Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Русецкая Ольга - Отрывок из романа "Без кожи"(из части 1 "Записки шизофреника")
Русецкая Ольга

Отрывок из романа "Без кожи"(из части 1 "Записки шизофреника")

В безумии подчас таится разум,
рассудочность же нередко безумна
и алогична

    Ольга Русецкая
    Роман "Без кожи" состоит из двух частей: первая часть — "Записки шизофреника" (опубликованы в журнале "Юность" №6 2006 год); вторая часть — "Месть".
    "Записки шизофреника" написаны от лица мужчины, страдающего прежде всего душевным одиночеством и неумением "обустроиться" в этой жизни. С раннего детства он чувствует себя лишним; с малых лет он пытается найти то главное, ради чего стоило бы жить. Он прекрасно рисует, сочиняет стихи, но что-то мучительно гложет его изнутри, не позволяя познать радости жизни. В конце концов он приходит к выводу, что единственным способом освободиться от непосильных земных страданий есть смерть. "Смерть — есть дар! Смерть — есть освобождение!" — с этими словами он покидает мир. Он делает это легко, с улыбкой на устах, адресуя последние слова сестре Анне, с которой никогда в общем-то не был особенно близок, но, как оказывается, с которой они всегда были связаны неистребимыми душевными узами. Он завещает ей "живую память"...
    Во второй части, озаглавленной "Месть", повествование ведется уже от лица этой самой Анны, которая до сих пор жила вполне благополучно, хотя и несколько отстраненно от внешнего мира. Более того, она неизменно пользовалась успехом у мужчин; имела престижную интересную работу. Однако после случившегося с братом, она вдруг осознает, что жизнь ее отныне разделена на две части "до" и "после". Она с ужасом понимает, что уже никогда ничто не повторится. В нее вселяется демон вины, который лишает ее покоя и способности ценить свое женское счастье. Где-то там, в глубине святая святых рождается желание отомстить: оно, это желание, сначала робко, неопределенно, неуверенно заявляет о себе, но постепенно превращается в страшную, прямо-таки маниакальную потребность, которой молодая успешная до сей поры счастливая женщина подчиняет всю свою жизнь. Отомстить... Но кому? Прежде всего — себе. Разве, то, что она приносит на алтарь чувству мести свое спокойствие, благополучие, счастье... не есть достаточная плата?! Нет, оказывается, этого недостаточно, чтобы обрести покой, чтобы излечить свою больную память. Есть в этом мире еще один враг, который забыл, затаился, притих, но она-то помнит, кто он есть и что он натворил. И главное — как повинен он, этот враг, в страданиях брата! Но разве Господь не призывает всех нас быть милосердными к своим обидчикам? Разве Апостол Павел не завещал делать добро своим врагам? Нет уж, увольте! Она не поставит свечку за врага своего... Она не способна закрыть глаза и начать жизнь сначала. "Это глупые, безмозглые антилопы живо разбегаются в стороны, когда лев задирает одну из них. А у приматов все иначе: за убитую обезьяну другие непременно, непременно отомстят! Значит, чем сознательнее существо, тем оно мстительнее..." — пытается оправдать Анна сама себя. "Месть — самое человеческое чувство!" — к такому выводу приходит она и изобретает все новые и новые способы сделать больно тому, кто когда-то лишил ее с братом безоблачного детства. До сих пор никогда не писавшая стихов, она вдруг переживает минуты поэтического вдохновения и видит в этом знак свыше... Она знает, она чувствует, — это весть от брата... Просыпаясь ночью, Анна едва ли не выкрикивает страшное проклятие, неожиданно заключенное в поэтические строчки, тем, кто когда-то сделал зло. В нем есть такие слова:
    ............................................
    Хочу понять, хочу познать
    Природу злодеянья!
    И заклеймить, и наказать,
    Услышать покаянье...
    И защитить, и вознести того,
    Кто жертвой стал —
    Мой брат, единственный, родной —
    Тебя на пьедестал!
    О, нет! Прощенью не бывать!
    Страданье — впереди!
    .......................................
    .......................................
    
    Что будет с Анной? Сможет ли она обрести покой и сохранить любовь и преданность близкого человека? Сможет ли справиться со своей "живой памятью"?
    
    


    ТЕРМИНАЛ
    
    После поездки в Абрамцево я несколько дней просидел дома, не выходя на улицу. Мысли переполняли мою голову.
    Наконец, я решил прогуляться, дойдя до магазина. Погода была великолепная: жара спала, и город млел в тихих предвечерних сумерках. Возвращаясь обратно, я встретил на лестничной площадке соседа, Саньку Еремина, которого жена Зинка с удивительной настойчивостью уже многие годы выгоняет из квартиры, как только тот берется за сигареты. Душевный человек, все-таки, этот Саня. Есть в нем что-то такое, чего трудно отыскать в других людях. И взаймы даст, когда надо, и посочувствует, если видит, что человеку плохо, причем без лишних вопросов, без назиданий... И главное, мудрый он не по-возрасту — поговорить с ним бывает очень интересно. Одним словом, душа-парень.
    — Как жизнь? — спросил я у него.
    — Да ничего, тяну помаленьку... — обрадовавшись моему появлению, ответил Саня. — Бог даст, еще поживу, а нет, так тоже ничего, значит срок у меня такой...
    — Что-то ты сегодня в миноре, — попытался подколоть я его. Но по выражению лица соседа мне стало ясно, что чувствует Саня себя не самым лучшим образом. — Со здоровьем чего? — осторожно поинтересовался я.
    — Да так, ерунда, — отмахнулся, привычно покашливая, Саня. — Ты вот лучше мне скажи, сосед дорогой, веришь ли ты в вечную благодать, ну, то есть, в жизнь загробную, о которой в писании говорится?
    — Ну Саня, ты даешь... — удивился я. — Нашел место...
    — Нет, ты только скажи: да или нет! Говорить об этом можно много, спорить бесконечно — это само собой разумеется... А ты мне только одно слово скажи: да или нет!
    — Ну если одно слово, то — нет...
    — Зря ты так, Паша... — деликатно возразил мне Саня, минуту помедлив. — И все-таки, давай с тобой договоримся: кто первый там, — Саня выразительно указал при этих словах большим пальцем в потолок, — окажется, пусть знак подаст другому...
    — Какой? — спросил я с изумлением.
    — А какой-никакой! — с некоторым даже отчаянием в голосе решительно отрезал Саня. — Мол, есть, Пашка, жизнь на небесах, донесу я тебе, если первым на место прибуду...
    — Так ведь забудется сто раз такая договоренность... — попытался вразумить я его. — Да потом, — оптимистично предположил я, — может, мы с тобой еще сто лет проживем...
    — Не важно... — продолжал настаивать на своем Саня. — Надо только накрепко вбить себе в голову: первый обязан подать знак!
    — Так в жизни много разных знаков, — продолжал я его убеждать в бесполезности такой договоренности, ибо всегда не любил пустых обещаний. — Только вот прочитать их нам не дано... Сознание наше ограничено, понимаешь, не способны мы выйти за рамки нашего земного мышления...
    — Да ты не философствуй, — беззлобно прервал меня Саня. — Я и без того знаю, какой ты умный... Мне завсегда с тобой побеседовать приятно, ты же знаешь... Но теперь, ты прав, не та ситуация. Сейчас речь о другом. Давай просто договоримся!
    — Да о чем? — не понимая, чего от меня хочет сосед, все более раздражаясь, спросил я.
    — О том, чтобы дать сигнал, намек какой-никакой, — да назови ты это как угодно, — терпеливо уговаривал меня Саня. — Ты только дай себе установку, если что, дать мне знак, — я уж его растолкую, поверь мне, ну а я, в свою очередь, тоже обязуюсь...
    — Ну и как ты мне просигнализируешь? — настаивал я на своем.
    — Да там видно будет, — убежденно выдал Саня. — Ты поймешь! Ну так по рукам?
    — Ну ладно, по рукам! — сдался я наконец, так и не восприняв всерьез этой странной договоренности.
    На том мы и расстались.
    
    Через месяца полтора, а может, чуть больше, я снова попал в психиатрическую больницу, где и пролежал почти девять месяцев. Выпустили меня только под мой день рождения, в конце июля. Соседей дома не было — я не удивился; на лето они обычно уезжали в деревню. И в первый же день моего пребывания дома мне приснился сон, что для меня было явлением исключительно редким. А приснилось мне, будто бы я иду по улице родного города и мне страсть, как хочется выпить. И вижу я перед собой три большие веселые буквы: БАР. Начинаю шарить в карманах — ни копейки, одна лишь фотопленка, неизвестно откуда взявшаяся. "Ну, — думаю, — может, я хоть эту пленку на кружку пива выменяю..." Вхожу я туда — чего там только нет! Бутылок — видимо-невидимо! И все какие-то необыкновенные, в золоте! Подхожу к стойке и вижу... Саню! Стоит себе такой холеный, довольный, чистенький, каким я его никогда прежде и не видел. Костюмчик темно-синий в узкую гангстерскую полосочку, галстук голубой, с шелковым платочком в нагрудном кармашке, стрижечка — как будто только что из дорогого салона... Напомажен, надушен... И не узнать его, если бы не такой знакомый, добродушный прищур карих глаз...
    Ну, — думаю, — повезло! Саня уж меня непременно угостит! Подхожу:
    — Саня, друг, ты как тут оказался-то?
    — Да обыкновенно, как все! — отвечает обрадованный моему появлению Саня. — Давай-давай, присаживайся, выпьем, поговорим, — усаживает меня Саня на высокий барный стульчик и наливает красного вина.
    — Ну как тут, рассказывай? — спрашиваю я опять нетерпеливо.
    — Почти как и в жизни, только легче, веселее...
    — Ну а как попал-то ты сюда? — опять я за свое.
    — Как и все, согласно терминалу... И представляешь, даже нумерация совпала... — просто так отвечает мне Саня.
    — Какая нумерация!? — не понимая, о чем идет речь, спрашиваю я.
    — Какая, какая, обыкновенная, — удивляясь моему непониманию простых вещей, отвечает Саня. — Номер дома, номер квартиры — все чин чинарем... Пять, тридцать три... Пять, тридцать три... Пять, тридцать три...
    
    На этом сон мой внезапно оборвался. Последние его слова настигли меня уже в тот момент, когда я почти пробудился:
    — Так что жду, жду тебя, не задерживайся, Паша...
    Я долго пребывал под впечатлением этого странного сна, даже пошел проверить, не вернулись ли соседи. Долго жал на кнопку звонка, оглашающего пустую квартиру почти что соловьиной трелью, но увы...
    Уселся за письменный стол. Снова и снова вспоминал подробности недавнего сна. В голове засело слово "терминал". Попытался вспомнить, определить его значение. Сознание незамедлительно выдало несколько определяющих словесных субстанций: терминальное устройство, абонентский пульт, устройство в составе вычислительной системы, предназначенное для вода информации в систему и вывода из нее, аэропорт, терминатор... Мысли путались, ничего конкретного сформулировать я не мог.
    Достал Словарь иностранных слов и выражений.
    "Терминатор от латинского Terminare ограничивать — в астрономии граница света и тени на поверхности Луны, планеты или спутника". Не то...
    Затем взял Большую Советскую энциклопедию.
    "Терминальный от латинского terminalis — относящийся к концу, конечный, концевой, например, терминальная артерия (в анатомии), терминальная группа в молекуле биополимера (в биохимии)..."
    "Это уже ближе... Это уже теплее... Ну же, еще немного, еще чуть-чуть... " — мною овладело какое-то странное нетерпение. Я интуитивно искал чего-то, что могло мне дать некоторое объяснение.
    "Терминальное состояние — конечные стадии жизни..."
    Вот оно! Вот то, что имел в виду Саня, когда произнес слово "терминал"!
    "...преагония, агония и клиническая смерть; пограничное состояние между жизнью и смертью..."
    Именно это и имел в виду Саня!
    Только теперь мне стало понятно, значение этого слова в его устах!
    Это стало для меня настоящим откровением!
    Но разве мог я предполагать в тот момент, что меня ожидает на пороге моей квартиры буквально через минуту?! Нет, не мог!
    
    Звонок в дверь заставил меня по-настоящему испугаться. Но я не сразу сообразил, откуда исходят позывные. Наконец оторвался от своего стола и сомнамбулой поплелся к двери.
    Передо мной стояла Зинаида, жена Сани. Я предложил ей войти.
    — С возвращением тебя, Пашенька, — как-то очень уныло произнесла загадочным образом лет на двадцать постаревшая за год женщина, протягивая мне стопочку прозрачной водки. — И помяни раба Божьего Александра, царствие ему небесное...
    Я с непониманием уставился на Зинаиду, не в состоянии вымолвить ни слова.
    — Помер мой Саня-то, пока ты в больнице был... Сегодня ровно год, как помер... А я только что от сестры вернулась, вижу у тебя окно светится... Вот пришла сказать, выпей, помяни соседа... — продолжала женщина протягивать мне рюмку с прозрачным напитком. Я машинально выпил.
    — Помер... — с недоумением выдавил я из себя, не в состоянии сказать более ни слова.
    — Помер, помер, — опять запричитала Зинаида, утирая рукавом повлажневшие глаза. — Уж больно к тебе хорошо относился покойничек-то, царствие ему небесное, на, помяни его бутербродиком еще, — опять речитативом повторила она, угощая меня невесть откуда взявшимся куском белого хлеба с копченой колбасой.
    Какое-то время я пребывал в полном оцепенении и наконец очнулся.
    ...........................................................................
    — А где родился Саня? — неожиданно задал я вопрос, никак, казалось бы, не вязавшийся с нашим нерадостным разговором.
    — Родился-то... — несколько оторопела Зинаида. — Да недалеко, в Подмосковье... Есть такой маленький городок Хотьково... Мы частенько туда наведывались. Монастыь там такой, старинный... Недалеко... — опять повторила она. — На электричке... Минут сорок — сорок пять... Саня любил места свои родные... Хорошо там, лес, речка... Дом такой кирпичный, четырехэтажный... В нем лет двадцать и прожил мой Санечка... А прямо напротив — школа, в которую ходил... Чувствительный был мой Саня... Тянуло его туда... Ты бы к нему, Пашенька, на могилку-то сходил... Он тебя, поди, ждет, — как обухом огрела по голове меня простодушная Зинаида.
    — Схожу, схожу, — пообещал я, едва обретая способность что-то соображать, — обязательно схожу.
    — На Перловском мы похоронили его, на стороне озера, под большой, раскидистой березой... Солнце так и светило, так и светило... Видать, светлым путем отправился мой Саня... Царствие ему небесное... Слава Отцу и Сыну и Святому Духу. Аминь, — прочитала молитву в укороченном варианте сердобольная Зинаида и степенно затворила за собой дверь.
    
    На следующий же день я отправился в Хотьково. Нашел дом, похожий на тот, который описала мне Зинаида. На фронтоне его висела большая металлическая дощечка с цифрой пять. У крайнего подъезда я увидел благообразную старушку с пакетом картошки в сухоньких руках, предложил свою помощь. Она благодарно посмотрела на меня и доверила свою ношу. Я подцепил старушку под руку и помог преодолеть первые четыре ступени давно немытого подъезда.
    — А не знаете ли вы, бабуля, — нерешительно спросил я у нее, — где здесь проживал Александр Еремин?
    Бабуля замедлила шаг, остановилась, опять внимательно посмотрела на меня и вдруг радостно так уточнила:
    — Саня-то? Конечно знаю! Это ж мой ученик! Один из самых лучших... Я вот здесь живу, на первом, а Саня с родителями жил на третьем, в тридцать третьей квартире...
    — Точно, в тридцать третьей? — обескураженный такой информацией переспросил я.
    — Ну конечно точно, — едва ли не обидевшись, заверила меня бабуля. — Я ж практически здесь всю жизнь живу, всех наперечет знаю... Поднимитесь, там теперь другие, да они, наверняка, знают... А как поживает-то Саня мой? — поинтересовалась старая учительница.
    — Да я его не видел давно, — не желая расстраивать старую женщину, скрыл я от нее правду.
    — Ну, поднимитесь, поднимитесь, — повторила она благожелательно. — Там вам, наверное, скажут, где он сейчас.
    
    Я поднялся на третий этаж, но вовсе не для того, чтобы узнать, где сейчас Саня, — такой информацией я владел сполна. Я поднялся для того, чтобы убедиться, что квартира, в которой проживал Саня, действительно была тридцать третьей.
    Бабуля оказалась права.
    
    А еще через день я отправился на Перловское кладбище. Пешком до него было около часа хода. Но этот час мне показался минутой — я страшился, что мое предположение окажется реальным и потому боялся окончания пути, и оттого, видимо, он показался мне таким коротким.
    "Неужели совпадет? — с ужасом думал я. — И тогда... Что тогда? Тогда мое неверие окажется наказуемо. Нет, я боялся не наказания, я боялся чего-то такого, что не укладывалось у меня в голове. При совпадении того, что, ну никак не могло совпасть, я потеряю последние жизненные ориентиры, я лишусь последней опоры..."
    Недалеко за городом, над зеленой ложбиной, в обрамлении кудрявого редколесья — небольшое тихое кладбище. Равномерные оградки, цветочные грядки, могильные холмики... Вечная пристань. Вчуже мирских дел, сует и треволнений. Я внимательно всматривался в фотографии, на которых были запечатлены лица стариков, совсем молодых и не очень молодых мужчин и женщин, девочек и мальчиков и даже младенцев, и силился, силился хоть что-то понять... Глядя отсюда на дольние тщания и потуги бренного бытия, многое видится совсем не так, как со дна всей этой нескладной, суматошной жизни, от самого ее основания. Многое открывается в истинном своем свете, изначальном значении, не ложной системе цен. Узы кровные, вины темные, и запоздалые покаяния... Я старался понять, что там, за гранью нашего земного сознания: пустота или все-таки новые ощущения, новая жизнь, новая реальность... Кладбищенский покой настраивал на философские размышления, бередил память.
    День был удивительно погожим: светило солнце, небо было высокое, ясное, необъятное. Я долго бродил меж памятников и крестов, пытаясь интуитивно отыскать могилу Сани. Я потерял отсчет времени, но думается, что с момента моего прихода на кладбище прошло не менее трех часов, ибо ноги мои стали подкашиваться, во рту пересохло и я невольно опустился на траву у одной из оград. По прежнему светило солнце, меня разморило и я решил, что как только передохну немного, сразу же отправлюсь к кладбищенской конторе, которую я заприметил у самых ворот — там наверняка подскажут, где мне найти санину могилу. И только я попытался встать с земли, как увидел табличку, прикрепленную к большому дубовому кресту:
    
    Александр Еремин 16 апреля 1950 г — 14 августа 2004 г
    
    Зинаида сказала правду: место действительно было удивительно красиво: недалеко серебрилась под солнцем озерная гладь, над низенькой оградкой возвышалась роскошная плакучая береза, сочная свежая трава укрывала землю уютным мягким ковром... Я еще некоторое время постоял у могилы, пытаясь воскресить в своей памяти образ соседа, но у меня ничего не получалось — фотографии на кресте не было. Я мысленно поблагодарил Саню за то, что он сдержал слово, и отправился к конторе. Мне предстояло выяснить там еще кое-что.
    Веселый мужичок по имени Степан согласился пройти со мной к саниной могиле и сообщить мне ее номер. Степан прихватил с собой большой конторский журнал и теперь шел бодрой, вихляющей походкой, смешно подтягивая этот самый журнал обеими руками аж к самому бодбородку.
    — А участок-то какой? — спросил он у меня.
    — Не знаю, — растерялся я, — разве здесь по участкам?
    — И-и-и-и — милый друг, — забавно изумился Степан, — как это не по участкам... Ты посмотри, какое хозяйство-то, глазом не обозришь! А ты, говоришь, не по участкам... Еще как по участкам! Есть еврейские, только еврейские, там кресты да памятники — в головах , есть русские — там в ногах, нам на голову тяжесть ставить никак не позволительно, Боже упаси, у нас, у русских, голова уж больно уязвима, ее никак нельзя загружать всякими ненужными тяжестями; есть смешанные, русско-еврейские участки, еще есть и цыганские... Одним словом, большое хозяйство! А ты говоришь, без участков... Никак нельзя без участков-то нам... Ну ладно, — добродушно успокил меня Степан, — найдем...
    
    Как только я свернул на тропинку, по которой вышел от саниной могилы пятнадцать-двадцать минут назад, так Степан радостно сообщил мне:
    — Ну вот, вишь, пятый, пятый участок! Русский участок! Здесь только русские! Так что кресты да памятники — в ногах...
    Степан продолжал свой забег, а я остановился при его словах, как вкопанный. Пятый... Дом пятый, участок пятый... Я все еще надеялся на то, что это всего лишь совпадение...
    — Ты что встал-то, милый друг? Пошли! — окликнул меня, обернувшись, Степан. — У меня еще могила одна на сегодня не копана... — сообщил он мне беспристрастным тоном.
    
    Я через огромное усилие оторвал ноги от земли и медленно зашагал следом.
    — Ну где, показывай! — по-хозяйски распорядился Степан.
    Я показал на большой дубовый крест.
    — Так-с, сейчас разберемся... — привычным жестом Степан послюнявил пятерню правой руки и стал листать кладбищенский толмуд. Я оцепенел в ожидании того, что он мне сейчас скажет.
    — Ну, — протянул Степан через мгновение, — тридцать третья... Значит так, запомни: участок пятый, могила тридцать третья, а лучше запиши, а то опять будешь меня гонять. Кем приходишься-то покойнику? Брат, сват?
    Я находился в полном оцепенении.
    Не дождавшись от меня ответа, он бросил мне уже на ходу:
    — Ну все, я пошел, а то мне некогда... Могила еще одна не копана... — И Степан, оставив меня одного, растерянного и измученного, на могиле Сани, исчез за высокими кудрявыми березами.


    

    

Жанр: Роман, Мемуары, дневники
Тематика: Психологическое


2006 год

© Copyright: Русецкая Ольга, 2007

  


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

08.03.2007 00:56:43    Чао Отправить личное сообщение    Декорации давят
Проза в самом деле профессиональна.
Спасибо!
     
 

Главная - Проза - Русецкая Ольга - Отрывок из романа "Без кожи"(из части 1 "Записки шизофреника")

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru