, держа в руках гладкий серебряный поднос. На подносе желтел конверт, с тремя сургучными печатями и траурной каймой сверху.
     - Барин, письмо доставили. Только что. Вечерним курьером.. Нешто, беда какая? Черно - то почему? –
    - Откуда? - Отрывисто бросил Роман, быстро схватывая рукою конверт и взламывая сургуч прямо посередине. Крошки печати летели прямо на дорогой ворс персидского ковра и тонули в нем.
     - Из городу, Ваша светлость. Срочно велено было доставить. А от кого - не успел я разобрать.. Курьер что то бормотал о генеральше Коновницыной, да я не понял..
     - Как?! Неужто с матерью Пьера что стряслось?! – Роман, хмуря брови, энергически встряхнул письмо, закашлявшись, пробежал строки глазами и, смертельно бледнея, кивнул ожидавшему ответа лакею – Степан, вели закладывать дрожки, да быстрее. Я еду в город. Беда..
     - Что такое, друг мой? Что содеялось, изволь пояснить?! - Князь Николай Аркадьевич проворно вскочил со стула. – Быть может, надобно и мне с тобою в город? Куда же ты, в сумерки, один?
     - Княгиня Полина Сергеевна, генеральша Коновницына, добрая вдова твоего бывшего сослуживца, ПапА, нас извещает о смерти Пьера. Он два часа назад застрелился. Его нашли в игорном клубе. Княгиня умоляет приехать. Вот что она мне пишет: "В доме все вверх дном, любезный князь Роман Николаевич! Пристав, жандармский полковник, все - здесь. Я растерялась совершенно. Прошу Вас немедля быть ко мне, ежели Вам позволят обстоятельства и добрая воля, ибо только Вы, я твердо убеждена, являлись всегда истинным другом моего несчастного сына"..
    И далее тут кляксы и все закапано слезами и сургучом, не разобрать…
    - Какое несчастие для бедной княгини, Боже святый! - на секунду закрывая лицо ладонями, прошептал старший Шервинский. Но тотчас его сорвавшийся было голос, обрел повелительные ноты:
     - Степан, беги на конюшню, вели дрожки закладывать, да потуже рессоры подтяните. После дождя в городе грязь. Нас дожидайтесь, не ложитесь, покуда не приедем назад, разве женщин отпусти восвояси. Садовнику скажи, ворота чтобы крепче запер.. Да собак спустите на нижнюю террасу. В эркере, что выходит на второй этаж, пусть фонарь не гасят…
     -Понимаю, Ваша светлость, не извольте беспокоиться, все исполним беспременно! Да ночи то сейчас лунные.
    - Я знаю. – Князь сделал едва заметный нетерпеливо повелительный жест рукой, опуская ее книзу и сжимая в кулак. – И море спокойно. Но случайному путнику пусть в дороге светлее будет! Чтобы душа христианская от страха посереди ночного пути зайчонком малым к обочинам не жалась. Не по божески это! – И Николай Аркадьевич, глубоко вздохнув и перекрестившись, стремительно вышел из столовой. Роман, положив на поднос измятый конверт со сломанным сургучом, нервно дергая бровью и сжимая губы, тотчас последовал за ним, на ходу натягивая на пальцы перчатки с черным крепом …
    В доме еще несколько времени беспрерывно хлопали двери, слышался сдержанно – встревоженный говор прислуги, шаги, покашливание, мельканье факельных огней и нетерпеливое ржание лошадей, запряженных в дрожки. Но уже через несколько мгновений все стихло, даже шорох рессор по главной аллее, ведущей к pallacio в староитальянском стиле, с высокими эркерами башен по углам, и застывшими на тумбах бело – серыми шарами из матового стекла, с масляными лампами внутри… Окрест разносился только едва слышный шепот сонного моря, бросающего тихие поцелуи пены на остывающий в ночи берег и на каменные плиты нижних террас, да встревоженной бабочкой - мотыльком, заметался вокруг затихшего дворца, зажженный ловкими руками Степана, большой округлый факел - фонарь в остекленном проеме одной из башен – ротонд… Свет его был виден издали, на много верст окрест, то сливаясь с мерцающим серебром моря, то вспыхивая, нервным, ярким, слепящим пятном до самого горизонта…
     Глава пятая.
     - Барышня, милая, да больно страшно, до ужасти! Что это Вы удумали - то?! И с утра еще, да пораньше! И куда же Вам эти ковры то, да подушки? А не ровен час, упадет его сиятельство, что же тогда?- Ворча, неутомимая щебетунья Дарья разбрасывала по огромной комнате в бело – сиреневом шелку и штофе, уставленной низкими вазонами с жасмином и ветками глициний, ковровые подушки - валики и овальные крохотные думочки, с вышитыми на них серебряными нитками вензелями. Двое лакеев, с сосредоточенным и серьезным видом, хмуря брови, выносили из комнаты оттоманку на гнутых ножках в виде львиных лап. Две франтихи – горничные, в зеленых камлотовых, форменных, платьях и белоснежных кружевных наколках, суетились возле окон, протирая белоснежною ветошью и без того сверкающие цельные стекла с цветными витражами в верхних углах, изображавшими солнечный полукруг. Янтарные прожилки витража золотились в лучах обжигающего утреннего светила, слепили глаза..
     - Выносите, выносите! – нетерпеливо взмахивала кистью руки Софья, чуть прищурившись в сторону лакеев. И тут же, проворно подбежав к человеку, который суетился в дальнем конце залы, подле раскатанного персидского ковра со сложным орнаментом в виде райской птицы, роняющей из клюва гранатовые зерна, принималась усердно разравнивать ловкими ,длинными перстами слежавшийся ворс и углы ковра.
     - Барышня, да что это Вы?! – Крякнув от натужного усилия, слуга поднял виноватые глаза на госпожу. – Я уж сам управлюсь тут, Вам не след.
    - Да ну, ты, Яков, ей - богу, как малое дитя! – Сердито выдохнула Софья, упрямо продолжая свое занятие. Щеки ее раскраснелись, из прически выбились локоны и свободными, душистыми змейками упали на плечи, прикрывая крутой изгиб шеи. – Тебе то хватит еще управляться тут! - Девушка обвела рукою по окружности комнаты. – А я туда - сюда бегаю, вольный птах! Боязно мне, Яков, что папенька о складки ковра или угол какой мятый запнуться может и, не дай Господь, упадет!
     - Не допустят того силы Небесные, барышня, и не сомневайтесь ни в чем! – Яков осторожно и бережно коснулся запястья Софьи, окованного золотым, с зеленой эмалью, браслетом.
    - Первый раз, Яков, водить батюшку по комнате станем, вот и боязно мне! - Девушка зябко повела плечами…
    - Перс в лавке ковровой то все головою качал, как я коврище то этот выкупал барышня! Еле - еле на арбе его привезли с тремя волами. Юсуф – садовник своих сродников просил помогать. Сказывал мне еще перс длиннобородый, что в старину только шаху ихнему, правителю магометанскому, такие то ковры на всю длину залы ткали.. Где же Вы птицу то райскую углядели для большого узора, барышня?. Розы то знакомы, особливо палевые, а вот птица..
     - Во сне мне все сие привиделась, Яков. Зарисовала я ее поутру, да и все тут!- Софья повела округлым плечом, браслет на руке ее еле слышно звякнул. - Предлагал мне хитроумный перс – хозяин ковры заказать и с райскими пери, и с луною, и с гнутым месяцем.. Но гранат то с Фениксом мне важнее показались!
    - Это почему же так – то барышня? - Яков крепко заломил в кулаке слежавшийся ворс ковра, осторожно надавливая на него мокрой ветошью.
    - Феникс – птица волшебная, сама себя она рождает вновь из самого пеплу.. А гранат силу дает, здравие, щедр на плодородие.. Нам и то и другое нужно, ведь правда? Как славно было бы, коли бы виноград в этом году еще обильнее уродился…
    - Так Модест Ильич, барышня моя, все твердит, что прессы новые из Одессы выписать надобно бы, а в Яйлу и Гурзуф на днях пять подвод посылали за анкероками дубовыми. Итальянец то наш, он уже сейчас, на кисти глядя, весь урожай видит.. А уж масла розового .. Намедни к господину Шантильи в его лавку галантерейную зашел, дух не вынес.. Даже балки просмоленные пропитались розами.. Это же все, не считая тех унций, что мы в столицу, ко Двору царскому поставили.. А вчерась, и в Москву, на Кузнецкий, пять обозов ушло…И господину Броккару наше масло ух, как по нраву пришлось… Не тушуйтесь, барышня, все идет, как подобает.. Модесту нашему господин Броккар, слыхал я, на неделе прислал письмо с просьбою поставлять ему наше масло духмяное лет этак пять, а то и более…
     - Это хорошо было бы, Яков, славно.. Да только погоды нестойкие нас не спрашивают да соль морская, да ветер ранний, февральский, что иной раз налетает со стороны Аю - Дага, да берега византийского - Софья покачала головой.- И не укроешься от него, не спрячешься! - Еле заметно взмахнув изящною кистью с длинными перстами, молодая графиня проворно отошла в другой угол залы, где Дарья яростно шипела на франтих - горничных, неуклюже расставивших вазоны с жасмином на резной каминной полке с бронзовыми накладками.
     - Что глаза то повыпучивали, конфетные баловницы – хохотуньи?! Все Вам хи да ха. На самый край майолику то поставили. А не ровен час заденет кто, проходя? Так и вся майолика, и гжель то вся хрупкая – на дребезги и посыпется… Неуклюжие, недотепы Вы! Вас разве же в богатом доме держать? Никакого понятия о порядке нет. - Взмахивая руками и вертя головою из стороны в сторону, Дарья была похожа на большую, растерянную птицу - белорыбицу, случайно залетевшую в тишину покоев через растворенное окно и испуганно потерявшуюся в гулком просторе прохладных, роскошных комнат…
     - Дашенька чего же ты так шумишь - то? - Ведь ничего не содеялось, а тебя и на самом верху, у маменьки, должно быть, слышно! - Морщась от резкого говора Дарьи, вступила в разговор молодая графиня. - Запугала бедных девочек донельзя! Все они хорошо делают, мне издали видно. А ты будешь много ворчать, возьму вот, да и отправлю тебя за границу, на виллу, под начало к Женевьеве да Констану. Они люди вольные, да жесткие, быстро тебя к рукам приберут…
    - Ну и что же, барышня, воля на то Ваша! – Растерявшаяся было Дарья, тотчас же энергически уперла руками бока. - Я и с нашим удовольствием под начало к кому пойду. Надоело бестолковых то хохотушек за передники, да вихры дергать!
    - Дарёна! Ты болтай, да не забалтывайся! - Софья строго, с прищуром, глянула на свою любимицу. – Ты думаешь, коли папенька тебя старшею поставил над прислугою в дому, так ты домом и вертИшь? Psja krew! Taкo je ne bistje!
    - Софья сжала руку в кулак и тотчас же разогнула пальцы. Щеки ее алели пятнами.- Или зря тебя матушка голубила, от бедноты спасла, а папенька – от турецкого аркану? Селиму, визирю султанскому, ты больно уж приглянулась. Должно забыла, как перекупил тебя папенька? - Софья понизила голос до зловещего шепота. - И как ты плод тайный вытравливала выгоняла в избе и бабки Козелихи, царствие ей небесное, а потом уж в трясовице огневой лежала три дни, хоронясь от матушкиного гневу да слез. Она тебя за шашни божилась из дому прогнать, да потом в тебе же и наперсницу ловкую сыскала, смирила - обхитрила…
    - Да как же, барышня, да откуда же?!! - Потрясенно лепетала, как обожженная крапивою, Дарья, поворотив голову к руке Софьи, лежавшей на ее плече, и тычась в благоуханную плоть враз побелевшими губами…
     - Ах, да оставь ты! – Губы графини Софьи презрительно поморщились. - В зрачках твоих все я ясно вижу. Все - то ты трусишь, Дарена! Ты в плену турчанском точно бы сгинула. Судьбу тебе другую папенька нарисовал, об руку с Господом, а вот сердце то тебе заменить не смог! Вздорная ты, широты нету в тебе, милости, все по мелочи тратишься.
    - Вы уж Якову то только не говорите, моя барышня, а на остальное, как Вашей милости по мою душу угодно будет….
    - Ты мне вовсе не нужна! Мне за папеньку обидно немного, только и всего! – усмехнулась Софья, блеснув зрачком. - Он душу свою широкую, без удержу, на вас всех растратил, силушку раскидал, лежит недвижимый теперь, а Вы свои мелкие душонки, словно огни болотные, вкруг него мнете – топчите. Ступай, пусть дальше убирают девушки залу. Да как готово все будет, вели их чаем с булками с маслом, да с конфитюром розовым напоить досыта. Мелании скажешь - я приказала. Да от скрежета твоего зубовного избавь меня, Христа ради! – Софья опять поморщилась, дернув веками. – Видеть не могу! Ты в иной жизни, Даренка, иною была! Танцевала изрядно. Римляне знатные на тебя заглядывались. А ты только одного любила. Не знатного, кузнеца, бронзовых дел мастера, Юлиана Сребренника. Храбрая ты была, Дарена, не чета тебе сегодняшней то! И императора Клавдия, хромоногого развратника, не испугалась, по щекам отхлестала.. Все было справно, пока по наущению Валерии – Мессалины не подпустили к тебе во время танца ядовитого аспида. Он тебя и отправил жалом своим на Стиксов берег..
    - Барышня, голубушка, с Вами ума лишишься, ей - богу, так то! – ошеломленно, горячо зашептала Дарья. - И почему же Вы все можете знать?! Я этой Лерии то Вашей и ведать сто лет не ведаю. Кто же она такова то? – Наученная горьким опытом Дарья решила более не спорить с барышнею, а только ошеломленно качала головою, косясь на руку госпожи в кисейной пройме легкого платья с голубою окаемкою.
    - Римская императрица. Я тебе вечером дам в шар взглянуть, увидишь, – Софья стряхнула с плеча голову Дарьи, удерживая двумя гибкими перстами ее подбородок.- Эх, Дарена! Гневить Бога не хочу, но все же лучше тебе такою здесь век дожить, при усадьбе, на вольном хлебе и сидре яблочном, чем свинцом расплавленным давиться, который Селим – Паша тебе в глотку бы вылил, ни минуты, ни сомневаясь в том, надо ли! - Софья отпустила голову Дарьи, слегка смяв пальцами рыхлую щеку. - Заканчивайте побыстрее, да везите батюшку .. Утомился он ждать уже, а там и почивать скоро надобно ему. Андрей Петрович велел режим не нарушать.
    - Слушаюсь, моя барышня. – Дарья захрустела накрахмаленным передником, наклонила шею, и снова вихрем понеслась в разные углы залы, кидая на фигуру молодой госпожи, ушедшей к дальнему окну комнаты, отчаянно - недоуменные взгляды, и истово крестясь про себя.
     "Уёмы на нее нет, волшебницу упрямую! И в кого народилась, такова то? – И шары при ней, и гадания, и все то ведает.. Сердце так мое мышиное обожгла, словно до остатку нутро вместе с ливертом пахучим и жалким, видит! – И откуда бы?.. Про бабьи то грехи, что ей судить, коли своих еще не ведала?! Ей бы мужа хорошего, да чтоб на спину то почаще опрокидывал, там глядишь, и вся блажь из головки то чудной и вышла бы…. Как бы детки пошли, али сама травы какой зеленой от адаманту приняла!"
    Увлекшись, суетливо – властная Дарья Петровна и не заметила, вовсе, что говорит почти вслух, сама с собою, а руки ее нервно и беспрерывно мнут лебяжий пух думочек и валиков, тесьму бархатных гардин на окнах, и пышные ветки глициний и жасмина, склоненные прихотливо в вазонах и очерченные ясным, пронзительным, солнечным грифелем на неприкрытых огромным ковром и татарскими кошмами понизу, мозаичных квадратах пола…
    
    Глава шестая.
    .. - И еще два шажочка, любезный друг Александр Платонович! Ну, ну смелее! Мы Вас крепко держим и не отпустим никуда. Это я Вам обещаю твердо. – Андрей Павлович, верный доктор Черевиных , говорил немного в нос, нараспев, отчего речь его казалась слегка насмешливою….Больной, чья правая длань беспомощно повисла вдоль тела, а левая - то и дело судорожно и туго сжималась в кулак, склонившись чуть набок, взглянул на доктора, по птичьи, и слегка - исподлобья, словно не доверяя его словам.
    Затем снова, тяжко и шумно дыша, и приволакивая правую негнущуюся ногу, почти повиснув на стане и плечах доктора, Якова, Софьи, поддерживающих его с двух сторон, несмело двинулся вдоль левого края ковра, по всей окружности комнаты, иногда беспомощно, как ребенок, жмурясь от солнца.
     Гамаши, надетые на него слегка сползли, и иногда он задевал краем здоровой подошвы другую ногу… Тогда он останавливался, боязливо вцепляясь слабыми пальцами в плечо дочери и произносил тихим голосом, растягивая слоги:
     - апнусь, онечка, пять ..
    - Ничего батюшка, сядемте у окна, я Вам поправлю. – ласково кивала головой Софья. - Осталось нам немножечко, полкруга пройти. Еще чуток – Остановившись, Софья осторожной, но твердой рукой, вынув из рукава платок, смоченный уксусною водою, ловко отерла отцу лоб и щеки…
     - Анел ты… Онечка.. Миая.. Не нал я ичего… - Щеки графа Черевина нервически дернулись, из правого глаза его скатилась большая мутная слеза.- Про бя не нал.. Умал, итя ты … - Каждое слово недужный и слабый граф выговаривал с видимым усилием, то и дело взором ища ободрения у окруживших его людей..
    - Батюшка, я та же самая Ваша Сонечка, что была вчера! – ласково поглаживая руку отца тонкими пальцами, тихо возразила молодая графиня. - Ничуть я не переменилась. Только рада, что Вам теперь лучше. Мы с Вами гулять станем понемногу и каждое утро, когда у Вас сил поболее будет… Вот и доктор подтвердит, что можно и должно Вам гулять. Я столяру Михаилу для Вас уже и трости заказала. Большие, твердые. Как посох у старца Филомена, помните, о прошлом годе, все ходил тут, по степи крымской нашей? Говорят, что его к нам старцы оптинские послали, кумыс пить, так он поправился. А чахотка была горловая уже.. Вот и Вы поправитесь, милый батюшка! - Софья стремительно прижалась щекою к плечу графа, незаметно его целуя, и вновь уверенно подхватила больного под локоть и принялась осторожно усаживать на кушетку рекамье возле окна, взбивая и укладывая удобнее под его спину и локти подушки и валики..
     - Посидите тут, отдышитесь, сейчас фруктов вам принесут и чаю мятного. Я схожу, распоряжусь, - Ловко и незаметно подтянув гетры на ногах отца, графиня Софья рванулась было, стремительною птицею к дверям, но больной удержал ее руку в своей, нежно касаясь непослушными, едва теплыми губами.
     - Чего Вы хотите, папенька? Чего - нибудь очень Вам хочется? Так скажите, принесу… Ягод каких, цветов, фруктов? Может быть, Вы кого видеть хотите, так позову сей час…
     Больной оживленно закивал головою, обрадованный, что его поняли.
     - Ма.. на.. де на?
     - Маменька? Вы маменьку видеть желаете? - Софья растерянно вспыхнула и закусила губу. Щеки ее заалели, краска медленно полыхнула огнем на изгибе шеи.- Ее нет еще….. Она в город с утра уехала, коляску заложить велела, когда Вы почивали….. К модистке, платье строгое заказывала на дни, так вот мерить нужно сегодня. Непременно сегодня, потому как у княгини Коновницыной несчастие….. Сын ея, Пьер, преставился, третьего дни уже.. – Тонкие пальцы Софьи мелькнули в тихом крестном знамении. - И от модистки маменька тотчас на панихиду в церкви Святого Успения Богородицы отправится. Уже, должно быть, и там…
     Лицо графа Александра Платоновича дернулась в нервической гримасе, рот покривился, и, закрыв глаза здоровой рукою, он, не сдерживаясь, зарыдал, время от времени с невыразимою мукою глядя на дочь сквозь ладонь..
     - Ваше сиятельство, Вам не следует так расстраиваться! – Доктор склонился над больным, двумя пальцами держа его запястье, как нежный цветок, и хмуро качая головою – Смотрите- ка, и пульс сразу участился. Успокойтесь. Сейчас принесут Вам мятного чаю с лавровишневыми каплями, так чтобы уж непременно выпили - с, Ваше сиятельство. Как хотите…
     Больной вдруг начал беспокойно оглядываться и тыкать пальцем здоровой руки себе в грудь, тоскливо глядя в окно, на лужайку, с разросшимися кустами пионов и роз…
     - Я оден.. оден я.. то илось? -
    - Вы не один, Ваше сиятельство, мы с Вами. Графиня Елена Константиновна лишь по печальному случаю в городе и скоро воротится в усадьбу. Не стоит так волноваться! - мягко увещевал больного, доктор, время от времени бросая недоуменные взгляды на молодую госпожу¸ибо не в силах был до конца понять больного.
     - Андрей Павлович, мне кажется, что папенька, не о том Вам вовсе изволит говорить. Он печалится о молодом князе Коновницыне. Ведь он знал его отца и матушку. Крестил старшую его сестру, Машеньку. Его стараниями она была вывезена в свет, сделала партию, принята при Дворе….. Не так ли, папенька? Он говорит, что на месте Пьера должен был бы быть он… - Софья покачала головою и, давясь слезами, внезапно подступившими к горлу, тихо продолжила, взяв отца за руку и ласково ее поглаживая большим и указательным пальцами. - Папенька, да ведь Пьер сам свой удел выбрал.. Он свел счеты с жизнью, едва отойдя от карточного стола. Застрелился… Говорят в городе, что его карточный долг был небольшим, но он взял на себя долги человека, имени которого назвать не мог и не желал… Несколько раз за вечер он понтировал, гнул паролле , делал семпель , но его желание во что бы то ни стало выиграть большую сумму, не сбылось.. Никто не знает, что толкнуло князя Пьера на этот страшный шаг.. Мать его в неизбывном отчаянии, не в состоянии чем - либо заниматься .. Одно благодарение Богу, что друзья его по полку, да князь Николай Аркадьевич Шервинский, будучи еще однополчанином его генерала - отца, многое из печальных тягот взвалил на себя, посчитав это честью… Но никто ничего не знает доподлинно. Никто, милый папенька.. – Софья Черевина тягостно вздохнула и на мгновение до боли кожной прижала ладони к вискам.. – Разве только что дама в газовом домино…
     - Какая еще дама в домино?! – тотчас повернул лицо в сторону графини доктор. Яков, молча хлопотавший возле сидящего князя, досадливо крякнул, и дотронулся было шершавыми пальцами до запястья барышни. Но было поздно. Слегка поморщившись, Софья сильно потерла ладонями виски и безотчетно, но ясно произнесла:
    - Баронесса Нина. Нина Сергеевна Дубенская. Ея превосходительство. Супруга нашего губернатора, Иннокентия Ивановича Дубенского…
     Тихий, но ясный шепот графини Черевиной раскатился по огромной, светлой комнате, и все тотчас же стихло вокруг, поглощенное и зачарованное тайной, казалось ушедшей в могильную сень навечно, но - ожившей так внезапно, в чужих устах…
     Глава седьмая.
     …Багровый отсвет закатного солнца, как капля вишневого чинзано , дрожала на крышке ломберного стола, покрывая живой, ползущей тенью - отсветом смятые листы веленевой, прозрачной бумаге, с едва видимым гербовым знаком в виде голубки, удерживающей в клюве миртовую ветвь…Резной, палисандровый ларец, тонкой итальянской работы, с изумрудными вставками по краям, и бархатно – алым подбоем внутри, был раскрыт наполовину. Тугая пачка писем, перетянутых белым тисненым муаром, казалась ожившей, словно растерзанная птица, подбитая случайно, на высоте взлета..
    Крылья птицы, подвернутые, распластанные неловко, гибельно, топорщились еще, будто бы силясь совершить последний взмах ввысь..
    
    Роман Шервинский, прикрывая рукою глаза, стремился отворотиться от букв, слов, и разводов чернильных, которые настойчиво вставали пред его мысленным взором, складываясь неумолимо в завораживающе = мучительную тайну, которая казалась ему теперь еще и унизанной слепящим бисером рубиново – закатных капель солнца, упрямо проникающих в комнату с палевыми гардинами и светло – кофейным персидским ковром, в глубоком ворсе которого утопал не только крадущийся, осторожный шаг прислуги, но и любой шорох в доме, истомленном печалью. И темными тенями венецианских зеркал, подернутых гипюром и шуршащим шелком.
    " ….Мой бесценный ангел, я боялся, напротив, не быть с тобою слишком откровенным, чем умолчать о чем либо, скрывая в душе своей хоть одну ноту настроения, хоть один жест руки моей, которая жаждет лишь одного: прикасаться к твоим устам и жадно повторять их очертания, точно также, как взор мой жаждет впитать в себя тень твоих ресниц, запечатлев ея навсегда в глубине, как оттиск древней греческой камеи, расщепленной на осколки безжалостным вихрем времен, но оставшейся мучительным эхом боли в длани, сжавшей ее..
     …Нет ничего такого, бесценный друг, что я не мог бы сказать тебе, но как не хочется мне омрачать печальными вестями безмятежность твоего высокого, белоснежного чела.. Однако, непременно надобно, чтобы ты знала планы мои на сегодняшний вечер, ибо я снова не смогу быть с тобою. Твой неуклюжий толстяк Ипполит назначил всем нам очередное рандеву с вистом в доме генерала Терновского. А генерал, только вернувшись с вершин Машука и едва омочив члены и лицо свое в кислых водах Пятигорска, усиленно кормит нас баснями о своем знакомце - сослуживце, великом мальчике Мишеле Лермонтове, которого стихи наводнили сейчас все модные столичные, альманаки , не исключая и журнал барона Сенковского.
    …Эти басни настолько кружат голову нам, пленникам виста и бостона, что мы прикрываем глаза, внутренне содрогаясь про себя, и горестно смеясь дерзостным уловкам Тарновского. Он уже проиграл четверть состояния, но желает быть богатым по прежнему, ибо ему нужно содержать свою тайную семью на Кавказе и двоих детей.. Кажется, на подходе и - третий, а его черкешенка с непонятным русскому слуху именем, говорят, так невозможно прелестна, что Мишель Лермонт решился - таки вывести ее на страницах своей кавказкой повести, которую ты, не знаю, удосужилась ли теперь прочесть?... Впрочем, не о том я веду речь. Ипполиту Ивановичу, должно быть, с руки, обирать нас, бедных "карточных шевалье", ибо в его доме свободно банкуют, и то и дело держат семпель . Но ведь куш не идет в казну, а лишь исчезает бесследно, на узких горных тропках Аю - Дага и Адалар, или - обвивает тенью сапфировых и изумрудных колье и фермуаров твои запястья и лилейную шейку и чело, мой ангел, о чем я не смею сожалеть.. И никто из нас не смет, ибо все мы - твои рабы, покорные тебе так, как ни бывал покорен, пожалуй, ни один из пленных мавританских турецкому паше, раздирая ему в угоду голыми руками пасти голодных львят и тигров, на потеху всех его валидэ и визирей!" …
    … Читая черновое, чуть небрежное в слоге и каллиграфии, письмо в этом месте, молодой князь Шервинский поморщился, рука его дрогнула, и край тонкой бумаги, смявшись, надорвался, оставив конец фразы втайне от взора и ума.. Роман, словно очнувшись от глубокого сна, чертыхнулся про себя, нервно сжал рукою висок, и, недолго думая, отправил обрывки увлекательного повествования прямо в пыльный зев каминной доски, в виде головы льва на двух тяжелых бронзовых лапах. По счастью, в камине не было зажженных дров, и письмо превратилось лишь в скомканный шар, испачканный золою, а не рассыпалось искристыми золотыми пчелами пламени в недрах искусно выточенной звериной пасти. ..
     " Какая мучительная страсть владела Пьером, Бог мой! – сжимая в неодолимом тоскливом недоумении челюсти, покачал головою Роман. – А стоила ли она того, госпожа Дубенская?! Все говорят про нее: хороша, несравненна, тело – роскошно, прельстительно, но нрав ея – бесовский, неудержимый. Изводит неустанными своими капризами не только венчанного супруга, но и целую армию его адъютантов и своих тайных воздыхателей..
    Достать для баронессы Нины на могильном кургане Суук – Су кусок антики или затвердевший сердолик – была полная детская шалость, по сравнению с тем, что требовала она от иных своих адамантов .. Закладные на имения, лошадей и фамильные бриллианты, расстройство помолвок и свадеб, уже давно решенных, игра в рулетку под дулом пистолета" - Роман покачал головой и расправил плечи.
    - Сказывают, даже, что однажды баронесса Дубенская потребовала у одного из галантов - корнетов своих, ночью, под покровом темноты, тайно переправиться в ялике на турецкий берег и сопроводить в женскую баню. – Раздался в закатной тишине кабинета тихий голос княгини Коновницыной. Княгиня словно вторила мрачным мыслям Романа. Неосознанно, как бы - сомнабулически, но - вторила.
     Княгиня стояла у окна, погрузив половину лица в черной наколке из гишпанских кружев в точь такой же черный платок, но, полу - потухший от беспрестанных слез, взор ея, не мог, однако же, истаять, поблекнуть совершенно. В нем еще сохранилась искра непрестанного женского любопытства, с которым она сейчас наблюдала за игрою чувств на лице и в душе Романа Шервинского.
    – Бедняга едва головы не лишился, потому как, в квартале, ведущем в сии бани, столкнулись они с баронессою нежданно с двумя пьяными янычарами, Тем уж больно приглянулась стройная турчанка в белом шелку. И пришлось ее провожатому отбивать желающую омовения от жадных рук бравых правоверных вояк… Те же едва не пробили ему голову ятаганами. И теперь через всю его щеку тянется ужасный шрам..
     - Что же сталось с ним далее? – Роман все морщился, как от нестерпимой головной боли, время от времени прикасаясь тонкими пальцами к вискам. – Неужели же Ея превосходительство столь безрассудна в своей любви к приключениям?
     - Беднягу корнета Чарницына разжаловали в солдаты за опоздание к утренней зоре, и отправили куда то в северный гарнизон.. Кажется, в Эстляндию….. Баронесса забыла и думать о нем через пару дней.. Она вообще думает мало о ком.. Мысль, сожаление, это все, право, гибельно для ее сожженной души…
     - О чем это Вы, Полина Сергеевна? – В недоумении, Роман посмотрел на княгиню, перебирая свободной рукой листы и черновики писем, разбросанные по столу.
     - Поговаривают сериозно, что Его Превосходительство, барон Ипполит Иванович, пару раз ставил крупный куш и на любимую супругу, но счастливо отыгрывался… И кому какое, право, было дело, что пару ночей Ея превосходительство все - таки провела в доме графа Тутолмина, или же - одесского негоцианта, барона Равича?! Об этом благоразумнее молчать. Но, о, боже мой, сколько раз я умоляла бедного Петеньку разорвать эту позорную для него связь, сводящую его с ума, не дающую покоя ни на секунду. Он пытался вырваться из этих гибельных пут. И даже, кажется, объявлял баронессе о решительном их разрыве. Но она только смеялась ему в лицо.. Проходила пара недель или даже дней, в течение которых бедный Пьер и вовсе не покидал своей комнаты, а только штофами пил лафит.
    … А потом он вдруг требовал ванну со льдом, оседланного жеребца, и мчался, сломя голов, в одной рубахе, к Аладарам или на Суук - су … И все начиналось сызнова.. Улыбка этой дамы была для него решительно важнее и моих страданий, и моих молений слезных. Я езживала и к батюшке, в нашу Свято - Успенскую церковь, и в алуштинский собор Феолора Стратилата, к архимандриту. Просила, молила образумить сына, да все - попусту! Его Преосвященство, Владыка, только головою качал, да бровями дергал. Дубенский здесь - царь и Бог, с самим князем Воронцовым знаком, кто же будет его в чем – либо обвинять? – Княгиня Коновницына удрученно покачала головою и снова окунула бесцветное, набрякшее от слез лицо в гипюр платка… - Сие немыслимо!
     - Так ли уж все сурово обстоит, княгиня? - Роман опять поморщился. - Прошение Государю Императору или в Синод, Обер – прокурору, должно будет возыметь действие. Могут еще ведь учинить и тайное расследование…. Как было в деле великого князя Константина Павловича или сына славного генерала Раевского . Мне батюшка сие сказывал..
     - Ваше сиятельство, милый князь, как Вы наивны! – княгиня Полина вздохнула. – Да знаете ли Вы, что баронесса Нина Сергеевна имела полное бесстыдство обещать Пьеру будущее их связи, говоря, что совсем уж скоро станет "вдовою по разводу", ибо они с Дубенским подали тайное прошение в Синод о расторжении уз семейственных! Государь Император только недавно, о прошлом годе, гостил в имении Воронцовых, посетил и Дубенского по пути… Государыня Александра Феодоровна в восторг пришла от дворца баронского, и потому - то виллу в Ореанде начали строить. Для Ея Величества подарок, как прелестную раковину на брегу морском.
    И Ипполит Иванович на постройку того подарка пожертвовал сколько то, не упомню теперь. А баронесса наша, "богиня Юрзуфская", лотерею благотворительную устроила, пару браслетов в амфоры греческие кинула с ручки своей белой… Расстреливали потом те амфоры ея пажи - поручики, с пятнадцати шагов, в бальной зале белого мрамора, чтобы браслеты тонкие выкупить. И мой Пьер, бедная головушка, двадцать тысяч ассигнациями кинул за сапфиры беззаконные… Что я могла поделать? Я давно была ему не указ.
     - Откуда Вы знаете, что баронесса Дубенская лгала Пьеру о разводе? Он сам подтвердил сие Вам?
     - О, нет! – княгиня Коновницына махнула пухлою кистью в сети тонкого фамильного браслета с медальерными портретами покойного императора Александра Благословенного, сиятельного фельдмаршала Кутузова и супруга - генерала.
     – Я была столь нечестна и отчаянна в своей полной решимости открыть Пьеру глаза на эту лживую прелестницу в газовом домино, что без его позволения прочла тайные billete duos , что она посылала ему через день.. В одном своем лукавом послании баронесса и обмолвилась ему о грядущем вдовстве, бесовская чаровница, прости Господи! - Княгиня Полина опять вздохнула и перекрестилась широко. - Писала она, что и живет только мыслию о грядущей встрече с Пьером в столице, куда ей надобно будет вскорости уехать.. Там они снимут домик, уединенный, где – нибудь на Елагином или Каменном острову. И будут вдвоем упиваться безбрежным счастием любви, покуда не уедут за границу.. Чтобы уверить Пьера в правдивости своих слов, писала, бестия, ничтоже сумняшеся, что боится пускаться в плавание на пироскафе, по Маркизовой луже и открытым Балтическим водам, но ради безумной и страстной любви решится на все. Индо прыгнет с пироскафа в воду, закрыв глаза, ежели только то ей прикажет Пьер..
    Она успокаивала все его сомнения в сем срамном деле, примером некоей госпожи Ленской, что бежала с любовником - датчанином на том же самом пироскафе, и благополучно добралась с ним до берегов нордических… По поддельным пачпортам явились они в посольство Швеции и там - обвенчались..
     - Должно быть, бедная баронесса прочла о сем деле в газетах? Я припоминаю. Писали много.. Но где бы беглецы умели выправить фальшивые бумаги, виды на жительство?
     - Я не знаю. - Княгиня Полина Сергеевна пожала плечам. И как то разом сникнув, с тяжелым вздохом села в глубокое кресло у окна, осенив его тенью траурной тафты, шелка, оборок и кружев.- Мой бедный сын верил каждому слову лживой плутовки... А она, говорят, имела связи и в тех местах Юрзуфской крепости, куда и бесстрашный человек мужеского полу пойти без провожатых остережется. Сказывают, бородатый Гасан, живущий в тех краях, и плавящий для виду серебро и бронзу в своем чане, предан баронессе, как собака, и сделает все, что она не прикажет, ибо одесную ея щедра, также как и шуя .. И уста она крепко зажимает… Но мой сын вовсе не ведал, что душа его возлюбленной может быть обуглена тайнами скверными и преступлениями бессчетно. Он смотрел только в ея прельстительные очи, и видел в их глубинах лишь омут страстей.. Бесконечных. Безоглядных. Он готов был умереть ради нея. И умер, не задумываясь. В угоду прельстительной бесстыднице! Ей ведь так нравилась смертельная рулетка! – Княгиня сжала пухлую длань в кулак, и одно из медальерных звеньев ее памятного браслета, лопнув от напряжения, с тихим, мелодическим звоном упало на ковер, скрыв в густом ворсе лицо всесильного северного Сфинкса, победителя Наполеона.
    
     Глава восьмая.
    … - О чем Вы говорите, княгиня? Я Вас не понимаю. – Роман с тихим ужасом всматривался в бледное, словно омертвевшее, лицо своей собеседницы.
     - Все Вы прекрасно понимаете, милый князь. – Коновницына устало прикрыла лицо рукою. – Моего сына убили. Жандармский полковник Савин, приехавший сюда прямо из Алушты, поведал мне, что поводом к выстрелу в висок для Пьера была его мгновенная ссора с поручиком Жоржем Ясенским, который посмел высказать что - то грубое о нечестной игре Пьера, который он увлекается столь рискованно, чтобы оплачивать из своего кармана прихоти своей тайной возлюбленной, имя которой и прелести известны всем и давно. Ясенский даже посмел заикнуться о том, что Пьер в тот вечер дважды загнул паролле и паролле - краплеными картами . Сын мой вспыхнул, кинул в лицо Ясенского перчатку и последнюю пачку ассигнаций. И дабы доказать честность и чистоту своей игры, заключил пари: ежели выигрыш ему выпадет, он получит его лишь после осечки пули… Но пуля осечки не дала!
     - Сколько же выиграл Пьер в тот злосчастный вечер?
    
     - Пятьдесят тысяч. Но мне их не отдали. Я получила назад только тело моего сына. Никто не узнает правды о том, что на самом деле произошло за проклятым зеленым сукном стола в юозуфском клубе тем злосчастным вечером, третьего дни….. А мой сын? Мой бедный, обесчещенный сын, будет отныне лежать в этой холодной, фамильной часовенке, на окраине парка. Он всегда так боялся темноты и одиночества, Боже праведный! Владыко преосвященный отказал мне в моем прошении упокоить его тело в склепе или ограде церкви Пресвятого Успения Богородицы. Кое - как душеньке смятенной я литии выпросила. Да и то разрешено было по младости лет его. Ему ведь столько же, сколько и Вам, милый Роман. И я всегда смотрела на Вас, как на сына.
    Княгиня всхлипнула, вжала голову в плечи, и безудержно, беззвучно разрыдалась, зажимая рот ладонями.
    
    - О, Господь Пресвятый, будь она проклята, бесстыдница, будь проклята навсегда, вовеки! Сколько же душ безвинных она сгубила! Не оглянулась, лукавая, не убоялась Суда Божия! Да и будет ли он над нею? Веровать ли мне в сие?!
    - Княгиня, милая, прошу Вас, успокойтесь! – Порывисто пройдя к окну скорыми шагами, Роман поднес к трясущимся устам Полины Сергеевны стакан с волою, осторожно взяв его с каминной полки. Последние, острые лучи солнца засверкали на гранях фамильного баккара , и едва не рассыпались блестками по полу, ибо рука Романа одеревенела, едва лишь он услышал, то, что промолвила бедная, безутешная мать, глядя ему прямо в лицо невидящими от слез, красными, усталыми очами:
    - Не утешайте меня… О, милый князь, не нужно. Я и сама знаю с недавних пор, что мой сын - клятвопреступник и вор… И сделала его таким лишь она, ибо ради ее прихотей безмерных он позволил себе сотворить то, на что не решился бы отродясь, не будь он в плену безудержной своей, раболепной, палящей страсти!
     - Да что же он такое сделал, Полина Сергеевна?! О чем Вы толкуете? Ради бога, успокойтесь! Я немедля позову Вам доктора…
     - Не нужно никого звать. Горничную позвоните, пусть чаю принесет.. То, что я Вам скажу сей час, услыхать никто не должен. – Голос княгини, по прежнему - терялся, тонул в рыданиях. - Чтобы исполнить очередной каприз госпожи баронессы и утишить пожар тщеславия в ее душе, сын украл из моей свадебной шкатулки фамильный жемчуг с аметистами и отдал его ей.. Оправу белого серебра взломали, и серьги те баронесса срочно приказала переделать в браслет и в брошь – аграф с отделкой белою эмалью… Вексель ювелиру я позднее нашла в бумагах Пьера.. Мне он ни слова не обронил о содеянном. Шкатулка фамильная оказалась взломанной простой шпилькою. Но воров в нашем доме не было! Брошь и браслет баронесса надела на первый же уездный бал, и там, по обыкновению, подарила во время игры в фанты, одному из своих верных пажей: писцу местной управы Вилкову.
     Аметисты прабабки Пьера, графини Левицкой, напрочь исчезли в карманах его драного, архивного мундира. Вместе с подвязкою от тонкого чулка несравненной "Венеры Юрзуфа!" Что же, право, - ценный приз!- Княгиня Полина Сергеевна криво усмехнулась и принялась нервно одергивать рюши гишпанского кружева на траурных плерезах платья. – Это не выдумки, я сама была на том балу, возила молоденькую племянницу княгини Татьяны Борисовны Потемкиной представляться ее светлости, госпоже баронессе. Зоюшка, бедняжка, обомлела от всего, что там увидала… Нет, милый князь, свет испорчен донельзя. И все это началось еще при жизни покойного императора Александра Павловича, в бытность нынешнего Государя еще только Великим князем.. Ея Величество Вдовствующая Государыня Мария Феодоровна взяла слишком семейный, фамильярный, тон при Дворе. Не должно было этого быть. И нужно было тотчас же обрывать льстящих и завистников, а ей нравилась неприкрытая лесть, она жаждала ее, как кастальского ключа, ипокрены .. Слишком настрадалась ея душа долгим ожиданием власти… Кто- то из великих, кажется, Лафонтен, сказывал в одной из басен своих, что лесть, как зеркало, отражая, зримо увеличивает силу власти, но зеркало то - всегда - кривое… При Императоре Александре Павловиче Благословенного дамы лишь тенью обворожительной улыбки его, бывали счастливы или – поклоном. А Государыня Елисавета Алексеевна ничем не могла выказать горе свое вечное безутешной матери, нежели только, как скромный фиалок пукет тихо, молча положить на памятник – стеллу в саду Сарскосельском ..
    А теперь что же?! Каприз дамский и истерики, ложь и неискренность возведены в полный фавор, игра душами и чувствами – образец манеры светской и свитской! – Коновницына безнадежно махнула маленькою пухлою рукою. Дверь кабинета вдруг бесшумно отворилась. Зашелестел крахмальный передник горничной, чуть скрадывающий глубокую, скользящую темноту траурной тафты.
     - Барыня, не прикажете ли сюда вам свечей принесть?
    - Да, ступай. И чаю с коричным кренделем прикажи кухарке, да масла. Ежели есть, холодных подай омаров, салату, да сыру.. В гостиной перед образами пусть свечи зажгут, да на главном входе фонари масляные… Не по темени же хаживать, хоть и траур… Что, не было ли писем?
    - Никак нет, матушка – барыня! – Горничная опять почтительно зашелестела передником. - Как давеча от Ея сиятельства губернаторши карточку изволили с лакеем прислать, так и все тихо с той поры…
     - А из Петербурга нарочного не было ли?
    - Нет – с. Ваша светлость.. Да и рано еще.. Судно почтовое в Одессу то только два дни, как отбыло!
     - Боже мой, боже мой, что же будет с Машею! Такое несчастие!
    - Вы сообщили графине Марии Сергеевне? - тихо уточнил Роман, до той поры молча стоявший у одного из больших венецианских окон кабинета.
     - Конечно же, все ей отписала. – Княгиня Полина Сергеевна устало выдохнула. - Да на сносях Машенька. Боюсь я… Граф Яков Андреевич Нечаев мне спасибо не скажет за такую то весть! Но и молчать - нельзя было.
     - Все в руках Божиих, княгиня.. Я, пожалуй, поеду. Темнеет. Завтра, с Вашего позволения, продолжу разбор бумаг. _ Роман подошел к креслу княгини и осторожно взял в свои сильные руки ее хрупкое запястье. – Хочется мне докопаться до истины во чтобы то ни стало! Не ведаете ли, где сейчас может быть Ясенский?
     - Сказывают, в Яйлу с утра уехал.. Дела у него какие то там. Бог ведает что. Очередное шулерство, должно быть! Более такие люди ничем не могут быть и заняты! – С нескрываемым отчаянием проговорила княгиня, прикасаясь теплыми губами к виску Романа, пока он целовал ее руку.- Приезжайте в любое время для Вас удобное, милый князь. И меня не бойтесь тревожить.. Что мне теперь? Одна, как перст, и волку степному, небось, рада буду! Поклон Вашему батюшке за его сердце. И - признательность моя. Сохрани его Господь… Вам не дать ли кого провожатых?
    - Что Вы, незачем, Полина Сергеевна! Сам доберусь, тут близко – Темные ресницы Романа притушили огонек улыбки, едва мелькнувшей в его глазах.- Благодарю Вас!
     - А Вы смотрите совсем, как Ваша матушка, Царствие ей Небесное! Бывало, что от такой ее улыбки или взгляда лошади, понесшие сломя голову, вставали, как вкопанные. И не одному ездоку она так то вот жизнь спасла! Знать ея было счастием. Настоящим. - Княгиня слабо улыбнулась, взор, мутный от слез, прояснился. - Ангел земной, светящий, была княгиня Анастасия Михайловна…
     - А иногда и - опаляющий. Я ее гнев помню так живо, как вчера! Сильнее улыбки! Мое почтение, милая княгиня. До завтра! – И, отвесив грузной тени в креслах тпочтительный, слегка насмешливый, поклон, князь Шервинский стремительно покинул кабинет…
    
    
    
    Глава девятая.
     - …И что, голубка - Феодорушка, далее то было? - Графиня Софья, слегка поежившись, осторожно – ловким движением сняла нагар со свечи. И снова взяла в правую руку мелок, пытаясь в стремительном порыве запечатлеть необычно твердые, хоть и тонкие черты Феодоры - травницы, слегка смягченные тенью от ресниц, что, словно шмели, прятали искры взоров ее, жгучих и пронзительных, от посторонних.
    - Да и ничего, Ваше сиятельство, милая барышня, ровно ничего, - глухим голосом отвечала Феодора, упираясь коленями в толстый ворс ковра и продолжая усиленно мять длинною рукою с красивыми. чуть округленными ногтями, затылок и спину недвижного больного лежащего навзничь на пышном узоре: оперении птицы – Феникса, роняющей из клюва крупные зерна граната. – Черепаха отползла в сторону, а я яйцо то взяла, оно еще теплым было.. Да прямо на камне и изжарила. В таком то пекле оно в минуту готово было.. Сытно, потому как - большое. Да ведь и сама та тварь не маленькая была, индо думаю несколько фунтов весу в ней, мужику крепкому не под силу поднять ея было бы. Как таз медный для варенья у Вас на кухне, что Мелания берет, когда яблок или барбарису много… Так то вот. – Феодора с усилием выдохнула и опять утерла красивою смуглою рукою пот со лба. – Барин, лежите, не бойтесь ничего, еще не все масло впиталось, руки мои не ломит, и десяти минуток не прошло, как мы тут с Вами возимся. А Вам час, не менее, надо, чтоб в членах омертвелых теплота появилась! Коли больно, терпите, коли нету терпения - молитесь Богу про себя, чтобы даровал, Ну а ежели ругаться станете или кричать, я пойду восвояси, мне и без Ваших телес дело найдется!
     Больной в ответ закряхтел, и, чуть приподнявшись, с видимым усилием, отрицательно качнул головою.
     - Феодорушка, не тревожься, папенька будет терпелив, сколько нужно – Софья внимательно посмотрела на отца, пытаясь улыбнуться и подбодрить его взглядом. – Он мне обещал! Да и ему самому больно интересно про диво это, черепаху пустынную, послушать. Говорят, они миллионы лет живут на Земле! Что бы только не могли они поведать, ежели бы мы понимали их язык!
     - Так и то, барышня, я, когда яйцо ее брать стала, она лапою меня так ударила, что до самого закату рука болела.. А потом в глаза мы друг другу посмотрели, и отползла она далече. Должно быть, пожалела меня, голодную… Глаза у нея, как у старухи - вековухи древней, пронзают, индо до кости и озноб берет… Все они про нас ведают, заповедью Господней, а вот мы то про них что знаем? – Феодора покачала головою и чуть раскрыла плат, укутывающий ее голову и стан, а потом, порывшись в складках длинного одеяния - энтари , вытащила из его недр маленький флакон на блестящей серебряной цепочке. Полила себе в узкую смуглую ладонь, сильно потерла, поднесла ко рту, лизнула языком. По комнате тотчас разлился аромат кипариса, сандалового дерева и еще чего то, незнакомого Софье, чужестранного, дальнего, неведомого..
     - Что за снадобье это у тебя, милая Феодорушка? Будто как кипарисовое дерево в нем, и еще что то, не распознаю никак?
     Сребролист и тамарисковый цветок.. На сребролисте, трилистнике, матушка меня в детстве гадать учила, да больно путано. Мне более нравилось чай заваривать из него, быстро усталость проходила, как облачко улетала…
     - А что, ты в гадания веруешь? - На лице графини Софьи мелькнула мягкая, недоверчивая улыбка. – В сералях султанских разве же гадают? Грешно это и по их вере.
    - Гадают, матушка, графинечка, еще и как от скуки гадают! Евнуха и прирезать могут, и опоить травою, ежели он нечаянно за гаданием тем подсмотрит.. Была в серале одна старуха, так та и на фасолинах гадать умела, и на воде, и на кофейной гуще и на картах гишпанских.. Прятала их в рукава длинных покрывал, заматывала под чаршаф , и даже возле рта держала. Мы уж знали, когда возле рта. Она нам тогда только глазами моргала. Зрачки расширит, моргнет, мы уж и бежим - ворота закрывать.. Так вот, все она нам рассказывала, что трилистник, клевер болотный, еще рыцари и бриганты, в крестовых своих походах рисовывали углем для забавы, на кусочках пергаменту, масть обозначая, а потом уже пика то вместе трилистника появилась..
     Много тогда серебряных гребней, да алмазных распятий да четок с гребнями проиграно было мужами - рыцарями, да вольными разбойниками – бригантами за столами длинными или прямо на лавках, кованых медью, дабы скоротать вечера темные. Ее саму, старуха говаривала, один такой рыцарь, с темными глазами и волосами, как серебро, выиграл в карты у другого бриганта - странника. Не знаю уж, врала ли она, правду ли говорила. Но клялась и Магометовым и Иисусовым именем, что помнит того рыцаря, индо у него рука левая на перевязи висела, как омертвелая, а правой он ласкал ее до самой зари. Да так умело, что к восходу солнца забыла она напрочь, как ее звали, и поклялась ему, что ежели вызволит он ее из плену мавританского, то примет она в благодарность к нему, веру его, католическую..
     - И что же?
     - Да ничего. – Феодора флегматически пожала плечами. – Этот паралитик через дни два проиграл ее среброволосому воину на кусочке пергаменту с трилистником, а уж тот еще через три дни продал ее евнуху султанского гарема, за несколько динариев.. И провела она в том гареме, почитай, весь свой век… Сначала красотою славясь, а потом уж - гаданиями… И не было случая, чтоб гадания ее не сбывались!
    - А что тебе она нагадала, Феодорушка, милая, скажи? Ведь тоже – сбылось. – Софья резко взмахнула рукою, решительно обведя на куске картона желтым мелом загадочно витиеватые квадраты узоров черепашьего панциря. Жительница песков на картоне сем томительно тянула голову к руке странницы в бедуинском наряде, то ли норовя ее укусить, то ли - лизнуть шершавым язычком тонкие пальцы, наполовину скрытые полупрозрачным рукавом энтари .
    - Двух детей в колыбели, барышня. - усмехнулась лениво и пронзительно Феодора. - Мужа справного. Да, и что вернусь я еще под небо чужеземное, только не такое жаркое.. А старухою уже увижу нечто дивное, что, как ягода кислая, болотная, рот сводит предсмертною судорогою.
    -Да. Боязно. - Софья зябко повела плечами и тут же улыбнулась ободряюще, что - то старательно выводя грифелем на куске картона. Мелок она теперь отбросила в сторону. - Воры в Беловежье также страшны, как и везде по миру. – Но ты не бойся, Феодорушка – кудесница, я тебя от отравы болотной, кислицы отпою, за то, что семье моей верно служить станешь..
     Что же Вам говорить то гадание, барышня милая? – Вы ведь и сами ловко сказываете, ежели не обманываете только. Но какой Вам в том резон будет?
     - Никакого, Ты права, Феодорушка. Измучилась я тем, что многое наперед вижу. – И не нужно мне оно вроде бы, а вижу.. Да и позади - тоже. Да говорить - не хочу. Ежели говорю, то немногим… Не все и верят. Папенька, бывало, всегда улыбался на мои сказывания… Барышне более пристало о лентах да цветах думать, так он говаривал…
     -Ну что ж, и прав был Ваш папенька! - Феодора вдруг мягко улыбнулась, будто чему то внутри себя, слегка подержав руку на талии. – Бабе, да девице что надобно то, кроме огня в дому, да покоя? Кому то – чтоб прялка жужжала, кому то – чтобы люлька качалась, кому то – свеча на окне горела, будто маяк…
     - Свечу то ту зажечь еще надобно - Вздохнула молодая графиня и помолчав, добавила, пристально взглянув на Феодору - Ты как в Анатолийской пустыне то оказалась? Сколько же дней ты шла по песку то?
     - Не помню, как, барышня. Дня четыре, должно быть. Более бы и не смогла. Воды у меня не было. Я чаршаф разорвала на платы, ноги им обвязала, чтоб не истереть колючками то, да так и шла себе. Иногда марево видела.. Колеблется оно, дрожит. Словно водою рисовано. А воды то и нет нигде. Одни колючки, да змеиные следы.. Пару раз на соленое озерцо набрела, да пить то воду – нельзя. Омочила чаршафа кусочек, на чело положила, лежу под саксаулом, и думаю: смерть неминучая мне пришла, а я от нее не убегу.. Сколько уж раз убегала: и в колодец меня головою бросали, и плетьми били, и травили барбарисовою водою с сулемой – а я живехонька оставалась, а в этот раз не убегу от смертушки – сил то нет уже! И воды ни капелечки не осталось.. Смежила я этак веки то, молитву Божию вспоминать стала, а она у меня с магометанскою путается, словно в бреду.. Ну я заснула, крестом себя осенивши. Думаю, чему быть, тому не миновать! А проснулась оттого, что верблюд мне песком лицо забросал.. Караван торговый спас меня, благодарение богу! Феодора мерно вздохнула и осенила себя взмахом руки, непонятно, легко, как птица крылом, то ли католическим крестом, то ли - троеперстием, то ли - староверским еще знамением. И губы ее уронили на ворс ковра нечто гортанное, как бусины водяные, перекатившиеся в птичьем горле … Софья застыла в молчаливом восторге от рассказа, боясь и выдохнуть. И песчинки грифеля сыпались из ее ладони, теряясь в мягком ворсе ковра, едва посверкивая в сиянии канделябров и шандалов, освещавших комнату. ..
    - Страшно слушать рассказ твой, Феодорушка… Как ты умом не повредилась, по пескам бродя!
    - А я и так то - себе на уме, барышня. И - Господь со мною.- Чуть усмехнулась Феодора, прикрыв веками блеск глаз, сумрачный и влажный. - Себе на уме то, те не больно кому нужны, разве же не Вы сами такая? Ну и тронули бы меня, так уж один конец то мне бы был… Бить меня невыгодно было – красоту ведь продать можно, и дорого.. Только я не продалась уж больше, а сторговала свободу себе. За сапфиры с золотым глазом, что на щиколотке, под шальварами, сохранила, караванщик меня до моря доставил, а уж там моя воля была – сюда добраться.. А тут уж подалась я, куда душа позвала.. Князь Николай Аркадьевич мне приют дал, Сказал, выслушав меня, что вольна жить, как желаю, и россыпь изумрудных четок моих не взял в откуп, сморщился только…
     - Ты их после Гасану отдала.. – Софья дернула бровью. - Не боялась ты его?
     - Почто бояться - то, барышня? Он хоть и разбойник, да душа не пропащая! Честнее, чем иные баре. ..
     - Да уж! - усмехнулась молодая графиня и облизнула пересохшие губы. – За пыль четок твоих добыл тебе Гасан вольную.. Потому твоя хибара на границе владений стоит: наших и князей Шервинских…
    Ни туда, ни сюда, словно сказать всем хочешь о воле своей, похвалиться, хоть и молча!
     _ Не хвалюсь я, барышня. – Тихо, но твердо молвила Феодора, сильно вдавив ладонь в спину графа Черевина. – Скоро дитя волю мою по рукам и ногам свяжет, куда мне! Князь Роман Николаевич обещали – с помочь, ежели что.. Федор то тоже – не на барщине.. Сказывали мне Роман Николаевич, что у Вас все крестьяне – отпущенные…Граф, мол, так распорядился..
    - Тебя что же, сам князь Шервинский просил сюда прийти? Голос Софьи внезапно стал высоким, звенящим, как струна…
    - Просил. – Феодора улыбнулась. – Да только Федор его опередил, на два дни. Так уж он мне о Вас много говорил, графинюшка, и не соврал, вижу!
    - Что же сказал – то? - Голос Софьи сорвался на свистящий шепот.
    - Ничего. – Феодора долгим, немигающим взглядом окинула Софью.- Сказывал, что похожи мы.. Обе ведуньи, каждая – сама по себе . Позовите, кого ни то, перевернуть графа надобно, да на оттоманку.. Теперь руками да ноженьками болезными займемся. Феодора наклонилась над больным, и опять что то глухо звякнуло в недрах ее просторного кафтана.
    - А что он спрашивал у управляющего нашего, Модеста Ильича еще, кроме адреса Ракитского? Не сказал ли?
     Кто, Федор? – Феодора удивленно вскинула глаза на Софью…- Его ли дело , графиня, с управляющим беседы вести? Он только его указы исполняет. Велели беседку возвести, он и сделал.. Вы разве недовольны чем? Или мы с Вами о разном говорим? – Феодора блеснула взором, словно гася в нем насмешку
    - Да, я хотела..- Софья, отвернувшись, смотрела на огонь в камине и щеки ее рдели, не то от пламени, не то от смущения, а кисть, сминая в пальцах грифель, нервно тянулась к длинному шнуру от звонка.- Впрочем, нет… Спасибо тебе и Федору… Я вчера папеньку первый раз к морю свезла, так ему оттуда и уходить то не хотелось.. Так жадно дышал..- Правда, папенька? Софья с силой дернула сонетку, где то в глубине дома тотчас раздался мелодичный перезвон. Дверь распахнулась и в сумрак душной диванной, пропахшей кипарисовым и розовым маслом, глицинией и жасмином, вбежало сразу несколько человек- лакеи и горничные…
     - Осторожно! – Софья не повернувшись все так же, не мигая, смотрела на огонь. – Барина перенесите на оттоманку, да не спешите. А ты, Яков, вели шарабан заложить Петру. Феодору до дому свезешь.
     -Еще чего! - скаля зубы в беззлобной улыбке, взъерошил седеющие волосы Яков. – Небось, не барыня, сама доберется, чего развозить то, коню подковы бить! Два шага и шагнуть то всего…
     - Да уж, верно, два шага, да только довольно Феодора в своей жизни ноги песком терла, да о камни била. - Софья, по прежнему, - не поворачивала головы от камина, только выпрямилась, сжимая в руке изрисованный картонный лист. Голос ее звучал немного глуховато, но ясно, откатываясь эхом от стен почти пустой комнаты – Тебе, мужику работному, столько не набить мозолей, сколько у Феодоры на ногах да коленях… Ступай, ступай, да не забудьте поутру завтра с Фомичом крышу на ее доме осмотреть, там, слышала я, подлатать кое где требуется.
     - Барышня, крыша не горит, и обождать можно… - Тихо подала голос Феодора, выпрямляя спину и осторожно поглаживая руками босые ступни графа Черевина, чуть свисающие с оттоманки.- Авось мы сами с Федором как нибудь управимся..?
     Софья легко махнула рукой. Лист затрепетал в отсвете каминного огня. - Где тебе сейчас! Дитя береги. И повернулась к двери, слегка обмахиваясь листом картонным, словно веером - Ступай, Яков, да делай все, что тебя прошу. Ведь не переломишься? От огневицы трясучей скажи Дарье, чтоб Максимушке сегодня дала не микстуру Андрея Павловича, а мой отвар колоколец синих, да не забыла стену подушками обложить, не то ребенок лоб разобьет.. Да лучше сам досмотри, не то Дарена своими причитаниями все перепортит.. Ступай, ступай..
    - А как же то, барышня.. Вот Андрей Павлович сказывали, что ежели ихнюю миктуру то давать, трясовицы не будет..
     - Чередовать надо, Яков. А трясовица Максимушку еще с полгода мучить будет, а там оставит… Ежели бы ты меня слушал да грязь с лимана евпаторийского Максимушке не ленился возить, то и давно бы трясовица прошла..
     - Так, Козелиха твердит, моя барышня, что грибами Максимушку тереть надобно. Теми, осенними, что растут в еловом парке княгини Потемкиной..
     - Не сметь грибами! Отравишь дитя поганью, с кого спрос тогда будет?!– неожиданно, крылатою, грозною птицею вскинулась со своего места Феодора, сверкая белками глубоких византийских глазниц. - Шайтан тебя забери, глаза твои темные, душа трусливая, как у шакала… У Дарены своей под пятою ходишь, дитя губишь… Мужик! А ежели Дарена твоя завтра велит тебе в аркан головою лезть, что же, исполнишь? - Феодора ловко и легко потрясла ступню недужного графа, уперев ее в узкую темную ладонь, бережно отпустила, и, осторожно нажимая рукою на колено графа, покачала головою: - Бог милосерд и велик, держит тебя подле молодой графини. Не ерничай, делай, что велит она тебе, да Дарену свою в укороте малость держи. Норовистой кобылице узда нужна, покуда не перебесится, Она же не арабских кровей то у тебя, счастья своего пока не уразумела..
    - Феодора насмешливо дернула бровью. - Да приведи, как поправится малость, Максимушку своего ко мне.. Гляну на него. На горячие камни у моря положу, разомну, авось смилуется Мириам праведная над ним, поможет.. От черной немочи избавит…
     Тебе, колдовка магометанская, до моего сына, какое ни то есть дело? – фыркнул, с трудом приходя в себя от всего услышанного, едва не потерявший дар речи, Яков…
     Никакого – Феодора слегка пожала плечом. - Ради барышни только..Упрямство свое, да глупость спесивую не сломишь – сына потеряешь… Как знаешь, теряй, коли не жалко…-- И повернулась спиной к строптивцу. – Барышня, на сегодня – кончено… Завтра ввечеру снова намну барина. Месяца два так то надо, глядишь, к августу – яблочнику и поставлю графа на ноженьки, но ходить не скоро сам станет. Скоро только язык во рту у болтунов ворочается… - Насмешливая, золотистая искра мелькнула в глубоких очах Феодоры, и легкими шагами, неспешно поплыла она в сторону двери. – Не беспокойте барина то с полчаса, а утром велите обтереть горячими полотенцами..
    -Благодарствую, Феодорушка, все исполним в точности. А ты что же, не останешься, чаю выпить с варением да сдобою? Я уж распорядилась..
    - Не извольте, барышня, хлопотать напрасно. Дома напьюсь вволю чаю. И лошади мне не надобно. Недалече живу, не переломлюсь, как Яков – голубчик сказывает, не тростинушка. Больно любопытная от Вас тропка к моему дому. Я там травушку одну заприметила. Поклонюсь - соберу.. Разотру в пыль, да потом поить недужного кого буду.. В нашем деле так, не поклонишься – не обронится….
    Легкий запах сребролиста и кипарисового дерево густым облаком, окутавший Феодору, выплыл вслед за ней в анфиладу покоев особняка Черевиных, и вскоре исчез, смешавшись с запахом жасминовых кустов, и соленой резкостью вечернего бриза, налетевшего с недалекого морского берега, ворчавшего и ворочавшегося, будто огромный, сонный медведь, сосущий лапу….
    
    Продолжение следует...


    

    

Жанр: Роман
Тематика: Эротическое, Философское, Религиозное, Психологическое, Пейзажное, Об искусстве, Мистическое, Любовное, Дружеское, Детективное


лето и осень 2013 года

© Copyright: Светлана d Ash , 2014

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

02.03.2014 11:44:30    Ведущая раздела Клубочек в лицах Член Совета магистров Галина Булатова Отправить личное сообщение    *
Долгое, неспешное повествование с чрезвычайно интересными подробностями. Время, как я понимаю, 30-е годы 19 века? Ощущение, что Вы сами оттуда родом, Светлана, что Вы сами там были и всё это видели. Сюжет завораживает...
     
 

02.03.2014 13:23:20    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Член Совета магистров Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
Спасибо... Я очень рада, что нравится. И век Вы правильно назвали... Дай Бог мне закончить третью часть...
       

03.03.2014 18:05:22    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    
Впечатление то же: ЛИЧНОГО присутствия. И слог давно забытый (сложно Вам было, должно быть)) Здорово.
     
 

04.03.2014 11:36:47    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Член Совета магистров Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
Нет легко.. Я все - таки филолог...:))))))))))))))) Спасибо за отзыв...
       

03.06.2014 18:15:22    Победительница конкурса Белый танец-2015, королева сайта (2015) Ольга Галицкая Отправить личное сообщение    
Читаю и перечитываю, Светочка... Травами пахнет, Крымом... Морем.... Навеял мне Ваш роман детские воспоминания: когда-то в Крыму, ещё детьми, играя, наткнулись на старинный разграбленный склеп, и долго смотрели сверху вниз на разбросанные кости в глубине склепа... Рядом лежал могильный камень с полустёршейся надписью: "Константин Сильвестрович... ", с "ятями" и "ерами", конечно... Потом я часто приходила туда играть и мечтать, наверно... Рассказывали нам и о молодой красавице, которая была похоронена там когда-то вместе с дорогими самоцветными серьгами... И я всё думала - какою она была? И кто был этот загадочный Константин Сильвестрыч? Благодаря Вашему роману мои детские мечты начали обрастать плотью. Соединились в воображении с героями Вашего романа и неожиданно ожили... И заговорили прелестным народным языком середины позапрошлого столетия. Светочка! С нетерпением и глубокой благодарностью жду продолжения...
     
 

04.06.2014 08:56:14    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Член Совета магистров Светлана d Ash Отправить личное сообщение    Ольге Галицкой
..Это Вам спасибо, Ольга. Иметь такого читателя - и есть награда творчества...
       

Главная - Проза - Светлана d Ash - Крымская серенада. Роман в трех частях с итальянским эпилогом. Часть вторая.

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru