Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Московские Самодержцы. I часть.
Дмитрий Вавилов

Московские Самодержцы. I часть.

     Ни один этнос на Земле не совершенен, ибо, пытаясь защитить свою самобытность, он становится заложником собственных традиций, законов, предрассудков, верований. Этот маленький мир - его дом, который он возводил столетиями, а то и тысячелетиями. Мир комфортен для него одного, как мил и комфортен родной дом для всякого, у кого он есть. Но комфортный мир ни коим образом не способствует развитию и, даже наоборот, делает всё, чтобы этого развития не было вовсе. Зачем менять то, что уже отлажено и работает так, как надо, то есть так, как было предками заповедано? Совершенство же понятие растяжимое, а может и недостижимое вовсе, словно журавль в небе. Истинному прагматику для сытости достаточно и синицы в руках – пусть она и меньше журавля, но он все еще в небе, а она уже ощипана и жарится на сковородке. Людям вообще свойственно больше тяготеть к покою и уюту, нежели гоняться за призраком счастья. Да и есть ли оно на Земле, счастье то? Может оно достижимо лишь там, за Чертой, да и то далеко не для всех? А покой - он для всех, он земной, он всегда рядом, были бы только крыша над головой, прочные засовы на дверях да запас сухарей на черный день?
     И все бы хорошо, да одна беда: соседи-инородцы успокоиться никак не дают! Их дом стоит рядом, и от них надо побыстрее избавиться, пока они не надумали сотворить с тобой того же. Им ведь тоже беспокойно на душе от того, что ты ежедневно мозолишь им глаза. А значит, хочешь, не хочешь, а совершенствоваться все же придется, хотя бы в том, что касается нападения и обороны. Не он меня, так я его – закон таков. Правда, есть и ещё один способ избавиться от опасного соседства – способ, о котором никто из нас не хочет вспоминать. Это очень хлопотный способ, но он того стоит, уверяю Вас. Можно породниться с соседями, затем скинуться всей родней - и старой и новой - кто сколько сможет, и на паях отгрохать себе новый большой дом - пристанище, в котором уютно и спокойно будет всем без исключения.
     Когда два «несовершенных» народа сталкиваются друг с другом лбами и начинают силой оружия доказывать друг другу свое превосходство, их обоюдное несовершенство лишь усиливается. Если же они находят в себе силы впустить чужака в свой мир, чтобы встать с ним плечом к плечу или спина к спине, их взаимное превосходство над «несовершенными» соседями становится очевидным. И чем больше разных «несовершенств» добровольно сливаются в одно целое, тем совершеннее становится их общий мир. Из кусочков мозаики складывается мировой шедевр, и потомкам остаётся лишь одно – постараться не разрушить то, что создали их деды.
     Наши с Вами деды свою мозаику собирали долго и кропотливо. Для этого им, правда, пришлось совершить величайшее, а в истории нашей страны просто переломное, открытие. Потратив «на опыты» целые века своего и чужого времени да миллионы жизней, чужих и своих, они сумели, наконец, осознать главное - извечные и доселе непримиримые враги славяно-угорский Лес и тюркская Степь могут, оказывается, жить под одной крышей, да так жить, что никакие Европы с Азиями им потом страшны не будут. Плохо только, что и тогда это понимали не все, и сейчас далеко не всем это дано понять.
     Об этом и о многом другом наша история.
    
    
    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: «МЕЖ ДВУХ ИВАНОВ».
    
     1. НА «ПОСТОРДЫНСКОМ» ПРОСТРАНСТВЕ.
     2. СЫН-ОТЕЦ ИВАНА ГРОЗНОГО.
     3. СКАНДАЛЬНЫЕ СОСЕДИ.
     4. ГЛИНСКИЕ И БОЕВАЯ НИЧЬЯ.
     5. ПАДЕНИЕ ПСКОВСКОЙ РЕСПУБЛИКИ.
     6. КРЫМСКИЙ СОЮЗНИК.
     7. СМОЛЕНСК.
     8. ОРША.
     9. КРЫМСКИЕ ТОРГИ.
     10. ИСТОЩЕНИЕ.
     11. КАЗАКИ.
     12. НАШЕСТВИЕ МАГМЕТ-ГИРЕЯ.
     13. ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ МАГМЕТ-ГИРЕЯ.
     14. КАЗАНСКОЕ ШИЛО.
     15. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ.
     16. КАЗАНСКОЕ ШИЛО 2.
     17. ПОСЛЕДНИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ.
    
     1. НА «ПОСТОРДЫНСКОМ» ПРОСТРАНСТВЕ. Что бы там ни утверждали сторонники теории плавного «перерастания» Золотой Орды в Московскую Русь, сия теория, имея, в принципе, право на существование, по здравому размышлению, не выдерживает никакой критики. Московские цари являлись такими же «правопреемниками» золотоордынских ханов, как печенеги были правопреемниками хазар, а Александр Македонский - правопреемником Дария III. Никогда московские государи не смешивали понятий Русь и Золотая Орда. Вот Третий Рим – это другое дело! Почему бы и не пофантазировать на эту тему? Мы Третий Рим, и точка! Тому есть много подтверждений: и великая княгиня Софья у нас не кто-нибудь, а Палеолог, и Церковь у нас греческая, и самих греков по Кремлю целая толпа бродит, особенно после того, как их турки из Константинополя-Стамбула выбили. А государи наши издревле на трон шапкой Мономаха венчаются - той, что носит имя то ли великого князя киевского Владимира Мономаха, в чьих жилах текла кровь византийских императоров, то ли самого византийского императора Константина Мономаха - поди-ка узнай теперь. Второй Рим погиб, подобно первому, но Православное Царство живо, ибо оно погибнуть не может. Разбитый турками греческий сосуд, в котором более тысячи лет хранилась бессмертная Истина, был заменен сосудом русским, и теперь Московской Руси доверено беречь этот драгоценный Божественный «напиток». А значит, будет жить Третий Рим, и четвертому не бывать! Со Степью же у нас всё всегда было конкретно, без фантазий и рассусоливаний: сначала мы с ней за безопасность границ своих дрались, затем за свою жизнь боролись, потом за свободу сражались, а ныне вновь пришла пора за безопасность границ подраться. Вот и всё правопреемство.
     Хотя… надо всё же признать, что некий элемент уникальности в процессе освоения территории Золотой Орды Московской Русью так-таки имелся. Три столетия проживания в полиэтнической и многоконфессиональной ордынской общаге, куда русских силком загнал бандит международного масштаба по имени Батый, научили наших предков неплохо разбираться в тонкостях степного «быта» и сделали их куда более терпимыми к чужой вере и чужим обычаям, чем их заносчивые предки киевские русичи. Для степных же обитателей русские, как уже отмечалось в предыдущей книге, стали почти «своими», легко узнаваемыми - по крайней мере, чужаками их после этого в Степи уже точно никто не считал. Русские 300 лет мотались по Дикому Полю без оружия, с товарами и деньгами, брали себе в жены раскосых да скуластых дочерей местных феодалов и низко кланялись в ножки тем же властителям, что и окрестные ханы да эмиры. Найти общий язык со Степью битой степняками Москве было, конечно же, несравненно легче, чем её предшественнику Киеву. Когда же Москва осильнела настолько, что сама начала зазывать к себе на службу ханов да эмиров, при этом не особо настаивая на их «обрусевании», многие из степных властителей восприняли это, как нечто само собой разумеющееся. И даже то, что московские великие князья, венчаясь на трон, надевали на голову Шапку Мономаха, по слухам переделанную ещё Дмитрием Донским из тюбетейки великого хана Узбека, даже в этом был некий потаенный символ. Напяливая на свою макушку перешитый на русский манер головной убор одного из самых могущественных сарайских властителей, великие князья тем самым, неосознанно как бы намекали на то, что они готовы принять под свое покровительство любого, кому некогда покровительствовал прежний хозяин драгоценной тюбетейки. Для этого, правда, Москве пришлось сначала угробить с чужой помощью саму Золотую Орду, а потом вступить в спор за власть на «постордынском» пространстве с Казанью, которая также имела все шансы стать новым центром притяжения для «осиротевших» степных народов. Но это уже вопрос техники. И не с таким врагом доводилось дело иметь. Тем более что простой люд казанский издревле тяготел к мирной оседлой жизни, и его не особо волновало, кто с него будет налоги драть – пришлый степной хан или присланный московский наместник. С московским наместником может даже и полегче будет - прекратится, наконец, бесконечная война с московитами. Был ещё, правда, Крым, но Крыму, даже и с казанской помощью на борьбу с Москвой силенок уже не хватало. Даже при активной поддержке турецкого султана крымская орда не способна была остановить уже вовсю начавшийся процесс возвращения славян в придунайские и приднепровские степи.
     Впрочем, драться с Казанью и сознательно лезть на восток, дабы подчинить своей власти территорию Золотой Орды, Москве вообще не было никакого резона, таких планов в Москве не строили, и желания такого никогда не высказывали. Разве что кто-то из восточных феодалов сам добровольно захочет под новую крышу перебраться или без особых затрат удастся какую-нибудь «югру» меховой данью обложить. Тюбетейка - тюбетейкой, но, как мы помним, западное направление для Москвы всегда было приоритетным. Там на западе лежал неподвластный русскому государю кусок Киевской Руси, правопреемником которой Москва, вне всякого сомнения, себя считала. Эта громадная территория была заселена русским православным населением. Именно эту землю и этих людей следовало вернуть в лоно отечества в первую очередь. Бои же на восточной границе, которые в конечном итоге и приведут к покорению русскими и Казани, и Сибири, и Крыма, и всего огромного пространства, что некогда являлось владением Золотой Орды, никогда заранее Москвой не планировались, ибо являлись мерой во многом вынужденной. Это редкий пример того, как досадная помеха, не позволяющая государству сконцентрировать все свои силы на направлении, которое оно считает для себя главным, приводит вдруг к приобретениям неожиданным и исторически куда более значимым, чем, скажем, завоевание Литовской Руси или выход к Балтийскому морю. Воистину, неисповедимы пути Провидения!
     Таким образом, идея автоматического или, правильнее будет сказать, естественного перерастания Золотой Орды в Московскую Русь, и "замена ордынского хана московским царем с перенесением ханской ставки в Москву", высказанная одним из авторов евразийской теории, может быть принята лишь отчасти. Ничего естественного на самом деле в этом процессе не было, и царя московского никто с великим ханом никогда не ассоциировал, даже неосознанно. У мусульман кочевников, населявших Великую Степь, не было ничего общего с православным оседлым населением Московской Руси, и, уж тем более ничего общего с ним не было у охотников Зауралья, представленного по большей части язычниками. Ну не было у них ничего общего, хоть ты тресни! Не было общего НИЧЕГО, кроме разве что общего ордынского вчера и совместного проживания под одной крышей, которое продолжалось аж два с половиной столетия. И вот тут то, как раз, и возникает то самое «отчасти», что было упомянуто выше. За прошедшие три века русские сумели изучить своих соседей настолько, что впоследствии им хватило знаний и опыта на то, чтобы правильно оценить и научиться применять на практике старую монгольскую тактику завоевания огромных территорий, населенных племенами, различающимися по вере и по образу жизни. В этой тактике было всего три основополагающих правила: во-первых, никогда не лезь к покоренному тобой народу со своей верой; во-вторых, не навязывай ему свой образ жизни; и в-третьих, не трогай его «лучших людей», кроме тех, разумеется, кто пытается сопротивляться. Причем, русские, научившись, благодаря все той же Орде, жить со всеми этими народами под общей крышей, довели эту тактику до совершенства, дополнив её всего двумя революционными для своего времени догмами: во-первых, «Покорил – не значит поработил» и, во-вторых, «Если его дом становится частью Руси, значит и вся Русь становится его домом» - со всеми вытекающими.
     Великую Степь и громадные просторы Сибири русским приходилось осваивать с боем. Чтобы Золотая Орда «плавно переросла» в Московскую Русь, пришлось всю её территорию шаг за шагом утыкать крепостями, да острогами, а впереди мирных землепашцев пустить царских воевод и вольных атаманов со стрельцами да казаками, с пушками да пищалями. Но в отличие от ушедших уже в прошлое фанатиков-крестоносцев или ещё только начавших грузиться в массовом порядке на каравеллы и каракки авантюристов-конкистадоров, русским не приходилось сопровождать процесс освоения новых земель поголовным истреблением местного населения в одних регионах, и насильственным крещением в других. Покоренное население очень быстро привыкало к мысли, что русское завоевание – это всего лишь смена верхушки во властной пирамиде, а иногда и вовсе лишь небольшая надстройка к ней. К тому же, вслед за собой оно несет всевозможные бонусы, связанные с подданством такой большой, сильной и богатой страны, как Московская Русь.
    
     2. СЫН-ОТЕЦ ИВАНА ГРОЗНОГО. О том, что Иван IV Великий больше известен истории, как Иван Грозный, знают все, сие в любом учебнике истории написано. О том же, что «Грозным» был ещё и его дед, Иван III, знают немногие. А меж тем, это сущая правда. Свое прозвище «Грозный» Иван III Великий, вне всякого сомнения, заслуживал не меньше, чем его кровожадный внук, ибо грозен был государь-батюшка, как никто допрежь него. А под конец жизни Иван и вовсе «страх потерял». Да и кого ему, абсолютному монарху, было бояться? Своих подданных Василич держал крепко, даже жестко, так, что пикнуть никто не мог, так, что грозного государева взора или просто мимолетом брошенного недовольного взгляда придворные как огня боялись – до дрожи в коленках, до холодной испарины по всему телу, а бывало, и до обмороков дело доходило.
     Наследник престола Василий отца тоже побаивался – уж больно непредсказуем был батюшка. А потому, когда власть сама выпала из окоченевших рук Ивана III Великого Грозного, Василий тут же вцепился в неё мертвой хваткой, боясь поверить в свою удачу, подобно юному и нищему Альберту, что, не веря ещё до конца своему счастью, кинулся ломать скрюченные стариковские пальцы, пытаясь вызволить из рук умершего Скупого Рыцаря ключи от кладовых родового замка. Ужасный век, ужасные сердца! Ухватившись за уже почти совсем потерянный в ходе дворцовых интриг и семейных склок властный скипетр, такой вожделенный и такой всесильный, Василий хмуро обозрел толпу придворных столпившихся возле опустевшего трона, и всем тут же стало грустно и как-то нехорошо на душе. Чего ждать от новой «метлы»? А ну как новый хозяин будет ещё более «Грозным», чем его предшественник! Возденет Мономахову «тюбетейку» на темечко и начнет гвоздить всех без разбора!
     К всеобщему облегчению опасения бояр и иже с ними оказались несколько преувеличенными, хоть и небезосновательными. Василий III, действительно, умел и зло помнить и выгоду свою блюсти. Бояр он, мягко говоря, недолюбливал. В конце концов, все беды, что выпали на его долю и на долю его матери при жизни отца, во многом были связаны именно с ними – с «лучшими людьми» Москвы. Именно их козни чуть не лишили Василия власти, а может, и самой жизни. Молодой государь запомнил это на всю жизнь и потом, управляя государством, к советам бояр прибегал крайне редко, предпочитая им общество людей незнатного происхождения, преимущественно дьяков. Те же из великих бояр старой закваски, что ещё пытались держать марку и отваживались «высокоумничать» в присутствии нового государя, могли с легкостью составить компанию московскому палачу, который одним и тем же способом лечил как головы «высокоумные», так и головы тех, кого Господь особыми дарованиями не наделил. Впрочем, массовых репрессий и казней вслед за сменой правителя не последовало. Василий был и суровым и жёстким, но никогда не заходился в своей злобе до гибельного безрассудства, искренне стараясь во всех сложных ситуациях оставаться рассудительным и справедливым. Единственное, что не преминул совершить злопамятный Василий почти сразу после своего воцарения, так это согласиться с мнением Иосифа Волоцкого и его сторонников, неустанно требовавших от властей отменить амнистию «жидовствующим» еретикам, провозглашенную Иваном III незадолго до смерти.
     «Жидовствующие» в свое время поддержали притязания Елены Волошанки и её сына Дмитрия на власть в стране, у Василия к ним был собственный счёт, а потому и уговаривать его старцам долго не пришлось. Всех амнистированных было велено немедля изловить и заточить куда подальше, чтобы духу их в Москве больше не было. При этом преподобный Иосиф и другие старцы призывали власть впредь не проявлять милосердия к осужденным еретикам. Отсталое в богословском плане население Московской Руси не способно было силами своего лишь не очень искушенного в вопросах религии разума противостоять соблазнам «жидовства», и старцы были вынуждены взять на себя роль вселенских хирургов, с болью и кровью отсекающих больной орган ради того, чтобы сохранить здоровье всего организма. В этом они видели свою задачу, иного способа не знали, и их нам тоже не в чем винить.
     Вслед за еретиками окончательно сгинул за стенами каземата и царевич Дмитрий. Оставшегося без матери племянника Василий велел запереть в темных палатах, и никого к нему не подпускать. Убивать сразу великого князя Дмитрия Внука не рискнули, побоялись, видимо, что он превратится в мученика, и впоследствии его имя станет знаменем для антиправительственных сил, коих на Руси во все времена было немало, как всего век спустя произойдет с тенью другого царевича с тем же именем. Да и начинать свое правление с убийства родного племянника было неразумно. Сначала народ должен был попросту забыть о существовании несостоявшегося наследника престола и перестать его жалеть. С глаз долой, из сердца вон - для Руси способ безотказный.
     В наследство от отца Василию досталось 66 главных городов Московии. Четверо его братьев поделили между собой ещё 30 городов - тех, что поплоше, но и эти «уделы» официально считались собственностью Василия, а его братьям принадлежали лишь на правах держания, а не владения. Так повелел Иван III, для которого самого понятие «удельный» приравнивалось к словам «предатель» и «изменник». Василий был первым московским государем, который изначально стал именоваться в официальных документах «самодержцем» и «царем». Последнее обстоятельство, кстати говоря, – это еще одна маленькая гирька на чашу весов сторонников теории постепенного перерастания Золотой Орды в Московскую Русь, ведь раньше на Руси царями называли только великих ханов. Впрочем, Василий так себя именовал именно потому, что других царей над ним больше не осталось, ну кроме, разве что, Царя Небесного.
     По мнению многих исследователей, именно в царствование Василия III на Руси начинает получать широкое распространение идея божественного происхождения государевой власти. Нет, конечно же, русские люди и раньше ведали, «что всякая власть от Бога», и с этим никто никогда не спорил. Но теперь, власть обрела свой собственный облик – свое лицо! Не стало на Руси бояр, что могли поспорить силой и могуществом с иными князьями, не стало и удельных князей, что могли воспротивиться указам то, кто считался их государем. Все они, некогда разделившие между собой по каплям волшебный напиток под названием «Власть», теперь были «слугами» того единственного, что сидел на троне, и аккумулировал в своем скипетре всё, то, что раньше принадлежало многим. Все теперь были одинаково беззащитны перед произволом его власти: и князья, и бояре, и смерды. По мнению смердов это было справедливо, ибо понятие о справедливости у подавляющего большинства людей не всегда, оказывается, бывает со знаком «плюс» - на Руси особенно.
     «Воля государя есть воля Божия, и что бы ни сделал государь, он делает это по воле Божией» - одним из первых эту догму озвучил Иосиф Волоцкий – преподобный, кстати говоря. Теоретическое же обоснование этой довольно спорной формулы изложил в своих письмах к Василию III игумен псковского Клеазаровского монастыря старец Филофей. Он одним из первых применил древние мистические образы «странствующего Ромейского царства» к настоящему и будущему России, и одним из первых назвал Россию «Третьим Римом». «Первые два Рима погибли, третий не погибнет, а четвёртому не бывать» - так думали и в это верили на Руси в первой половине 16 века. Самодержавно-царская православная Русь должна была сохранить в своих церквах и монастырях Истинную Веру и беспощадно разделаться со всеми её врагами: как внешними, так и внутренними. В этом же направлении одно время Москву поддерживал и сам католический Запад. Внушая московским государям мысль, что русские цари — законные наследники Византии, римские папы и Венеция таким вот незатейливым способом пытались восстановить московитов против турок. Выходило так, что московский царь становился последним на Земле истинно-христианским государем, и на него возлагалась миссия сохранения последнего на Земле православного царства – «Третьего Рима». А кто ещё мог возложить подобную тяжкую миссию на плечи слабого в своих страстях земного человека, как не сам Господь?
     Абсолютизм и вседозволенность власти, оправданные высшей необходимостью и замыслом самого Творца - не в этом ли причина столь стремительного роста могущества Московской Руси и её столь же стремительного краха, когда династия государей «от Бога» вдруг пресечется, и народу русскому придется голову ломать над тем, за спиной которого из доброго десятка претендентов на царский трон стоит сам Господь? Но до этого еще далеко – век без малого.
    
     3. СКАНДАЛЬНЫЕ СОСЕДИ. Первый год самостоятельного правления страной для Василия III выдался, мягко говоря, нервный. Подгадили соседи, которые трепетали при одном только имени Ивана III, но про его сына Василия почти ничего не знали. Кое-кому вдруг захотелось выпустить когти и безнаказанно урвать для себя немного чужого барахлишка. В конце концов, если Василий окажется таким же грозным, как и его папаня, то накажет он не тебя конкретно, а твоих подданных. Чего жалеть смердов да холопов? Бабы потом ещё нарожают.
     Первым, как мы помним, кинулся за русским «товаром» казанский властитель Муххамед-Эмин, которому хватило храбрости напасть на московские владения ещё при жизни своего благодетеля Ивана III. Чего бояться умирающего старика, у которого уже нет сил, но есть, чем поживиться? А в 1506 году зашевелился вдруг сибирский царь Кулут Салтан, который вместе с данниками Москвы вогульскими князьями «приходил из Тюмени на Великую Пермь», без успеха пытался взять Чердынь, «землю нижнюю воевал всю, в Усолье на Камском варницы пожег, а пермяков и русаков вывел и посек».
     Обнаглевших сибирских князей Москва не боялась и лишний раз дергаться в их сторону не стала, всю эту мелкую шушеру можно было наказать и позже, а вот с Казанью следовало урядить как можно быстрее. Этот враг был достаточно силен для того, чтобы в самый неподходящий момент внести существенные коррективы во внешнюю политику Руси. Беспокойный восточный рубеж не позволил бы Москве сосредоточить все свои силы для победоносного, а главное быстрого завершения войны на западе. Там, на западных рубежах, продолжалось противостояние с Ливонией и Литвой, не перераставшее пока в новое столкновение лишь благодаря перемирию, которое давало враждующим сторонам передышку, но вовсе не гарантировало им мира. Война за Смоленск и другие земли, остававшиеся под Литвой, была неизбежна, и русским, как воздух, требовался мир на востоке. Вот почему в поход к Казани Василий снарядил сразу нескольких опытных воевод, включая Бельского, Шеина и Курбского, поставив над ними начальником своего брата Дмитрия.
     Весной 1506 года московские полки ушли на восток: пехота плыла на судах, конница шла берегом. 22 мая на несколько дней опередив конную рать, русская пехота достигла казанских предместий и, не успев ещё толком высадиться на берег, тут же была атакована крупными силами неприятеля. Казанские власти к нашествию московитов оказались готовы и успели подтянуть к городу резервы с дальних рубежей. В итоге схватка на берегу оказалась заведомо неравной; русским с большим трудом удалось отбить первый натиск казанцев и «окопаться» возле своих судов.
     В ожидании прибытия конницы русское войско целый месяц торчало ввиду татарской столицы, не предпринимая никаких решительных действий и как бы соревнуясь с противником в усидчивости. Дело явно затягивалось к неудовольствию обеих сторон. Первыми потеряли бдительность казанцы. 22 июня, когда прибыла, наконец, московская конница, россияне, у которых к тому времени, уже, возможно, начались перебои с припасами, вдруг высыпали всей толпой из своего лагеря и, полностью игнорируя приказ из Москвы, запрещавший им соваться к городу до прибытия подкреплений с обозами, атаковали разомлевших от скуки и безделья татар. Казанцы, даже не помышляя о сопротивлении, всей массой хлынули к городу в надежде укрыться за его стенами, потеряв во время бегства кучу своих убитыми. Русские гнали врага до самой крепости, но вместо того, чтобы развить свой неожиданный успех и на плечах потрепанного и деморализованного противника ворваться в город, кинулись вдруг грабить купеческие шатры и караваны, устроив в виду города пир, продолжавшийся аж три дня. 25 июня к осаждающим пришло тяжелое похмелье. На восходе солнца тысячи конных и пеших казанцев высыпали из крепости и принялись резать сонных россиян, совершенно не ожидавших нападения и не удосужившихся даже выставить крепкие заставы. Избиваемые россияне в панике кинулись к своим судам. В ходе беспорядочной потасовки и панического бегства погибли воеводы Курбский и Палецкий. Шеину повезло угодить в плен живым. Кое-как погрузившись на суда, сильно поредевшее русское войско поспешило отплыть в родные пределы. Кавалерия отступила берегом. Дабы московским воеводам не взбрело в голову вернуться или ещё чего непотребное удумать, казанская конница до самым границ Московии сопровождала вражеский флот, попутно разграбив порубежные русские деревни и села. В 40 верстах от Суры на пути к Мурому казанцы нарвалась на конную рать воеводы Федора Михайловича Киселёва и служилого царевича Зедекая Нордулатовича, которые сумели сохранить в свои подразделениях и дисциплину, и боевой дух. В разыгравшемся вслед за этим сражении от казанской орды остались лишь кровавые ошметки.
     Так, пустив друг другу крови, стороны вновь остались при своем. Наказывать воевод за разгильдяйство и отсутствие дисциплины в войсках, стоившие Москве поражения и больших потерь, Василий III не стал. В конце концов, формально вся вина за происшедшее лежала на его брате, который возглавил и с треском провалил важное для страны предприятие. С той поры Дмитрий полки в походы больше не водил. Хотя бы этим Василий мог быть доволен, ославивший себя на всю Русь Дмитрий был теперь старшему брату не соперник.
     В том же году начались приготовления к новому куда более масштабному походу на Казань. Василий хорошо помнил уроки своего отца, никогда не останавливавшегося на полпути к решению стоящей перед ним задачи. Муххамед-Эмин, который знал Иванову тактику ничуть не хуже Василия, понял, что ему грозит затяжная война с Москвой, которая лично для него, скорее всего, закончится плачевно. Не желая более испытывать судьбу, он предпочел первым начать переговоры о мире. Казанцам пришлось согласиться отпустить на волю всех русских пленников, томившихся в их застенках, и официально признать свою зависимость от Москвы. Только после этого Василий отменил поход. Обещаниям из Казани русские уже не очень-то верили, но понадеялись, что хотя бы пару-тройку лет мира на восточном рубеже им теперь гарантированы.
     Едва урядив на востоке, Василий III тут же начал разворачивать свои войска на запад.
    
     4. ГЛИНСКИЕ И БОЕВАЯ НИЧЬЯ. В 1506 году умер польско-литовский король Александр, с которым Москве так и не удалось договориться о закреплении за Россией всех завоеванных ею в ходе последней войны земель. Поскольку должность короля в Польше была выборной, и претендовать на польский трон мог кто угодно, включая и представителей иностранных династий, Василий через вдову Александра, свою сестру Елену, попытался склонить польских панов проголосовать за него. Однако, брат Александра, Сигизмунд, оказался проворнее московской дипломатии и, будучи объявлен новым королем, поспешил известить о том Василия III, предлагая царю вечный мир при условии возвращения Литве хотя бы тех земель, что были захвачены русскими уже после заключения шестилетнего перемирия. Василий, который вовсе не был настроен мириться, по крайней мере, до того момента, когда его наместник усядется в Смоленске, конкретного ответа не дал, и переговоры тут же переросли в нудные бесперспективные споры о пограничных «общных делах». Послы литовские ещё находились в Москве, когда стало известно о новом вторжении русских войск в смоленскую волость. Князь Холмский и боярин Яков Захарьевич разграбили все деревни и села вплоть до Мстиславля. Литовские послы упрекали Василия в том, что он ведет переговоры о мире, а сам начинает войну, но от них лишь отмахнулись.
     Начинался 1507 год - год трудный, трагичный и для возобновления военных действий не самый удачный. Сначала на Руси, в который уже раз, открылся мор. В одном только Новгороде предали земле 15 тысяч мертвецов. Тогда же, как-то «буднично», почти незаметно, началась беспощадная и бескомпромиссная 270-летняя война России с Крымом. Крымские татары, рассовав по мешкам да карманам литовские деньги, совершили первый бандитский набег на южные русские рубежи, разграбив Белевское, Одоевское и Козельское княжества. Объектом нападения были выбраны северские земли, но не юго-западные, а самые северные и наиболее близко расположенные к Москве. Видимо, это должно было показать всем новым московским служилым князьям, что Москва не сможет защитить их владений и им грозит неминуемое разорение, если они не возвратятся в Литву. Ну, или просто, области на границе с Литвой были лучше защищены. Впрочем, и вышеупомянутый рубеж тоже оказался защищен неплохо. Московские воеводы Иван Холмский, Константин Ушатый, Василий Одоевский и Иван Воротынский татар настигли, гнали до реки Рыбицы, отбили пленных, и сами набрали полону.
     Так прозвенел «первый звоночек» со стороны Крыма, который русским правительством был услышан: на границу с Диким Полем были срочно переброшены дополнительные войска. Эта война, как и все иные войны России с осколками Золотой Орды закончится поражением Крыма и его присоединением к Российской Империи, но до этого ещё далеко, а значит, у Москвы появилась новая головная боль. Впрочем, ни мор, ни дерзости крымского союзника уже не могли отвратить Василия III от его замыслов. Василию был нужен Смоленск.
     Понимая, что русский царь, грубо говоря, уперся и переубедить его, скорее всего, не удастся, Сигизмунд принялся искать у своего противника «слабые места» и, не мудрствуя лукаво, пошел по проторенной дорожке. Решив про себя: «Ничего, вхаживал я и задним крыльцом!», он снарядил особое посольство к другому сыну Ивана III, Юрию Дмитровскому, с обычной вроде бы просьбой повлиять на брата и посодействовать в возвращении отторгнутых Василием III от Литвы западнорусских территорий. Истинная же цель сего визита литовских дипломатов в Дмитров была скрыта в туманных формулировках собственноручного королевского послания, в котором Юрию Ивановичу предлагалось, если его устраивает смысл «речей», выслать в Литву для скрепления договора доверенного посла - «своего человека доброго, сына боярского». Выражаясь яснее: «Надевай царские шмотки, царем будешь! Ваську не бойся, мы поможем его угробить. Только пришли к нам своего проверенного человека, чтобы Васька о нем ничего не знал!». Впрочем, спровоцировать Юрия Дмитровского на борьбу с братом ляхам не удалось. Какими бы ни были мысли и чаяния младших московских князей, но базы для возобновления на Руси междоусобицы у них уже не было. Московские князья могли сколько угодно долго ссориться друг с другом или мириться, дарить друг другу города да волости или гноить друг друга в тюрьмах да монастырях, но разделить страну на враждебные лагеря им уже было не под силу.
     Если в истории с Юрием Дмитровским Сигизмунд пока только осторожно прощупывал почву и вел крайне туманные «тайные речи», то есть все основания предполагать, что северским князьям в обмен на их возвращение в Польско-Литовское государство были сделаны гораздо более определенные предложения. Так же, не исключено, что Сигизмунд I пытался поднять против Василия III и Великое княжество Рязанское. Недоверие, мелочная опека и постоянная слежка московских властей за удельными князьями не были секретом для короля, ибо они уже успели оттолкнуть от Василия ряд представителей русской знати перешедших из Литвы на службу к Ивану III, а теперь поодиночке возвращавшихся назад. Впрочем, северские князья, какими бы не были их убеждения и стремления, бежать в Литву и бросать свои родовые владения пока не пожелали.
     В 1508 году в самый разгар столкновений на западной границе из Москвы сбежал гетман Константин Острожский, некогда принужденный дать клятву верности Ивану III. Сейчас, когда власть на Руси сменилась, он счел свою клятву необязательной к исполнению, и умчался в Литву к Сигизмунду под крылышко. Василий III был этим обстоятельством раздражен крайне и, дабы не остаться у соседа в долгу, принял к себе на службу бывших соратников почившего короля Александра, Михаила Глинского и его братьев, которые по слухам вели свою родословную от самого Мамая.
     Был ли Михаил Львович Глинский действительно потомком темника Мамая, доподлинно неизвестно, известно только, что был он сказочно богат, имел обширные поместья и умом обладал недюжинным. До появления в Москве он уже успел побывать в Саксонии, в Испании и в Италии, принял там католицизм, выучился говорить на всех основных языках Европы и стал чуть ли не единственным советником короля Александра. В 1506 году в битве под Клёцком он сумел наголову разбить крымскую орду, ворвавшуюся в литовские пределы, после чего прославился ещё и как удачливый полководец. Популярность в народе и огромное богатство позволили ему навербовать в Литве сторонников из среды русского боярства и наплодить себе врагов среди шляхты. Когда короля Александра не стало, Глинскому припомнили всё: и его чрезмерное властолюбие, и его невесть откуда взявшееся богатство, и его возможное участие в скоропостижной смерти короля. С новым властителем Сигизмундом Глинские найти общий язык не смогли, как ни пытались. Опасаясь репрессий с его стороны, они были вынуждены бежать из Литвы и теперь пылали жаждой мести. Присягнув на верность Василию Московскому, который сам предложил братьям свое покровительство, они тут же собрали рать из своих литовских сторонников, призвали наемников и крайне энергично взялись за дело. Действовали Глинские как привыкли: решительно, расчетливо и независимо, словно государи владетельные. С послами московскими, молдавскими и крымскими Михаил заключал договора от своего имени, как правитель большого государства. В начале 1508 года Михаил и Василий Глинские уже открыто подняли знамя мятежа против Сигизмунда, осадив Минск. Взять хорошо укрепленную крепость своими силами им не удалось, и братья отправились к Клёцку. Там они разделились: Михаил разорил слуцкие и копыльские волости и захватил Мозырь, а Василий двинулся к Киеву поднимать на бунт тамошних русских. Договорившись о совместных действиях с Менгли-Гиреем и молдавским господарем, братья начали готовить захват Киева и ждали только прибытия московских полков.
     А Москве Киев сейчас был не нужен, Василий должен был закончить то, что не успел завершить его отец – взять Смоленск. Вот почему все основные силы Московского Государства были брошены не на юг, а на запад. Сначала на помощь мятежным братьям примчался их родич воевода Евстафий Дашкович, бежавший из Литвы в Москву ещё при Иване III. Пригнав с собой 20 тысяч конницы, он соединился с Михаилом Глинским и тут же отправился воевать литовские волости, граничившие с Мозырем. Позже начали подтягиваться полки князей Одоевских, Трубецких, Воротынских и Шемякина. Соединившись на Березине с Глинским и Дашковичем, они повторно осадили Минск и подвергли опустошению все литовские земли до самой Вильны. Часть войск была отправлена к Смоленску и Бобруйску. Таким образом, как и в прошлый раз, Москва применила тактику ошеломляющей массированной атаки сразу на нескольких участках русско-литовского рубежа.
     Осада Минска, меж тем, затянулась. Не дожидаясь, чем дело закончится, Глинский с Шемякиным с частью войск покинули предместья неподатливой белоросской крепости и через Друцк, сдавшийся им без боя, двинулись к Орше, куда уже подтягивались главные силы Василия III: Яков Захарьевич с москвичами и Даниил Щеня с новгородцами. Орша находилась в тылу у Смоленска и была гораздо хуже его защищена. Захват этой крепости позволил бы русским отрезать Смоленск от Литвы и тем самым значительно облегчил бы выполнение главной задачи, стоящей перед московскими воеводами, вот почему Оршу было необходимо взять в кратчайшие сроки. Понимая всё это, воеводы спешили, как могли, но всё равно не поспели. Разворотив городские укрепления из пушек, русские начали готовить решительный штурм цитадели, но вдруг пришло известие о стремительном приближении Сигизмунда с польско-литовским войском. О силах, которыми мог располагать польский король, в Москве ничего не было известно, и русское командование было вынуждено отменить штурм и отвести войска за Днепр. Сигизмунд, метеором промчавшись мимо Орши и московитов, топтавшихся в укрепленном лагере за рекой, занял войсками Смоленск и сделал дальнейшее пребывание крупного русского корпуса в литовском тылу бессмысленным. Москве пришлось срочно выводить свои полки из-под возможного удара, дабы они не угодили в окружение.
     После неудачи под Оршей война приняла позиционный характер. Русские от Орши двинулись к Мстиславлю и Кричеву, но были вынуждены поворачивать назад, как только узнали, что войско Сигизмунда идет к Дорогобужу, Белой и уже взяло Торопец, жители которого сдали город без боя. Василию пришлось срочно разводить свои полки по приграничным крепостям, дабы не пустить литву и ляхов вглубь страны. Северским князьям Стародубскому и Шемякину было велено прикрыть своими войсками Украину, корпус боярина Якова Захарьевича укрепился в Вязьме, костромские и галичские рати вкупе с татарской конницей заняли Туров и Мозырь, отрезав от Литвы владения Глинских, а Даниил Щеня выбил отряд литвинов из Торопца, жители которого вновь не сопротивлялись и своих встретили с радостью. Литва тем временем спалила Белую и «захватила» дымящееся пепелище Дорогобужа, подожженного русским гарнизоном при отходе. Гетман Острожский, командовавший главной литовской ратью, советовал Сигизмунду развить наметившийся успех и идти прямо к Москве, дорогу к которой он за годы своего служения Ивану III изучил неплохо, но Сигизмунд авантюристом никогда не был. Поэтому, когда Корпус Холмского, выдвинувшийся к Дорогобужу со стороны Можайска, и войско боярина Якова Захарьевича, выступившее из Вязьмы, сошлись с двух сторон на дорогобужском пепелище, поляков и литвы там уже не было. Единственное, что удалось Острожскому, так это перетянуть на сторону польского короля одного из Глинских - Евстафия Дашковича, что ещё совсем недавно с русской конницей довольно жестоко разорял литовские земли.
     На этом очередной этап бесконечной русско-литовской войны закончился. Выгнав друг друга из своих владений, противники развели войска по крепостям. Бои на границе начали стихать. Разыграв «закрытый дебют» и не потеряв при этом ни одной фигуры, Москва и Литва вновь решили взять тайм-аут. Опасаясь новых вторжений московитов и тревожно поглядывая на Крым, который по-прежнему считался союзником Москвы, Сигизмунд предложил мир. Василий, так и не сумевший толком вытащить из своего седалища казанское шило, мир принял.
     Заключенный мир сделал Глинских изгнанниками. Их попытки восстановить против Сигизмунда Киев и Волынь успехом не увенчались. Потеряв все свои владения в Литве, они бежали на Русь, где получили от Василия в кормление два города: Ярославль и Боровск. Сигизмунд несколько раз засылал в Москву гонцов с просьбой выдать ему мятежных братьев, но Москва уже и тогда своих не выдавала.
    
     5. ПАДЕНИЕ ПСКОВСКОЙ РЕСПУБЛИКИ. В 1508 году на Москве архитектор Бон-Фрязин закончил возведение ныне знаменитой колокольни «Иван Великий». Этот столп высотой свыше 80-ти метров доминировал над всем ансамблем уже почти совсем достроенного московского Кремля, придавая тому неповторимый вид. Тогда же венецианский архитектор Алевиз Фрязин Новый завершил строительство церкви Рождества Иоанна Предтечи у Боровицких ворот и закончил перестройку Архангельского Собора, которому по замыслу Василия III предстояло стать родовой усыпальницей московских князей. По приказу государя в Собор были перенесены мощи всех "прародителей государевых", начиная с Ивана Калиты. В престольный праздник, 8 ноября 1508 года храм был освящен во имя Архистратига Михаила, Чиноначальника небесных сил - чтобы первый хранитель душ человеческих при жизни стал бы и хранителем их тел.
     1509 году Москве удалось заключить мирный договор на 14 лет с Ливонским Орденом, договор обязывал рыцарей разорвать их союз с Литвой. В том же году был подтвержден союзный договор с крымским ханом Менгли-Гиреем. Впрочем, после падения Золотой Орды и исчезновения общего врага Крым к союзу с Москвой заметно охладел. Большую роль в том сыграли и щедрые дары, передаваемые хану и его сыновьям польскими послами. Строя планы на будущее, Менгли все ещё пребывал в нерешительности - не определился пока к чему ему стремиться, чего желать. От нечего делать он коротал время, предаваясь размышлениям в своем великолепном дворце, отгроханном в районе нынешнего Бахчисарая венецианским архитектором Алевизом Фрязиным – тем, что ехал на Русь строить церкви, но был задержан в Крыму для того, чтобы возвести роскошные апартаменты для хана. Избавившись от постоянного страха перед Сараем, Менгли-Гирей всё не мог решить окончательно, какое направление во внешней политике ему следует избрать теперь, и только в последние годы своей жизни он всё больше начал склонялся к необходимости подчинения своей власти Астрахани и Казани и возрождения Золотой Орды, но уже под рукой крымских ханов. Разумеется, московским властям такое не могло понравиться.
     На исходе 1509 года в Москве умер голодной смертью или был умерщвлен по приказу дяди великий князь Дмитрий Иванович Внук - сын Ивана Ивановича Молодого и Елены Волошанки, внук Ивана III, коронованный дедом в 1498 году, когда ему было пятнадцать лет от роду. Смерть царевича возвратила ему права московского государя. Василий велел отпеть племянника с царскими почестями и похоронить в Архангельском Соборе рядом с гробом его отца. Давать оценку этому событию мы с Вами не станем, ибо в любом случае будем неправы.
     Поздней осенью того же года Василий III в сопровождении брата Андрея, своего зятя - казанского царевича Петра Ибрагимовича, ссыльного казанского царя Абдул-Латифа, знатнейших бояр и многочисленной охраны отправился в Новгород. Формально целью поездки стала жалоба псковских граждан на государева наместника князя Оболенского, который частенько забывая о том, что Псков вообще-то - свободная республика, вмешивался в дела, в которые вмешиваться не имел никакого права. Столь серьезные обвинения в адрес своего наместника государь решил расследовать лично и лично вынести ему приговор. С тем и поехал, прихватив с собой весь цвет московского общества и дворянскую конницу. Об истинной же цели столь представительной «инспекции» знали лишь единицы из окружения самого государя. 6 января 1510 года в Новгороде состоялся суд, на котором истцы, неожиданно для себя вдруг оказались в роли ответчиков. Несколько видных псковитян - купцов, бояр и чиновников - были арестованы и без объяснения причин посажены под замок. Про Оболенского все тут же забыли, ибо стало понятно, что на республиканские свободы он плевал не по своей инициативе, а с высочайшего дозволения.
     Смятение и тревога, воцарившиеся в Пскове сразу после того, как там стало известно о результатах государева «суда», были довольно сильными, но так и остались банальным эмоциональным всплеском, в нечто более существенное не вылившись. Не те нынче были времена, чтобы роптать и бить в набат, призывая народ к сопротивлению - силы были неравны, а исход противостояния с Москвой предсказуем. К тому же черный люд псковский вовсе не был расположен забиваться в тесную городскую цитадель в осадное сидение и в боях с московитами ложиться костьми за интересы псковских олигархов, с которых у него, к тому же, был собственный спрос. Псковскому правительству оставалось лишь смиренно просить Василя III отпустить на свободу первых людей республики, уповая на государеву милость.
     А Василий был вовсе и не против того, чтобы урядить всё по-хорошему - без казней и репрессий. Как человек злопамятный он, конечно же, не забыл того, как всего несколько лет тому назад псковитяне недовольно гудели на вече и гордо били себя в грудь, требуя отменить указ Ивана III уже фактически объявлявший их город Васильевой вотчиной. Тогда на западном рубеже шла большая война, и от Пскова пришлось отступиться. Теперь же Василий пришел за «своим» и не горел желанием разрушать то, что хотелось взять целёхоньким. Ответом на просьбу псковитян стало его личное послание, которое привез в растревоженный город дьяк Далматов. В письме говорилось: «Вы заслужили великую опалу. Но хотим теперь изъявить милость, если исполните волю нашу, уничтожите вече и примете к себе государевых наместников во Псков и во все пригороды. В таком случае сами приедем к вам помолиться Святой Троице и даем слово не касаться вашей собственности».
     На последнем в истории республиканского Пскова вече было принято трудное решение сдаться.
     13 января 1510 года в Пскове был снят и приготовлен к отправке в Москву вечевой колокол. 20 января Василий, как и обещал, лично прибыл в покорившийся город. В тот же день 300 самых знатных псковских семей отправились на поселение в Московские земли – не своей волей, разумеется. «Средних и младших» горожан распустили по домам, пообещав, что ни обижать, ни притеснять их никто не собирается. Назначив воевод и наместников, раздав московским боярам земли высланных псковских «олигархов» и оставив в городе гарнизон из 1500 московских и новгородских ратников с пищалями, Василий забрал к себе в обоз вечевой колокол и уехал в Москву. Вскоре в Псков начали прибывать переселенцы из 10 низовых городов – 300 купеческих семей.
     Так прекратила свое существование последняя средневековая русская республика. В историю она ушла без сопротивления. Наместниками в Пскове сели Петр Шуйский и Симеон Курбский, люди, как говорят, «справедливые и человеколюбивые». В истории с Псковом Василий поступил вероломно, и ему не было никакого резона еще больше настраивать против себя население этого важного в стратегическом плане города, потому он и оставил в нем проверенных людей. С этого времени псковитяне, как и другие россияне, без каких-либо условий обязаны были посылать своих ратных в государево войско.
     Новгородцам за их верную службу царь в том же году дозволил возобновить торговые отношения с Ганзой, прерванные ещё при Иване III. Новгородские наместники, князь Василий Шуйский и Морозов, исполняя государев указ, заключили десятилетнее мирное соглашение с семидесятью немецкими городами, участниками Ганзейского сообщества, и обязались возвратить немцам их прежние дворы, торговые места и церковь в Новгороде. Чтобы возобновить свою древнюю торговлю на севере Руси, Ганза решилась забыть старые обиды и убытки, понесенные её купцам при прежнем русском правителе, обязалась не иметь дружбы ни с Сигизмундом, ни с его друзьями, и во всем доброхотствовать Василию. Ганзейским купцам было разрешено торговать солью, серебром, оловом, медью, свинцом, серою, медом, сельдями и всякими ремесленными изделиями, обнадежив, что отныне даже в случае войны с Ливонией или со Швецией немецкие купцы могут быть на Руси совершенно спокойны.
    
     6. КРЫМСКИЙ СОЮЗНИК. 1510 год изменений в отношения Москвы с Вильно не внёс. Мир был подписан, но грызня продолжалась. Сигизмунд всё ещё пытался добиться от русских выдачи Глинского, Василий также безрезультатно требовал от Литвы возвращения русских пленников. Дошло даже до того, что Сигизмунд, желая как можно больше напакостить Василию, обязался добровольно обложить себя данью в 15 тысяч червонцев ежегодно в пользу Крыма, в том случае конечно, если Менгли-Гирей вооружится против Москвы.
     А Менгли-Гирей деньги любил. Деньги были смыслом его существования, деньги лежали в основе его власти. Степное войско нужно было чем-то кормить, чтобы оно не расползлось по своим вежам и не нашло себе нового «кормильца». Орду сложно было удержать под своим контролем одними лишь лозунгами типа: «Вперед, за Родину!» или «Мужики, там наших бьют!». Крымская орда была малым осколком Орды Золотой, а та во все времена являлась организмом паразитирующим, привыкшим жить исключительно за чужой счёт. Высокому покровителю в Стамбуле также приходилось приплачивать, дабы он не посадил в Крыму другого «менеджера». А как же иначе? Следовательно, деньги Менгли-Гирею требовались всегда. И это притом, что самой доходной статьей степного экспорта во все времена - и при Батые и после него - оставались рабы да трофеи, захваченные «великими» ханами у более трудолюбивых и менее воинственных оседлых соседей. Другого сколь-нибудь ходового товара ни Золотая Орда, ни Крым не производили. В Литве хану брать было уже нечего, там его людьми уже всё было разорено и разграблено, и теперь самыми привлекательными в плане добычи для крымской братвы стали южные русские земли, которые граничили с Диким Полем и были крайне уязвимы, что означало – иди и бери, не накажут!
     В 1510 году жена Менгли-Гирея, царица Нурсалтан, приехала в Москву с дружественным визитом в сопровождении царевича Саипа и трех послов, которые уверяли Василия в истинной к нему дружбе крымского хана. Целью сего путешествия, как говорят, было свидание царицы с ее сыновьями Латифом в Москве и Муххамед-Эминем в Казани. Эта дама, успев побывать замужем и за казанским ханом Ибрагимом и за крымским ханом Менгли-Гиреем, являлась одновременно матерью и двух казанских царей, Латифа с Муххамед-Эмином, и двух сыновей Менгли - крымских царевичей, Саипа и Магмета Гиреев. Своему нынешнему мужу она и была нужна в первую очередь, как главное и, в общем-то, единственное связующее звено между двумя правящими династиями: казанской и крымской. Великий Князь угощал гостью как свою давнюю приятельницу и чрез месяц отпустил её в Казань. Все были уверены в том, что с Крымом вражды не будет. Никто тогда даже и не подозревал, что этот «дружеский визит» мог оказаться банальной разведкой.
     1511 год для Руси прошел относительно спокойно. От внешних вторжений, возможно, спасла очередная эпидемия — «поветрие во многих городах русских». Какой же дурак полезет насильничать, грабить и убивать туда, где и самому можно сдохнуть не за грош. Однако уже в 1512 году хан начал активно отрабатывать польско-литовские инвестиции в крымскую «экономику» и реализовывать свои далеко идущие планы на северном направлении. Не исключено, что это каким-то образом было связано со смертью могущественного султана Баязида II, который Москву старался без нужды не задирать и Крыму своевольничать не дозволял. Принц Селим, ставший новым султаном, будучи женат на дочери Менгли, своим триумфом в Стамбуле во многом был обязан тестю. После его утверждения на османском престоле Крым получил возможность вести более независимую политику и грабить там, где ему вздумается. Уже в мае 1512 года сыновья крымского хана, Ахмат и Бурнаш-Гирей, с многочисленным толпами мародеров ворвались в белевские и одоевские области, оккупировали земли южнее Оки, разграбили Алексин и некоторое время свирепствовали в русских селах, пока не узнали о приближении Даниила Щени с полками. Вступать в открытый бой с регулярными русскими частями, царевичи, как истинные бандиты, для которых добыча была важнее славы, даже не пытались. Вслед за корпусом Щени к южным рубежам подтянулись и ещё несколько русских отрядов. Попытку Ахмат-Гирея разграбить Рязанские волости в июле того же года пресекли отряды князей Александра Ростовского и Бурлака - пресекли одним лишь фактом своего присутствия на берегах Осетра и Упы. Ахмат бежал, русские гнали его до Тихой Сосны.
     Москва была уже достаточно сильна для того, чтобы не быть застигнутой врасплох и держать войска на всех наиболее опасных направлениях, не распуская рати по домам, как прежде, а лишь время от времени, производя их замену. Тем не менее, внезапное нападение крымского «союзника» заставило русские власти принять срочные меры по укреплению уязвимого южного рубежа. Кроме всего прочего была утверждена пограничная служба в виде застав, выдвинутых далеко в степь. В самой Москве был начат розыск тайных сторонников крымского хана. В итоге все шишки достались ссыльному казанскому хану Абдул-Латифу, сидевшему «удельным государем» в Юрьеве-Польском. Латифа обвинили в содействии набегу крымских татар, лишили удела и взяли под стражу. На попытки Москвы хоть как-то усовестить зарвавшегося крымского хана, напомнить Менгли-Гирею о славном совместном прошлом и о прежней дружбе стареющий крымский властитель, не мудрствуя лукаво, отвечал, что царевичи действовали без его ведома. Дескать: «Молодежь – что с неё взять? Похулиганят, да и повзрослеют, глядишь». Василий III, конечно же, мог сделать вид и, видимо, сделал таки вид, что принимает эти корявые «оправдания» за чистую монету, но ему уже было понятно, что прочный некогда союз с Крымом рушится буквально у него на глазах.
     В том же году Василий III произвел смотр своих войск. Русское командование готовились к большой бескомпромиссной драке и не исключало возможность боев на нескольких фронтах сразу. Нехорошее шевеление в степи и слишком частые для обычной «будничной» дипломатии поездки польских и литовских чиновников в Крым вынудили Москву ускорить события, дабы разобраться со Смоленском до того момента, когда Крым и Вильно придут наконец к взаимному соглашению.
    
     7. СМОЛЕНСК. В 1513 году к Сигизмунду отправился русский гонец со «складной грамотой», в которой подробно перечислялись все явные и косвенные признаки непримиримой враждебности польского короля по отношению к Москве и сообщалось: «Взяв себе Господа в помощь, иду на тебя и хочу стоять, как будет угодно Богу, а крестное целование слагаю». Сразу после этого громадное русское войско с артиллерией в 150 стволов и первыми в русской истории отрядами пехотинцев, вооруженных пищалями, подвалило к стенам Смоленска и обложило его со всех сторон. Повелев выдать войскам несколько бочек вина для храбрости, Василий отправил своих нетрезвых ратников на штурм, желая видимо решить дело одним отчаянным приступом, но даже и такой убойной силе, как пьяные русские, не удалось преодолеть плотный заградительный огонь крепостной артиллерии. Поторчав у города ещё пару месяцев, разорив округу и нахватав пленных, Василий увел свою армию домой. Другие русские отряды, действовавшие автономно, городов не штурмовали. Разорив окрестности Холма, Орши, Друцка, Борисова, Бреславля, Витебска, Минска и Киева, они ушли на Русь, уводя с собой пленных и обозы с добычей.
     Провал первого похода не означал прекращения всей войны. Смоленск был нужен Василию как никогда раньше, и не столько ради того, чтобы утвердить авторитет Москвы на международной арене, сколько ради поднятия упавшего духа в войсках, уставших уже из года в год без особого успеха биться лбом о смоленскую цитадель. В том же году, не смотря на отчаянные призывы Сигизмунда возобновить мирные переговоры, русская армия вновь двинулась на запад. Передовой полк князя Репнея и окольничего Сабурова, прокладывая путь для остальных войск, первым вышел к Смоленску и загнал в крепость тамошнего наместника, пана Юрия Сологуба, пытавшегося встретить россиян в поле. 25 сентября к Смоленску подошла главная рать и вновь обложила город со всех сторон. Шесть недель русские бомбили крепость из пушек, разоряли округу, подтягивали дополнительные рати из Пскова и Новгорода, однако город им вновь не поддался. Попытка взять защитников крепости измором также не увенчалась успехом. Горожане были совсем даже не против того, чтобы без боя передаться своим, однако пан Сологуб и смоленские бояре пока сидели прочно, ситуацию в осажденной крепости контролировали и сумели продержаться до того момента, когда дожди и грязь, оставившие русское войско без припасов, а также слухи о приближении к городу большой литовской армии заставили московское командование снять осаду.
     Попытка князя Василия Шуйского с новгородским ополчением со стороны Великих Лук взять хотя бы Полоцк успехом также не увенчалась. Этот город уже успел нахлебаться западной ментальности и не выказывал никакого желания возвращаться в лоно древнего отечества, где во всех слоях общества, кроме разве что самого «верхнего», эмоционально-чувственный компонент по-прежнему превалировал над прагматично-материальным, а жесткая централизация власти не допускала даже и мысли о возможности какого-то там местного самоуправления. Полоцкой знати такого добра и даром было не нать! Начавшиеся проливные дожди развели противников по казармам, загасив на время пламя войны.
     Русские ушли, а Литва начала готовиться к новому вторжению с востока. Она все ещё надеялась на то, что ей удаться удержать за собой русские города и земли, захваченные «миндовгами» и «витовтами» во времена монгольского лихолетья. И Литве и всей остальной Европе, ещё предстояло освоить истину, которую через три с половиной столетия озвучит Отто фон Бисмарк: «Не надейтесь, что единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами». Сейчас русским деньги были не нужны, они шли на запад с тем, чтобы вернуть свои города.
     В 1513 году в Новгород прибыли послы Стена Стуре-Младшего, с которыми был подтверждено перемирие между Швецией и Московией на 60 лет. В том же году Москве удалось заключить союзный договор с датским королем Иоанном – непримиримым врагом Ганзы и Швеции. Москве этот союз был нужен в первую очередь для того, что удержать шведов от вмешательства в русско-литовскую войну, и возможно, собственно именно поэтому шведы и примчались в Новгород, дабы лишний раз засвидетельствовать русским свое миролюбие.
     В 1514 году в Москву прискакали послы императора Максимилиана Габсбурга. Австрия желала, чтобы война русских с Литвой продолжалась, ибо у австрийцев во всем этом был собственный интерес. Москвой, разумеется, это могло только приветствоваться, и антилитовский союз с Габсбургами был заключен. В договорной грамоте австрийцы обращались к Василию, как к императору и величали его «царем». Впрочем, как и в прошлый раз, русско-австрийский союз просуществовал недолго. Пугнув Сигизмунда образом бородатого московского ратника с бочкой вина под мышкой, Максимилиан, сделал короля более сговорчивым и, выторговав у того приемлемые для себя условия мира, заключил с Литвой мирный договор, даже не поставив о том в известность Москву. Европа нарождающуюся мощь Русского Государства заметила, взяла её в свои расчёты, но всерьёз пока ещё не воспринимала. Для Москвы это стало ещё одним дополнительным стимулом к тому, чтобы завершить войну с Литвой победоносно. А значит - вперед, на Смоленск!
     Бог Троицу любит! В мае 1514 года, когда в Москве торжественно встречали первого на Руси турецкого посла, 42-тысячная русская армия в третий раз двинулась к Смоленску, на этот раз её усилили дополнительной артиллерией, на которую и было решено сделать основную ставку. Появились в армии и первые отряды немецких наемников, для которых ратное и пушкарское дело были профессией. Нанимал «солдат удачи» Михаил Глинский, который ради такого дела лично смотался в Германию. В Московию наемников переправляли через земли нейтрального пока Ливонского Ордена. Отставание Руси от Запада в военном искусстве, особенно в том, что касалось тактики и управления войсками, стало слишком явным для того, чтобы и дальше этого не замечать. Сражаться с Востоком русские уже умели, там они научились громить врага, превосходившего их числом. Теперь же им предстояло научиться вести войну ещё и на Западе, где они сами пока что брали верх в основном за счет численного перевеса над противником, да к тому же на территориях, где им были обеспечены симпатии местного населения.
     8 июня царь покинул Москву и отправился в действующую армию. Смоленск снова был взят в плотное кольцо осады. На этот раз посылать пьяных ратников на штурм никто не стал. Вместо этого город был окружен кольцевым тыном из кольев, в сторону смоленской цитадели развернули полторы сотни орудий и 29 июня начали швырять в крепость каменные ядра, окованные свинцом. Результаты планомерной и беспощадной артподготовки были предсказуемы. По большей части деревянный город очень скоро запылал, начали рушиться крепостные стены, всю округу заволокло густыми клубами черного дыма от пожаров и сгоревшего пороха. В этой кошмарной дымовой завесе совершенно ничего нельзя было разглядеть, и можно было лишь услышать, как гулко бабахают орудия, да явственно ощущалось, как в такт выстрелам содрогается под ногами земля. С уцелевших стен и башен горожане кричали, что готовы перейти под руку Москвы, но смоленский наместник Юрий Сологуб все ещё медлил с принятием очевидного уже решения, тянул время, слал к московским воеводам гонцов, предлагал вступить переговоры, и дабы его «поторопить», артподготовку было решено продолжить. По приказу царя 29 июля начальник русской артиллерии Стефан с левого берега Днепра открыл огонь по городу из громадной осадной пушки. После третьего выстрела, горожане сами отворили ворота и толпой вышли из крепости. 31 июля сложил оружие и гарнизон. 1 августа на рассвете русское войско торжественно вступило в Смоленск. Местным епископом Варсонфием был отслужен молебен, во время которого горожане присягнули на верность московскому государю. Смоленский наместник Юрий Сологуб присягать Василию отказался, и его отпустили в Литву, где позже он был казнён за самовольную сдачу противнику важной в стратегическом плане крепости.
    
     8. ОРША. С возвращением в лоно Отечества Смоленска огонь войны на западе не угас, а наоборот разгорелся ещё жарче. От стен отбитого у противника города русские полки отправились к Мстиславлю и были пропущены в крепость без боя тамошним князем, потомком Гедемина, Михаилом, тут же присягнувшим на верность Василию III. Также без боя сдались Кричев и Дубровны. Отправив часть войск к Борисову и Минску, Василий с основными силами вернулся в Дорогобуж. В общем, пока всё шло согласно планам московского командования, и всё было бы ничего, если бы не одно «но»: планы московских властей шли в разрез с далеко-идущими замыслами Михаила Глинского. Глинский не привык быть на вторых ролях, он был уверен, что Смоленск достанется ему, как главному инициатору и самому активному участнику победоносной войны с Литвой, он сделал всё от него зависящее, дабы Смоленск отошел к Москве и теперь ждал достойной награды за свои труды. Однако, как мы с Вами уже знаем, московская верхушка всегда крайне неохотно принимала в свои ряды людей непроверенных, не известно откуда свалившихся, и, уж тем более, не собиралась превращать их в новых удельных князей. Все эти «глинские», «дашкевичи» и «острожские», взращенные на ниве шляхетской «демократии», благодаря которой власть короля в Польше гроша ломанного не стоила, слишком легко меняли хозяев, Московская же Русь была сильна именно благодаря своему единству и жесткой централизации, завоеванным не так давно и очень большой кровью.
     Короче Глинский, что тем часом стоял с «загонным» отрядом в 1000 ратников возле Оршы, ничего существенного за свои труды от русского государя не получил и так сильно на него разобиделся, что не нашел ничего лучшего, как вступить в тайную переписку со своим заклятым врагом Сигизмундом. На что он рассчитывал, памятуя об известном Сигизмундовом злопамятстве, сказать трудно, но когда король в ответном послании воспринял обиды своего бывшего вассала с пониманием, сопереживал ему всем сердцем и готов был простить ему все его прежние пакости. Глинский в это тут же поверил. Он уже вроде бы даже начал договариваться с литовским командованием о совместных действиях и успел сообщить неприятелю сведения о численности русских войск, но заговор был вовремя раскрыт. Глинского немедленно арестовали. Запираться в измене князь Михаил не стал, тем более что при нем были найдены Сигизмундовы письма. Уверенный в неизбежной и скорой казни он довольно смело говорил о неблагодарности Василия, не пожелавшего достойно оценить его услуги, и это притом, что все последние победы русского оружия были следствием его и только его титанических трудов. Позволив знатному арестанту высказаться, Глинского заковали в цепи и увезли в Москву. Московское командование в срочном порядке начало собирать свои разрозненные отряды в один кулак; делать все приходилось в страшной спешке, ибо враг уже на всех парах мчался к Орше.
     Воспользовавшись разбирательствами и склоками, воцарившимися в русском «генштабе», гетман Константин Острожский сумел подкрасться к русскому лагерю на Днепре незамеченным и предстал пред светлые очи московских воевод нежданно-негаданно. Тем не менее, князь Михаил Булгаков-Голица и боярин Иван Челядин от боя решили не уклоняться. Они уже успели стянуть к Орше часть загонных отрядов и к приходу противника сумели сколотить армию в 10 - 12 тысяч ратников, собрав под своими знаменами 500 – 600 мещерских татар, около 6000 дворян и примерно столько же «боевых холопов» из Москвы, Новгорода, Пскова, Великих Лук и доброго десятка низовых городов. Была ли в их распоряжении полковая артиллерия, которая в русской армии начала практиковаться чуть ли не раньше, чем в Западной Европе, не известно. В любом случае это была довольно серьезная сила, и в умелых руках она вполне могла сначала раскатать в тонкий блин ляхов, затем сверху выложить ещё один слой из литвы, а потом ещё украсить этот «пирог» мелко-нарубленными немецкими наемниками, тем более, что опыт такой у русских уже имелся. Впрочем, Острожский также пригнал к Днепру неслабое войско - около 13 тысяч литовцев, поляков и наемников из Западной Европы - почти всё, что королю удалось к тому времени наскрести по сусекам. Сам Сигизмунд засел в Борисове, оставив при себе порядка 4000 литовских ратников – самых верных и преданных, коих следовало приберечь на черный день.
     27 августа польская армия сбила с позиций сторожевые отряды русских на реках Бобр и Друть и нацелилась на главные силы Булгакова и Челядина. Узнав о приближении врага, московские воеводы отвели свои полки с Друцких полей, переправились на левый берег Днепра и расположились между Оршей и Дубровно на реке Крапивне, где построились в три линии для фронтального удара, разместив на флангах отборную конницу для охватов и прорывов во вражеский тыл. В ночь на 8 сентября польско-литовская кавалерия переправилась через Днепр, дабы прикрыть от русских наводку мостов для пехоты и полевой артиллерии. Русские переправе противника помешать не пытались.
     В тот же день на рассвете, враждующие стороны, дабы не откладывать кровавое дело в долгий ящик, начали выяснять отношения. Первыми пришли в движение русские. При этом, так и не разрешив спор о том, кто из них родовитее, и кому надлежит войском командовать, московские воеводы принялись действовать по предательски несогласованно - вразнобой, почти как 300 лет тому назад на Калке, где всяк князь бился на свой страх и риск. Сначала рванул вперед Полк Правой Руки князя Булгакова-Голицы, пытавшийся пробиться полякам в тыл. Не поддержанный главными силами он, тем не менее, довольно лихо смял несколько польских отрядов, включая надворную королевскую хоругвь, прикончил пару знатных польских воевод, но сам не смог выдержать ответного удара крылатых польских гусар, главной специальностью которых было «проламывание» боевых порядков противника. Конницу Булгакова гусары «проломили» весьма успешно, и Полк Правой Руки из игры выбыл, понеся потери и в полном беспорядке откатившись к своим.
     Лишь после того, как атака правого фланга окончательно захлебнулась, соперник Булгакова в местническом споре Иван Челядин соизволил пустить в дело главные силы. После яростной резни русские опрокинули правый фланг противника и погнались за литвой, которая в ходе то ли панического бегства то ли притворного отступления, завела русских дворян на узкий пятачок земли между оврагом и ельником, где по их густой толпе весьма удачно жахнула польская артиллерия. Атака полков Челядина немедленно захлебнулась в собственной крови. Что не смогла сделать польская артиллерия, то тут же доделали «гламурные» польские гусары с крылышками. Под ударами элитных польских латников и под огнем польских же орудий, русская армия смешалась и побежала. Часть отступающих войск оказалась прижата к берегу Крапивны и там понесла большие потери. Остальные войска, которые преимущественно были конными, оторвались от преследования и ушли к Смоленску. В плен к Острожскому угодило около 600 дворян, включая и 6 воевод, да большая толпа простых ратников, которых никто не считал. Главные «герои» сражения, Челядинов и Булгаков, сумели спастись.
     Поспешив разрекламировать на всю Европу свой первый успех в затяжной войне с Московией и сообщив королевским дворам Запада об истреблении под Оршей 80-тысячной армии русских схизматиков, Сигизмунд погнал своих воевод на восток в надежде отбить у Москвы «литовские» земли, утерянные в ходе предыдущих кампаний. В результате, на плечах бегущего противника Литве удалось вернуть себе сразу три крепости: Дубровну, Мстиславль и Кричев, где жители вновь без боя присягнули на верность польскому королю. Вскоре начались брожения в умах и в отбитом месяц назад у Литвы Смоленске. Известия о поражении московских войск под Оршей и отрывочные сведения о приближении к городу литовских войск вынудили многих представителей смоленской знати произвести переоценку ценностей и вспомнить о том, что они вообще-то были и остаются верноподданными его королевского величества, присягнувшими варвару не своей волей, а «насильственно». «Лучшие люди» Смоленска во главе с епископом Варсонфием уже готовы были открыть ворота гетману Острожскому, что с крылатой польской конницей буквально «летел» к их городу, но заговор бояр-изменников был вовремя раскрыт. Когда гетман и полторы тысячи гусар примчались к Смоленску, предателей там уже не было. По приказу Василия Шуйского их всех прямо на глазах у поляков повесили на городской стене. Все казненные заговорщики были одеты в собольи шубы и увешаны серебряными чашами да ковшами, пожалованными им в дар московским государем. Пощадили только Варсонфия – епископ все же, хоть и предатель. Разъяренный Острожский с горяча погнал своих людей на приступ, но на городском валу ему изрядно наваляли, и полякам пришлось потом спешно уходить на запад, побросав обозы и раненных.
     Победа польских гусар и артиллеристов под Оршей позволила гетману Острожскому поквитаться с русскими за позор Ведрошского разгрома, королю Сигизмунду помогла пусть и немного, но отмыть от грязи свой упавший ниже некуда авторитет, а Литве подарила кратковременную передышку в войне, если не считать набеги на литовскую украину союзных Москве крымских татар. Впрочем, союзники эти были крайне непредсказуемы, и Москве самой пришлось срочно укреплять свою южную границу. Так в недавно отторгнутом у Рязани «городе мастеров» Туле прямо внутри кольца деревянных стен началось строительство каменной цитадели. Как и Литве, московскому командованию требовалась короткая передышка для того, чтобы перегруппироваться и «оприходовать» свежеприобретенные земли. Василий III на несколько месяцев приостановил активные действия своих войск, приказав им пока находиться в обороне.
     Других последствий Оршский разгром не имел. В принципе, Василий мог быть доволен собой, главная цель всей войны – возвращение Смоленска, была им достигнута. В этом деле он сумел переплюнуть, даже, своего великого отца, которому Смоленск взять не удалось! После 110 лет иноземного владычества город был воссоединен с Русью. Ну а потери… потери – это всегда неприятно, но, как говаривал Иосиф Виссарионович: «К сожалению, войны без потерь не бывает».
     В память взятия Смоленска в Москве на том месте, где русские полки собирались в поход, по указу Василия III был основан Новодевичий монастырь.
    
     9. КРЫМСКИЕ ТОРГИ. В 1515 году обострился старый конфликт между Василием III и его братом, дмитровским удельным князем Юрием Ивановичем; для Юрия это было чревато последствиями непредсказуемыми. В последний момент в спор двух братьев вмешался пламенный борец с «жидовской ересью» Иосиф Волоколамский, которому удалось уговорить князей не тревожить Русь новыми семейными склоками. Двор дмитровского князя по своему составу и политическому весу был настолько внушительным, что Василий III после примирения с братом счел необходимым преподнести подарки и его боярам, не забыв, однако, внедрить в братнино окружение своих соглядатаев, завербовав даже кое-кого из Юрьевых телохранителей.
     9 сентября Иосиф Волоколамский умер. Желая видимо заполнить здоровенную «брешь» образовавшуюся в духовной среде, где «книжники», подобные Иосифу, всегда были на пересчет, великий князь Василий III в личном послании к игумену афонского монастыря просил прислать к нему известного далеко за пределами Афона монаха Савву для перевода с греческого на русский церковных книг. Однако Савва был уже настолько стар, что монахи решили вместо него отправить на Русь молодого и энергичного Максима Грека. Максим не говорил по-русски, но, поскольку афонские монахи за него ручались, в Москве его встречали, как почетного гостя. Первой большой работой Максима Грека в России стал перевод Псалтири, над которым он работал вместе с русскими переводчиками и писцами Дмитрием Герасимовым и Власом Игнатовым. Псалтырь этот был одобрен русским духовенством и самим великим князем. Закончив с книгой, дорогой гость засобирался было обратно на Афон, мотивируя это тем, что, дескать, тут и без него есть кому переводы переводить, однако Василий III его просьбу о возвращении в Грецию вежливо, но твердо отклонил. На Руси вообще было как-то не принято выпускать из страны иностранных специалистов, особенно таких дорогих и начитанных. Максиму пришлось остаться и продолжить работу по переводу и исправлению книг; в итоге он принял самое, что ни на есть, непосредственное участие в создании царской библиотеки.
     А война тем временем продолжалась. Литва не могла смириться с потерей Смоленска, Русь со своей стороны должна была заставить соседа с этой потерей смириться. В начале 1515 года с обеих сторон возобновились активные боевые действия.
     28 января 1515 года псковский наместник Сабуров молниеносным набегом захватил Рославль. Князья Горбатый и Курбский ходили к Мстиславлю, Годунов «прогулялся» к Белой и Витебску. Весной 1515 московские войска из Пскова сожгли Браслав и Друю. Летом 1515 года отряды польских наемников под командой Сверчовского совершили набег в великолукские и торопецкие земли. Хотя им не удалось захватить города, окрестности были существенно разорены. В ответ зимой 1515-16 годов отряды Василия Шуйского из Новгорода и корпус Горбатого из Ржева атаковали восточные районы великого княжества Литовского, особенно сильно разорив Витебские земли. Голод, накрывший Московское княжество в 1516 году, остановил военные действия с русской стороны. Поляки пока тоже по большей части отмалчивались, зализывая раны, и Сигизмунду пришлось лезть в камыши да степные балки, дабы подыскать там себе новую армию.
     Война с Россией принесла польскому королю Сигизмунду кучу неприятных хлопот и порядком выпотрошила его казну. Королю была необходима передышка, он должен был привести в порядок дела, заброшенные им по случаю «Смоленской войны», да и войска, которые требовали отдыха, пришлось распустить по домам. А меж тем король просто обязан был продолжать сражаться и отвечать на удары московитов. Вот почему в королевской ставке крайне заинтересованно отнеслись к идее крымского царевича Магмет-Гирея объединить татарскую конницу с отрядами днепровских казаков и отбить у русских Чернигов, Новгород-Северский и Стародуб, где к тому времени почти не осталось войск. Ничего фантастического или авантюрного в этой идее не было, днепровские казаки в ту пору уже представляли собой реальную и, в общем-то, боеспособную силу. Избранного на общем кругу атамана у них, правда, ещё не было, но авторитетный предводитель имелся - руководил казачками русский перебежчик Евстафий Дашкович из рода Глинских, получивший от короля в кормление Канев и Черкассы. Православный русский воевода - не литвин и не лях - довольно быстро сумел найти общий язык с днепровской казачьей вольницей. С её помощью он основал на Днепре целую сеть деревянных крепостей «сечей» и первым сколотил из местных Войско Запорожское в 3000 сабель, которое без труда отражало разрозненные наскоки крымских татар и периодически сражалось с низовскими казаками, что жили ниже порогов и имели собственных атаманов.
     Дашкович хорошо знал украинные московские земли и на предложение татар ограбить владения московитов согласился сразу. Ничего плохого в том, что русский отвоюет у русских русские же города, дабы потом передать их полякам, воевода не видел. А вдруг король по достоинству оценит подвиги своего воеводы и подарит эти города тому, кто их отвоевал? Игра явно стоила свеч.
     В том же году, соединившись с татарами и с отрядом киевского воеводы Немировича, казаки Дашковича ворвались в Северскую землю и принялись разорять поселения земледельцев, так будто бы это были боярские усадьбы – для бандита любая добыча в радость. На нечто большее, правда, у союзников не хватило ни сил, ни отваги. В северских городах действительно не было ратей, они ушли к Смоленску, но сидевшие там опытные воеводы сумели управиться с крымско-днепровской бандой и тем малым, что было в их распоряжении. Назад союзники уходили со всем возможным поспешанием, наплевав на добычу и славу, - быть бы живу самим. Ну, а когда нет добычи, нет и настроения. Свалив друг на друга вину за провал совместной операции, Магмет-Гирей и Дашкович разлаялись вдрызг и расползлись по свои вежам: один ушел в крымские степи, другой сиганул в днепровские камыши.
     Таким образом, обить у Москвы «на халяву» Северскую Землю и Черниговщину Сигизмунду не удалось, но зато ему удалось победить русских на ином поприще – на дипломатическом. Для начала король смотался в Вену и договорился о мире с Габсбургами, окончательно выключив из войны Максимилиана, а затем занялся поисками денег для скучающей от безделья крымской братвы.
     А Крым чужих денег уже давно не считал. Чего их считать то? Легко пришли, легко ушли, потом снова придут. Главное, чтобы платили, а на что потратить, мы тут сами потом решим. Вон, ещё один дворец в Бахчисарае отгрохаем, если любимому хану того захочется, или ханским женам золотых побрякушек прикупим, чтобы с мужем поласковей были. С деньгами, правда, плоховато: рабов и отобранного у соседей ношеного барахла не то что на всех не достанет, даже на удовлетворение потребностей любимого хана не хватит, но мы выкрутимся, мы найдем ликвидный товар – мы станем торговать своей «дружбой». К примеру, король польский Сигизмунд нам платит, значит, он хочет с нами дружить, он реальный чувак! Васька Московский – другое дело. Его ещё придется поучить уму разуму. Но мы и его заставим раскошелиться, дайте только срок!
     Первый самостоятельный «подвиг» на русском направлении крымскому царевичу Магмет-Гирею не принес ни славы, ни сколь-нибудь ценной добычи, и царевич затаил на московитов обиду. Вот почему, схоронив в том же году своего более трезвомыслящего папашу и заняв его трон, он тут же потребовал от Василия III вернуть Литве Смоленск, Брянск, Стародуб, Новгород-Северский, Путивль и другие города, якобы отданные Иоанну III Менгли-Гиреем. Кроме всего прочего новый крымский пахан требовал от русских даней с Одоева и возвращения всех крымских пленников, взятых в боях северскими воеводами. Магмет-Гирей не был глуп и правильно увидел главную опасность для своего жиреющего на чужом барахле полукочевого государства. Русь, неуклонно наползавшая на Дикое Поле караванами вольных переселенцев и дальними разъездами государевой стражи, грозила вскоре оказаться у самого Перекопа, и тогда о светлой идее возрождения Золотой Орды под властью Крыма можно было забыть. О ней, в принципе, уже и сейчас можно было забыть, но на это у дальновидного Магмета не хватало прозорливости.
     На откровенно наглые требования нового крымского хана Москва отвечала вежливо. Василий был готов возобновить старый союз с Крымом, но не только не собирался выполнять заоблачные требования своего южного соседа, но и сообщил тому, что намеревается отвоевать у Литвы вообще все русские города и земли. Впечатлительный Магмет-Гирей тут же почувствовал, как у него по щеке сползает струйкой некая вязкая субстанция и, шлепнув себя кулачком по рыхлому телу в том месте, где, по его мнению, должна была располагаться грудь, возопил: «Да мне в лицо плюнули! Они хотят войны – они её получат! Это будет война до победного конца!..» - ну и всё такое, в том же духе.
     Война до победного конца ограничилась набегом крымских разбойничьих шаек на мещерские и рязанские села. После этого, в Москве, давно уже научившейся правильно просчитывать истинные мотивы тех или иных действий степных ханов, решили пойти по пути, проторенному Сигизмундом, и 1516 году подкинули крымской братве деньжат, но чуть больше, чем платили им ляхи. Магмет тут же объявил войну до победного конца Литве и с 40-тысячным войском ворвался в южные владения своего польско-литовского союзника.
     Сигизмунд кинулся искать деньги.
     Пока крымский хан старательно отрабатывал потраченное на него серебро, оттягивая на себя главные силы Великого княжества Литовского, Василий III принимал у себя неожиданное посольство от казанского царя Муххамед-Эмина. Хан был очень плох, он умирал от «гнойной болезни» и в отчаянных попытках найти средство к спасению или хотя бы докопаться до причин своего недуга пришел к неожиданному выводу: это русский Бог таким вот жестоким способом карает его за измену московским благодетелям, что некогда возвели его на казанский трон. Небывало богатые дары и 300 отборных коней, отправленные умирающим ханом в Москву, должны были стать его последним «Прости!». Спасти его от смерти они уже не могли, но может, помогут избавиться от мучений? Ну а поскольку наследников Эмин себе так и не нарожал и по-прежнему являлся единственным пока ещё живым потомком Улуг-Мухаммеда, не считая сидевшего в русском плену Абдул-Латифа, казанские послы молили великого князя выпустить последнего из-под стражи и назначить его приемником умирающему Эмину. В Москве все правильно поняли, и Латиф был немедленно освобожден, правда, в Казань его пока не отпустили, выделив в кормление Каширу.
     В 1515 году в Нижнем Новгороде итальянский архитектор Пётр Фрязин закончил возведение новой каменной цитадели, пришедшей на смену не единожды разрушаемому старому деревянному кремлю. Грандиозное строительство велось ускоренными темпами и заняло менее 8 лет. 13 башен с пушками и двухкилометровое кольцо стен, обороняемых сильным гарнизоном, стали надежной защитой для окрестного населения. Для врагов же эта крепость так и останется неприступной. А в 1516 году архитектор Марко Руфо, разрушив старую Фроловскую башню с воротами и выстроив на ее месте новую, с подъемным мостом, поставил точку в тридцатилетней эпопее сооружения Московского Кремля. Москва окончательно поменяла свое лицо – во всех смыслах.
     Не прекращались работы и по укреплению степного порубежья.
     Необходимость хоть как-то прикрыть распахнутые настежь южные рубежи государства, заставила русское командование осуществить переброску части войск с западного направления на южное. Литве была предоставлена своеобразная передышка. Летом 1516 года корпус воеводы Горбатого в очередной раз атаковал Витебск, успеха добиться не смог, и на этом все закончилось.
     В 1517 году Сигизмунд, видимо, сумел, наконец, раздобыть денег и перекупить крымского хана. По крайней мере, крымский царевич Бахадур, посланный с 20-тысячным войском на Литву, неожиданно изменил свои планы, повернул на Русь и осадил Тулу. Не исключено, что царевич рассчитывал перетянуть на свою сторону тамошнее пестрое население с тем, чтобы толкнуть его против Москвы. Однако в городе давно уже стоял сильный московский гарнизон, а с 1514 года прямо внутри деревянной крепости шло строительство мощной каменной цитадели, и к приходу татар, она уже была почти достроена. Преодолеть каменную тульскую крепость, укрытую в деревянном «коконе», татарам оказалось не под силу. Ну а потом пришли князья Одоевские и Воротынские и разнесли крымскую орду в щепки. Спасаясь бегством, степняки десятками тонули в реках, сотнями гибли в лесах от рук засевших там крестьян, тысячами ложились под ударами сабель русских ратников. Только несколько сотен израненных всадников сумело добраться до родных мест без оружия и добычи.
     Еще через несколько месяцев князь Шемякин очистил от татарских шаек предместья Путивля и побил орду за Сулой. После этого набеги крымцев на Русь на какое-то время прекратились. Хану стало не до Литвы и не до Москвы, у него опять разгорелась старая война с ногаями. Вполне вероятно, что активность ногаев также была проплачена из литовской или русской казны, а может и из обеих сразу.
    
     10. ИСТОЩЕНИЕ. Отсутствие на театре военных действий непредсказуемого в своих симпатиях «неподкупного» крымского хана позволило Литве и Руси возобновить прерванную после Оршского дела войну за Смоленск. Для начала Василий вырвал из тесных польских «объятий» Ливонию, заключив с Орденом военный союз. Датским и ливонским купцам было дозволено держать в Новгороде свою церковь и свободно торговать по всей Московии. Ливония, так ещё и не решившая, кого ей следует опасаться больше, Литву или Русь, высчитала, что Россию ей бояться выгоднее, и пошла на разрыв отношений с польско-литовским королем. После этого дипломаты уступили место военным.
     В том же 1517 году псковский воевода Андрей Сабуров, то ли по своей инициативе, то ли по приказу свыше, разграбил Рославль и вывел оттуда толпу пленников. Сигизмунд, снарядив в Москву очередное посольство с предложением мира, немедленно начал готовить ответный удар по Пскову. 10 февраля 1517 года на Петроковском сейме было принято решение выделить дополнительные средства на успешное завершение войны с Москвой, дабы её "силой склонить к миру на почетных и выгодных для нас условия". Засев с запасной ратью в Полоцке, король вновь доверил командование польско-литовским войском проверенному уже в деле гетману Константину Острожскому, накидал ему для храбрости свежезакупленных в Богемии, Чехии и Венгрии наемников, и отправил на Псковщину воевать Опочку, Воронеч, Красный, Велью, ну и дальше – как получится.
     «Как получится» у Острожского не получилось. Под Опочкой гетман и его 10-тысячная армия застряли намертво – ни туда, ни сюда, увязли по самую макушку. Уж что-что, а обороняться-то русские умели как никто, особенно когда «ловили кураж». Деревянную русскую крепость, которую наемники поначалу брезгливо обозвали «свиным хлевом», поляки и немцы расстреливали из пушек две недели, но ничего не могли с ней поделать. Наконец осаждающим удалось пробить в крепостной стене здоровенную брешь, и 6 октября штурмовые отряды наемников полезли в пролом, где тут же наткнулись на плотные ряды русских ратников и ополченцев во главе с местным воеводой Василием Михайловичем Салтыковым. В проломе немедленно началась жуткая резня. Под градом камней и бревен, под плотным прицельным огнем русских пищальников лихая атака литвы и немцев захлебнулась, почти сразу увязнув в рукопашной схватке на вершине вала, продолжавшейся весь день. К вечеру, завалив своими телами городской вал, запрудив трупами товарищей реку Великую, потеряв в бою знамя и нескольких командиров, наемники отхлынули от пролома и откатились от крепости. Приступ не удался, но для гетмана еще не все было потеряно, можно было перегруппироваться и попытаться все же дожать защитников города, бросив на штурм резервы, что спешили на соединение с главными силами и уже были, что называется, в пределах видимости, однако Острожскому не удалось и этого. Как снег на голову на него обрушились полки князей Александра Ростовского и Василия Шуйского, примчавшиеся на выручку своим из Великих Лук и Вязьмы. Гетмановы подкрепления они расшвыряли по окрестностям, взяв в плен нескольких польских и литовских воевод и утащив куда-то обоз с пушками. Не желая подставлять под удар и свой обескровленный корпус, Острожский, оставив победителям тяжелые осадные орудия, 18 октября снял осаду и бежал к своему королю.
     Под Опочкой русским все же удалось поквитаться с гетманом за свой недавний позор под Оршей. Неудачный поход истощил финансовые возможности польско-литовского государства и фактически поставил точку в его попытках изменить ход войны. Наемники начали толпами покидать Сигизмунда, не желая более сражаться с этими бешенными русскими за эти смехотворные деньги.
     После бегства ляхов и литвы от стен Опочки последнее слово осталось за Москвой, и, находясь под впечатлением от очередной победы своих воевод, Василий позволил австрийскому послу Герберштейну уговорить себя встретиться с послами короля Сигизмунда, которые в свою очередь все ещё пребывали под впечатлением от оршской победы гетмана Острожского. В результате за столом переговоров обе стороны вели себя словно карточные шулера, не желавшие признавать свое поражение и в критический момент вытаскивавшие из рукавов козырные тузы: один с надписью «Орша», другой с надписью «Опочка». Требования с обеих сторон были выдвинуты непомерные: Василий хотел Витебск, Полоцк, Киев, и вообще всё русское, что еще принадлежало Литве, а Сигизмунд готов был мириться, в случае если русские уступят ему Смоленск, Вязьму, Путивль, Дорогобуж, всю Северскую Землю, половину Новгорода, половину Пскова и половину Твери. Кто из двух государей тронулся умом, а кто из них просто издевался над своим противником, дипломаты вычислить не смогли, и переговоры заглохли сами собой.
     В 1518 году император Максимилиан вновь прислал в Москву посольство в надежде примирить Василия с польским королем. Габсбурги вовсе даже не желали окончательного поражения Литвы, хоть и считали её своим врагом, заявив, что её целостность «необходима для блага Европы: величие же России опасно».
     Для кого конкретно представляет опасность величие России, вся эта свора вечно голодных западноевропейских мопсов никогда не уточняла и уточнять не будет. Их в принципе не сложно понять. Они ведь мелкие, одинаковые и их много, а Россиия одна, на мопса не похожа, но её тоже много! Есть от чего встревожиться. Ну, и ладно, нехай себе тявкают!
     Имперский посланник барон Сигизмунд Герберштейн участвовал во всех переговорах московитов с литовскими послами и кроме всего прочего в приватной беседе с царем вручил Василию III личное письмо Максимилиана, в котором тот высказывал свою озабоченность судьбой Михаила Глинского, все ещё томившегося в русских застенках. Император писал, что Глинский мог, конечно, быть в чем-то виноват перед русской короной, но он уже достаточно наказан за то долгим пребыванием в заточении, и это при том, что он имеет всяческие достоинства, воспитан при венском дворе, служил верно императору и курфюрсту саксонскому, и что Василий сделает великое удовольствие Максимилиану, если отпустит Глинского в Испанию. Василий отвечал, что преступление Глинский совершил – тяжелее не бывает, и башку ему не отрубили только потому, что он вдруг изъявил желание вернуться в православную веру, а покаянную голову сечь у нас как-то не принято, но и свободы он явно не заслуживает. Максимилиан настаивать на своем не решился. Он был романтиком этот император, он искренне верил в то, что ему удастся остановить войны в Европе, дабы совместными усилиями всех христианских государей вышвырнуть с континента турок. Через год венский мечтатель умер, так и не сумев воплотить свою мечту в жизнь.
     В мае 1518 года московские воеводы совершили рейд к Витебску и Полоцку, но 29 июля в сражении у Полоцка были разбиты тамошним гарнизоном во главе с наместником Альбрехтом Гаштольдом и деблокирующим отрядом под командой Радзивила. В ответ Гаштольд совершил успешный рейд под Великие Луки, совершенно разграбив окрестности города. Другие русские отряды, наносившие отвлекающие удары, сопротивления со стороны противника не встретили. Конница Горбатого в своем рейде вглубь литовской территории добралась до окрестностей Молодечно, а кавалеристы Курбского разорили районы Минска и Новогрудка. Если остановить наступление главных сил русской армии королевские войска ещё были способны, то опустошительным рейдам руско-татарской конницы по своей территории они уже не могли противопоставить ничего.
     В 1518 году умер брат великого князя Семен Иванович Калужский. По бездетности Семена его удел отошел в казну.
     В декабре 1518 года в Казани отмучился, наконец, царь Муххамет-Эмин. Абдул-Латиф собрался, уже было, занять обещанный ему трон, но не успел, ибо в следующем 1519 году отправился вслед за Эмином. Перед Москвой вновь остро встал вопрос – кому быть казанским царем? Из далекой Тавриды отчаянно махал руками, пытаясь привлечь внимание к своей особе, Магмет-Гирей, обещавший Василию вечную дружбу, если тот поможет ему захватить Астрахань и без боя уступит Казань, но в Москве цену обещаниям нового крымского хана уже знали. Союз с Крымом был, конечно, желателен, но не такой же ценой! В итоге, с дозволения Василия III новым казанским правителем стал внук Ахмата, Шах-Али. Магмет-Гирей на московитов обиделся, но явно своего неудовольствия не высказал. Дергаться против русских, не помирившись с ногаями, ему было не с руки, и он пока возобновил союзный договор с Москвой, направленный против Литвы.
     В том же году царевич Бахадур с 20-тысячным войском ворвался в южные владения Литвы и 2 августа 1519 года в сражении под Сокалем разгромил 7-тысячное войско гетмана Острожского. Татары в тот год разорили огромный кусок земли до предместий Кракова, угнав в Крым многотысячные толпы пленников. Магмед-Гирей на этот раз не стал сваливать вину за происшедшее на хулигана-сына и признал, что сам разорвал союз с королём Сигизмундом, оправдывая свои действия убытками от походов казаков, которые в своих набегах достигали Очакова. Для восстановления мира хан требовал новой дани и предлагал свои услуги в войне Великого княжества Литовского против московского царя.
     В том же году против Литвы вооружился ливонский магистр. Получив от Москвы 14000 червонцев серебром, он нанял в Германии 1000 воинов, присоединил их к своим 10 тысячам и открыл против Литвы третий фронт.
     На Брестском сейме 1518-19 годов польско-литовское руководство сумело выбить из шляхты новые средства на войну, дабы восстановить боеспособность армии и отбиться хотя бы от Ливонии, для этого, правда, в разоренной стране пришлось вводить дополнительные налоги. Однако все усилия Сигизмунда были тщетны, ибо летом того же года вновь активизировались русские войска.
     В августе 1519 года князья-воеводы Василий Шуйский из Смоленска, Горбатый из Пскова и Курбские из Стародуба в дальнем рейде по литовской территории впервые в истории Московской Руси добрались до стен Вильны, разогнав по пути несколько литовских отрядов и разорив окрестности литовской столицы, однако, получив сведения о численности королевских войск, в срочном порядке согнанных к Креву, ушли за Лоск, желая сохранить в целости и добычу и небывало большой полон. Одновременно с рейдом к Вильно был нанесен очередной удар в направлении Полоцка. Воеводы Василий Годунов, Евнукий и Засекин с татарской конницей выжгли полоцкие и витебские предместья, в Полоцке сумели захватить часть внешних укреплений, перебив там множество людей, не особо, при этом, отсеивая мирных горожан от ратных, нахватали пленных, взяли кое-какую добычу, но самой полоцкой цитаделью овладеть вновь не смоги. После этого нашествия и без того разрушенный город пришел в совершеннейшее запустение. Третий удар русское командование нанесло «не целясь»: царевич Федор со своей конницей прошелся по Литовской Руси облавой, не отвлекаясь на штурм крепостей.
     В 1520 году в Москву для серьезного разговора был вызван рязанский князь Иоанн. Василию стало известно о его пересылках с Сигизмундом и Магмет-Гиреем, у которых он пытался найти защиты для себя и своего княжества от всей Русской Земли, ибо так уж вышло, что Московия и была теперь – вся Русская Земля. Говорили, что последнего рязанского князя сгубили его собственные бояре, советовавшие ему воспользоваться трудностями московитов, которым грозила война на два фронта, и под шумок выйти из-под их опеки, дабы перепрыгнуть под опеку короля или хана. Иоанн сменить шило на ржавый гвоздь согласился, и очень скоро об этом пожалел. Парень явно не ведал, что творил! Это каким же гением надо было быть, чтобы всерьез рассчитывать на то, что битая московитами Литва или дохленький у черта на куличиках Крым сможет защитить тебя от того, кто размером со слона и все время рядом с тобой - рукой подать, насколько рядом. Хотя, не исключено, что ни о чем таком Иоанн Рязанский вовсе и не задумывался и ничего такого не замышлял, просто пришел его черед раствориться в Московском Царстве и вымарать из своего титула термин «удельный».
     В Москву Иоанну ехать не хотелось, но выбор у него был только один: либо ехать, либо бежать. В конце концов, его уговорили, и он поехал. В Москве оправдания рязанского князя выслушивать не пожелали, и он был взят под стражу – надо сказать, вовремя.
     Война тем часом продолжалась. В 1520 году новгородский наместник Василий Шуйский вместе с братом Иваном, совокупив новгородскую и псковскую рати, в силе тяжкой, с пушками да пищалями, вновь отправились воевать Полоцк. То, что не было разрушено в полоцкой крепости в ходе прежних нашествий, было разгромлено, развалено, разрушено, срыто под ноль братьями Шуйскими. Однако город русским вновь не поддался.
     Не ввязываясь больше в бесперспективные бои с русскими отрядами, свободно шлявшимися по его территории, словно у себя дома, Сигизмунд собрал все свои силы в кулак и бросил их на север, против орденской Ливонии. В 1520 году 13 тысяч поляков, литовцев и наемных немцев с боем захватили Мариенверден и Голланд, без успеха осаждали Данцинг и Кенигсберг, но сумели-таки вынудить магистра Альбрехта подписать мирный договор, поставивший Ливонию в вассальную зависимость от Польши.
     Так Василий III лишился союзника на севере, но почти сразу неожиданно для себя приобрел союзников на юге.
    
     11. КАЗАКИ. Со времен великих смут ордынских, Мамаева погрома и бесчисленных набегов Большой Орды, а особенно после Тохтамышева и Тамерланова нашествий, все побережье Дона от Азова до истоков реки представляло собой сплошную пустыню, покрытую казачьими могилами и руинами их малых городков. Кто не был убит, тот ушел или уплыл. Куда? Поди-ка теперь узнай.
     Но вот пришел 16 век, Большая Орда разгромлена, её остатки ушли за Перекоп или откочевали к берегам Волги и Яика, и в верховьях Дона вновь начали сновать стремительные разъезды полукочевых россиян с Христом-Богом в душе, жаждой свободы в сердце и русско-татарской кровью в жилах. Неуклонно увеличиваясь в численности за счет беглецов с украин московских, да литовских, да казанских, они начали сбиваться в ватаги и принялись устанавливать в Диком Поле своё право, обшарив всю степь от берегов Днепра и Волги до Яика, выслеживая и избивая потомков тех, кто некогда истреблял их дедов и жег их дома. И тогда напал «от казака страх на Поле», как писал потом русский государь крымскому хану. Не считаясь ни с королями польскими, ни с князьями московскими, ни с султанами турецкими, ни с ханами крымским, казачество жестоко мстило своим бывшим притеснителям и устраивало себе новую жизнь в Диком Поле, дабы вернуть ему его исконное имя «Русская Степь» и утвердиться здесь на века.
     А потом на Волгу пришли казаки вятские с женами и детьми – те, что не пожелали жить под великим князем и предпочли свободу в чужом краю несвободе на земле родной. Им в Русской Степи тоже нашлось место. Они тоже искали лишь свободы от князей и ханов, но освобождаться от духовных связей с покинутой Родиной не желали.
     А еще были казаки азовские, выбитые турками из Азова, где они селились издревле и так же, как и московиты, исповедовали «греческую веру». Турки заняли азовскую цитадель войсками, сели там крепко, но не смогли очистить от стремительных казачьих отрядов низовья Дона и восточное побережье Азовского моря. Именно эти вольные казаки разграбили караван русского посла Кубенского, самого посла не тронув, но зарезав ехавшего вместе с ним крымского чиновника. Впрочем, большая часть казаков, потеряв свою базу в Азове, в 1515 году ушла на Днепр и вместе с белгородскими станичниками поступила на службу к польско-литовскому королю Сигизмунду, поселившись при устье Днепра и у Днестровского лимана. И были эти ребята столь многочисленны и воинственны, что московский царь Василий III этим обстоятельством был встревожен крайне и своему послу Коробову, бывшему на пути в Азов, приказывал просить турецкого султана, чтобы тот запретил казакам из Азова и Белгорода ходить на службу к королю польскому и литовскому. В ответ дипломаты турецкие вполне искренне посетовали русским на то, что сии казаки султану не подчиняются и служат тому, кому захотят «за гроши и сукна». Тогда Василий через своих сторонников при дворе крымского хана решил выйти с азовскими и белгородскими станичниками на контакт, дабы призвать их «служить ему, великому князю», и предложить степным россиянам переселение к Путивлю, оттуда они смогут воевать землю литовскую и крымскую, коли того захотят.
     Азовские и белгородские казаки, которые за 300 лет успели уже перенять у татар ордынских и имена, и некоторые слова, и кое-что в одежде, и частично образ жизни, но не переняли у них веру, как и прежде оставаясь православными христианами, призыв из единоверной им Москвы и обещание главного человека на Руси не вторгаться в их обычаи и порядки восприняли благосклонно. Вот почему после долгих мытарств и скитаний по Северному Причерноморью часть из них поселилась в Северской Земле, получив от смешения с местными северянами имя «севрюки». Здесь им были обеспечены и прочный тыл, и помощь Москвы, и огромные пространства для заселения. Открывшееся в литовско-польских областях гонение на православие окончательно оттолкнуло северское казачество от Литвы, и оно, увеличиваясь в числе за счет днепровских черкасов, начало продвигаться вниз по Северскому Донцу, где в лесах, оврагах и балках всегда можно было найти укромное местечко, дабы отсидеться в случае очередного набега татар. Там, залегая в скрытых местах, севрюки стерегли «татарский» перевоз, чтобы их единоплеменники и союзная Москва не были застигнуты врасплох очередным грабительским набегом крымской или ногайской орд.
     В начале 16 века на берегах Дона запорожские, белгородские и азовские казаки уже вовсю рубились на саблях с крымцами, ногаями и астраханцами, отбивали у них пленных и сами иногда промышляли грабежами, громя купеческие караваны, как русские, так и мусульманские. Время это было для станичников своевольное и безначальное. Только рязанские казаки хоть как-то ещё подчинялись приказам из Москвы, остальные, хоть уже фактически и несли государеву службу на русских рубежах, московской «дрессировке» поддавались туго.
     А ещё были кубанские казаки – черкасы пятигорские, селившиеся на берегах Кубани ещё со времен древних алан и сохранившие славяно-русский язык и православную веру. Отступив под натиском ордынцев к горам и укрывшись в неприступных ущельях, они бороздили на легких ладьях Черное и Азовское моря и своими свирепыми грабительскими набегами не давали покоя прибрежным мусульманским поселениям. Позже значительная их часть переберется на Днепр с тем, чтобы закрепиться там, освоиться, набраться опыта ратного и большим закаленным в боях войском в 25 тысяч сабель вернутся на кубанскую родину предков, но уже в екатерининские времена.
     Дикое Поле перестало быть «диким» и относительно быстро заполнилось вооруженными всадниками с крестами на шее. Уже в 1519 году русский посол Голохвостов из Азова писал Василию III о том, что ногаи, теснимые «казаками», хотели уже бежать от них за Волгу, но астраханский царь отказался их туда пропустить. Русская Степь вновь становилась русской.
    
     12. НАШЕСТВИЕ МАГМЕТ-ГИРЕЯ. В 1521 году крымский хан Магмет-Гирей, сумел, наконец, усмирить ногаев, и теперь ничто уже не мешало ему заняться вплотную русскими делами и собственной карьерой. Весной 1521 года Магмет-Гирей приступил, наконец, к воплощению своего грандиозного плана по оживлению уже изрядно подгнившего трупа Золотой Орды. Всему миру уже довольно скоро предстояло услышать о появлении на восточных рубежах Европы империи нового Чингисхана, ну или, на худой конец, второго Батыя. «Эти собаки плешивые ещё узнают, что такое крымское мировое господство!» - думал Магмет-Гирей, стоя на вершине холма, и наблюдая за тем, как со всех сторон к нему стекаются орды его верных гулямов: вассалов и союзников. Великий хан Магмет-Гирей - ещё одна упертая бандитская сволочь, решившая улучшить свое реноме за счет многострадального русского народа! Сколько их уже было, и сколько их будет ещё! Уж лучше бы он и дальше продолжал лопать турецкую халву с кунжутом, да тискать задастых наложниц в бахчисарайском гареме, честное слово! Москве и Крыму удалось бы тогда избежать разорения и никому не нужных жертв среди мирного населения, а сам «Батый номер два», глядишь, да и сумел бы сохранить свою никчемную жизнь.
     Немалую роль в наполеоновских замашках Магмет-Гирея сыграли и нашептывания литовских дипломатов, щедро сдобренные денежными возлияниями из тощей польской казны. Свое дело эти парни знали на «отлично». Атаман запорожских казачков, Дашкович, не сумевший ничем особо ценным поживиться во время прошлого своего визита на Русь, не зря всю весну 1521 года проторчал в ставке «второго Батыя», зазывая его в поход на Москву. Этому натурализованному русскому шляхтичу, видимо не давали покоя слухи о благополучии его московских коллег по боярскому цеху, жиреющих и набивающих сундуки всякими ценными штуковинами без его на то дозволения.
     Летом 1521 года «Магмет-Батыя» наконец прорвало!
     Сначала в дело пошли орды Магметова брата Саип-Гирея, который внезапно объявился у стен Казани и беспрепятственно захватил застигнутый врасплох город. Казанцы тут же признали Саипа своим царем – им уже было не привыкать сажать себе на шею всяких там самовлюбленных дармоедов, а «махмет» он или «гирей» - какая разница? Прежний дармоед, Шах-Али, не желая испытывать судьбу-злодейку бежал в Москву, московский воевода Карпов, прохлопавший врага, угодил в казанскую кутузку, туда же отправились московский посол и все русские купцы. Карпова, правда, татары потом отпустили, видимо не желая ссориться с Москвой преждевременно. Впрочем, уже в мае Саип-Гирей организовал нападение казанских татар и подвластных Казани марийцев да чувашей, более известных на Руси как «черемисы», на русскую крепость Унжу.
     После бескровной победы в Казани пришел в движение и сам Магмет-Гирей. Не добившись привлечения к антирусской коалиции Турции и Астрахани, но вооружив против Москвы всех крымцев, способных держать в руках оружие, и призвав союзных ногаев да казаков Дашковича, он собрал под своими знаменами по разным источникам от 35 до 100 тысяч сабель и так стремительно двинулся на север, что Василий едва успел выслать к Оке войска, в надежде остановить громадную банду литовско-татарских грабителей на этом привычном уже рубеже. Спешно собранную 55-тысячную рать пришлось растянуть широким фронтом на Тульском направлении от Серпухова до Каширы и Тарусы.
     28 июля 1521 года крымские войска, обойдя стороной Северские Земли, хорошо защищенные и войсками и крепостями, подошли к Оке близ Серпухова и Каширы и переправились через реку. Подоспевшие русские войска под командованием князя Бельского и брата царя, Андрея Ивановича, значительно уступали степнякам в численности, действовали несогласованно и были разбиты поодиночке. Русское войско понесло тяжёлые потери. В числе прочих погибли воеводы Иван Шереметьев, князь Курбский, Яков и Юрий Замятнины. Иные, включая израненного в бою князя Федора Оболенского Лопату, попали в плен. После битвы остатки московских войск бежали в города, а крымские «братки» принялись разорять окрестности Коломны. Сам город тоже был разграблен и сожжен, уцелел лишь детинец с запершимся в нем гарнизоном. Лег пеплом каширский посад. Вскоре к крымцам присоединились казанские татары да черемисы под руководством Саип-Гирея, которые, напомнив русским крестьянам Батыевы времена, совершенно опустошили окрестности Владимира и разорили нижегородский посад, не сумев, однако, овладеть каменной цитаделью. Безнаказанно грабить, насиловать и убивать беззащитных – ничего другого они уже не умели.
     Прорыв крымской орды за Оку произвел на россиян ошеломляющее впечатление. Толпы беженцев хлынули в Московский Кремль. Воеводы Шуйский и Воротынский, сидевшие с полками в Серпухове, в растерянности не знали, на что им решиться, и из города не вышли. Не имея возможности дать степным бандитам бой в поле, Василий III ушел в Волок собирать полки, коих на Руси Матушке было не мало, а оборону Москвы доверил своему зятю – православному татарскому царевичу Петру, женатому на государевой сестре. По некоторым сведениям, царь был так сильно напуган, что какое-то время прятался в стоге сена. Даже в далеком Пскове были уверены в скором пришествии татар. «У страха глаза велики» - гласит народная мудрость, а на Руси Матушке эта мудрость была актуальна во все времена. Уж очень мы эмоциональны и всегда ждем для себя только самого страшного. Может потому и побеждаем не сразу, а лишь после того, как осознаем, что не так страшен черт, как его малюет наше воображение.
     1 августа, нахватав в русских деревнях несколько тысяч пленных и спалив Николо-Угрешский монастырь, братья Гиреи и Дашкович подвалили к Москве, забитой беженцами под завязку, и встали лагерем на Воробьевых горах, подальше от Кремля, не желая быть мишенью для крепостной артиллерии. Штурмовать неприступную цитадель Ивана Великого они не собирались, да и не смогли бы при всем желании. В итоге, Магмет-Гирей оказался в тупиковой ситуации: взять Москву он был не в силах, а ждать появления великокняжеских ратей было как-то боязно - они ведь не затем сюда пришли, чтобы драться. От Василя крымской братве была нужна лишь добыча и дань, да право самостоятельно «стричь» Казань, где отныне с молчаливого согласия битой Крымом Москвы должен был сидеть на троне представитель крымской династии Гиреев. Но главное все же – это дань. Великий князь должен был объявить себя "вечным данником царя так же, как были его отец и предки". Эту информацию ханские переговорщики и постарались во всех деталях довести до сведения московских бояр, уже через сутки явившихся в их стан, дабы узнать ханское хотение. Хан обещал не тревожить русскую столицу, если его требования будут приняты. Ему тоже следовало торопиться: навстречу татарам из Пскова и Новгорода уже шли скорым маршем полки князя Горбатого.
     А Василий был «негордый», Василий знал, что в Москве недостаточно пороха, и вообще неизвестно, чем ещё дело может обернуться. А потому он и не видел никакого смысла в каких-то там рассуждениях о государевой чести и даже не пытался делать выбор между своим временным стыдом и возможными бедствиями для запертых в московском Кремле россиян, которых было так много, что в городе, того и гляди, могла вспыхнуть эпидемия. Грамоту соответствующего содержания с обещанием выплат ежегодной дани, какую прежде платили Золотой Орде, за подписью самого великого князя Магмет-Гирей получил 8 августа, а уже 12 августа орда начала поспешный отход к Рязани, рассчитывая заслониться от великокняжеских войск Окой, дабы в случае чего, драпать пришлось не через реку. После этого татары и «воровские» казаки расположились широким табором у рязанских стен и начали зазывать к себе окрестных жителей для торговли; им очень не хотелось тащить на себе всё награбленное и гнать в Крым громадную толпу пленников – деньги занимают меньше места и их легче сохранить. Пленных было очень и очень много, потому брали за них не дорого, и часть полона удалось выкупить сразу. Некоторые пленники уходили в Рязань своим ходом, самовольно и без выкупа, надеясь затеряться в заполненном беженцами кремле. Это им, однако, не удалось. Татары не собирались упускать своего, чьим бы оно ни было.
     Историю с большим числом «беглых пленников», заполонивших в 1521 году Рязань, летописи объясняют хитростью крымских воевод. Схема была незатейливая: сначала татары сквозь пальцы смотрят на бегство пленных россиян, а затем хан требует от рязанского наместника Хабара Симского впустить его людей в крепость, дабы они смогли отыскать всех сбежавших. После того, как тютя Симский откроет ворота, можно будет без лишней крови и потерь со своей стороны разграбить богатый русский город. Тем более что до этого союзники городов не брали и грабили в основном монастыри, дворянские усадьбы да жилища земледельцев. Для верности, чтобы значит, Симский не дергался по этому поводу, Магмет-Гирей крайне неосторожно отправил ему грамоту Василия III с собственноручной подписью царя, дабы наместник понял, что война уже проиграна, и что великий князь признал себя данником крымского хана, а значит и ему, Симскому, следует быть более гостеприимным. Однако Хабар Симский оказался мужиком неглупым - не смотри, что Хабар! Исполняя «закон чести», он выдал степнякам всех пленников, укрывшихся в его городе, за 100 рублей выкупил из плена князя Федора Оболенского, но ни татар в город не впустил, ни грамоту государеву им не вернул. Кроме того, ему стало известно о бегстве из Москвы прежнего рязанского владетеля Иоанна, который по слухам тоже находился в ставке хана. Не исключено, что именно ради него и затевался весь этот спектакль с поиском беглых пленников. Хабар Симский немедленно собрал у себя служилых людей рязанских и взял с них клятву, что они будут биться с беглым князем Иоанном в том случае, если он попытается овладеть городом, и всеми силами постараются взять его в плен.
     Меж тем, число татар и литовских казаков, праздно шатавшихся с оружием у самых стен рязанской цитадели якобы в поисках сбежавших пленных, стало угрожающе большим, и рязанский пушкарь - немец Иордан, у которого на этот счет не было никаких распоряжений, или наоборот, распоряжения были весьма четкие, взял да запалил порох в своей пушке. Немногие из крымцев и запорожцев, кому удалось выжить после прицельного выстрела картечью по их густой толпе, тут же рассеялись в панике по окрестностям, уверенные, что халява закончилась, и сейчас будет большая драка. Но драки не случилось. Хан в ярости потребовал от Василия немедленной выдачи Иордана, на которого русские и свалили всю вину за происшедшее, но ответа не дождался, ибо вскоре узнал, что астраханцы, пользуясь отсутствием в Крыму и самого Гирея и всей его армии, разграбили Гиреевы владения. Орда тут же свернула свои вежи и ушла в степь. Оставшийся без покровителя Иоанн Рязанский бежал в Литву, где позже умер бездетным. Его княжество было окончательно присоединено к Москве.
     Орда растворилась в степи, оставив на теле Московской Руси, громадную зияющую рану от Воронежа и Нижнего Новгорода до Москвы-реки. Даже не выдерживающая никакой критики историческая байка о трехстах или восьмистах тысячах пленников, якобы угнанных степняками в Крым и Казань, говорит о том, насколько болезненно современники восприняли все произошедшее - для них это было бедствие вселенского масштаба. Отвыкла Русь матушка от таких набегов, Иван III отучил. А пленных тогда и вправду было много. Ими долго торговали на невольничьих рынках Кафы и Астрахани, а тех, кого не удалось с выгодой продать, по слухам, отдавали потом татарским детям в качестве живых игрушек, дабы детишки крымские поучились людей убивать.
     Воевод, пропустивших врага за Оку, в Кремле отсобачили, но казнить не стали. В конце концов, часть вины за то, что армейские врага прохлопали, лежала и на государевом брате Андрее. А вот торжество Хабара Симского было совершенным. Он не только Рязань спас, но и, хитростью захватив у неприятеля унизительную грамоту с подписью самого Василия III, отстоял государеву честь. Ещё одно ордынское иго, пусть и формальное, но все же закрепленное на бумаге, не состоялось. Позже Симского возвели в боярский сан, а описание его услуг внесли в великокняжеские родословные книги, что по тем временам было честью небывалой. Немецких пушкарей, Николаса, что оборонял Москву, и Иордана, что отличился в Рязани, также велено было щедро наградить.
     В 1521 году умер ещё один брат великого князя, Дмитрий Жилка, завещавший свой Углич Василию. Потомства он после себя не оставил.
    
     13. ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ МАГМЕТ-ГИРЕЯ. После опустошительного нашествия крымской орды и её прорыва за Оку Москва значительно усилила внимание к сторожевой службе на своих южных рубежах. Армейские заставы были выдвинуты далеко в Дикое Поле, их стали видеть даже в устье Северского Донца, в двух днях пути от Азова. Казачьи разъезды проникали ещё дальше: на Волге «промышляли» касимовские татары, по берегам Дона стерегли врага рязанские казаки, а у Днепра и Северского Донца шныряли в предрассветном тумане разъезды путивльских «севрюков», что залезали под самые улусы крымские. Именно они видимо в 1522 году и отправили в Москву весть о том, что крымский хан орду свою не распустил и ближе к весне вновь собирается идти на Русь.
     Тревожные сообщения из Дикого Поля заставили русское командование действовать на упреждение. Крымскую гниду необходимо было раздавить прежде, чем она вновь переползет Оку и начнет сосать христианскую кровь. Заодно, пользуясь моментом, решили произвести смотр войскам. Дорогие гости из-за бугра тоже пусть посмотрят – литовские послы, к примеру. Нам не жалко, а им полезно, глядишь, и поумнеют. Всего к весне 1522 года на берег Оки было стянуто до 150 тысяч ратников с пушками, с пищалями, с конницей. 11 мая в Коломну к войскам убыл и сам великий князь Василий III. Убедившись в том, что «комитет по встрече» дорогих гостей из Крыма к этой самой встрече уже готов, он снарядил к Магмет-Гирею гонца со словами: «Вероломно нарушив мир и союз, ты в виде разбойника, душегубца, зажигальщика напал нечаянно на мою землю. Имеешь ли бодрость воинскую? Иди теперь, предлагаю тебе честную битву в поле». Татар ждали всю весну и лето. Когда стало, наконец, понятно, что Магмет-Гирей не придет, ибо «бодрости воинской» он не имеет, да никогда и не имел, потому, как – «душегубец» и «разбойник», войско было распущено по домам.
     В 1522 году Василий больше ни с кем не воевал. После разорительного визита Магмет-Гирея Москве требовалась передышка для того, чтобы отстроить то, что было разрушено, укрепить рубежи, закрепить за собой вновь завоеванные земли и подготовить страну к новой войне. Василий жаждал мести. Дотянуться до Крыма он пока не мог, а вот разобраться с крымским ставленником в Казани ему было и по силам и по средствам. Но для начала нужно было закончить с войной на западе. Это было тем более сложно, что ни Литва, ни Русь проигравшими себя по-прежнему не считали. А после набега Магмет-Гирея на Москву Сигизмунд и вовсе так расхрабрился, что начал значительно завышать требования, притом, что самому-то ему воевать давно уже было нечем. В таких вот условиях, в чем-то невыгодных для каждой из сторон, и возобновились переговоры о мире. После долгих споров и торгов 14 сентября 1522 года в Москве было заключено перемирие на пять лет, по которому Смоленская Земля и ещё ряд территорий общей площадью в 23 тысячи квадратных километров оставались за Москвой, но она отказывалась от своих притязаний на Киев, Полоцк и Витебск, а также от требования о возвращении всех пленных. Последнее условие для Василия было особо неприятным, потому как в плену у ляхов томилось несколько сотен русских дворян и воевод.
     Работы по укреплению степных рубежей меж тем продолжались. Частичное разрушение старых деревянных укреплений Коломны, что стояла на пути крымской орды, но не смогла её задержать, послужило толчком к строительству в городе прочных стен из кирпича. Каменные стены кремля возводились по всему периметру полуразрушенных деревянных укреплений, которые по мере строительства разбирались окончательно. Кроме возведения каменных стен, на территории кремля были сооружены подвижные «гуляй-башни», которые должны были встраиваться в стену в случае её обрушения от прямых попаданий снарядов. По некоторым данным всеми работами в Коломенском Кремле руководили итальянские архитекторы Алевизо Большой и Алевзио Малый, которые принимали участие и в строительстве Московского Кремля. Его-то они и использовали в качестве образца для коломенской цитадели. Новые стены должны были не только успешно противодействовать живой силе врага, но и выдерживать обстрелы из осадных орудий. Башни и стены крепости были оснащены бойницами подошвенного боя, остальные бойницы также предназначались для размещения огнестрельного оружия и имели характерную форму амбразур. В готовом виде Коломенский кремль имел 17 башен, из которых четыре были проездными, да плюс ещё ворота в западном и северном пряслах.
     К началу 1523 года Москве удалось окончательно закрепить за собой Северские Земли, отбитые у Литвы ещё Иваном III. Сделано это было незатейливо и грубо. Сначала московское правительство несколько лет всеми возможными способами подогревало вражду между тамошними властителями: потомками Ивана Можайского и Дмитрия Шемяки, принимая от них целые тома жалоб и кляуз друг на друга. Затем Шемякину внуку позволили победить в этом споре и вытеснить своего врага из его наследственной отчины - Стародубского княжества, которое тут же было присоединено к великому княжению. Ну, а дальше все было делом уже давно проверенной техники: Василия Шемякина обвинили во враждебных связях с Литвой и вызвали для объяснений в Москву. В Москву он прибыл не без колебаний, но все же прибыл, что лишний раз подтвердило его невиновность. И хоть в столице уже был готов приговор этому последнему на Руси удельному князю, его опять не тронули и, даже «обласкали», правда, и из Москвы уже не выпустили. В его вотчине Новгороде Северском сел великокняжеский наместник. Последний в русской истории удельный князь лишился своего удела и тем самым поставил формальную точку в истории Удельной Руси.
     В том же 1523 году Провидение решило, наконец, напомнить обнаглевшему от своей безнаказанности крымскому хану, что несложные для понимания ветхозаветные заповеди «Не убей» и «Не укради» обязательны к исполнению не только для иудея и христианина, но и для правоверного мусульманина. И если Магмет-Гирей не хочет этого понимать, за свою самоуверенность ему придется дорого заплатить – ему и его молчаливым подданным. Такое часто бывает, когда очередной правитель мнит себя повелителем мира, а в результате выясняется, что он не только не способен сотворить нечто существенное, но даже и разрушает как-то уж больно по-детски: жестоко и бессмысленно - не потому что ему это выгодно или для чего-то нужно, а потому что это единственное, чему его научили. Магмет-Гирей вот как раз таким и был.
     А Магмет-Гирей беды не чуял, Магмет-Гирей на крыльях удачи летел к своей мечте – к господству над Великой Степью, к возрождению Золотой Орды под властью Гиреев, к выходу из-под опеки турецкого султана, к абсолютной власти и свободе. И ведь кому-то действительно могло показаться, что ему это вот-вот удастся. В 1523 году в союзе с ногайским ханом Мамаем он без боя захватил Астрахань и сумел-таки, пусть и формально, взять под свой контроль всё нижнее течение Волги, Донскую степь и Казань. Брат Магмета, Саип-Гирей, сидевший царем в Казани, узнав о падении Астрахани, на радостях даже распорядился перебить всех русских купцов, что торговали на Арской ярмарке и казнил московского посла Василия Юрьева, все ещё томившегося в его плену. Саип ведь тоже был истинным Гиреем и тоже очень любил убивать беззащитных людей.
     Праздник на улице Магмета и Саипа Гиреев продолжался очень недолго. Как мы уже с Вами выяснили, Провидение в их услугах перестало нуждаться, если вообще когда-нибудь в них нуждалось. В том же году ногайский хан Мамай выманил Магмет-Гирея и его драчливого сынулю Бахадура в степь и там прирезал обоих, словно жертвенных баранов. После этого ногайская орда рассеяла по степям Магметову концу, ворвалась в Крым и устроила подданным почивших Гиреев кровавую баню, разорив и разграбив весь полуостров и не тронув лишь хорошо-укрепленные города. Вслед за ногаями явился Дашкович с казаками и доломал в Крыму всё, что там ещё каким-то чудом уцелело, попутно спалив укрепления турецкого Очакова. Крым опустел надолго: стада были угнаны, посевы вытоптаны, селения выжжены, жители перебиты.
     На опустевший крымский трон турецкий султан Сулейман I Великолепный в спешном порядке «назначил» Магметова брата, Саадат-Гирея, который обожал все турецкое и к необдуманным чреватым последствиями поступкам склонен не был. По отношению к Москве новый хан был вынужден занять более уступчивую и миролюбивую позицию. На переговорах с крымцами в 1522 и 1523 годах Василий III решительно заявил о своем праве утверждать ханов в Казани, и ему не посмели перечить.
     С турками, кстати говоря, тоже удалось восстановить прерванные было отношения. В 1523 году из Стамбула вернулся русский посол Губин с вестью о скором приезде в Москву специального посланника от султана - грека Искандера Мангупского. Последнему Василий III устроил пышную встречу, во время которой турецкий посланник заявил о стремлении султана Сулеймана, только что вступившего на престол, жить в мире и дружбе с Москвой. Однако полномочий составлять присяжные грамоты у Скиндера не было, и в Стамбул пришлось отправить русскую делегацию во главе с полномочным послом, боярином Морозовым.
    
     14. КАЗАНСКОЕ ШИЛО. Вести об избиении в Казани русских купцов и о казни московского посла дошли до Василия III одновременно с известием о гибели Магмет-Гирея и о разорении Крыма ногаями. Помянув нехорошим словом крымского хана, дескать: «Поделом засранцу!», и перекрестив лоб перед иконами за своих, прося у Господа упокоения их душам, царь велел собирать войска. Когда в Москву прибыли послы Саадат-Гирея с мирными предложениями и попыткой хотя бы на словах заступиться за Казань, войско русское уже было готово к выступлению и уже грузилось на корабли.
     Первыми к рубежам Казани ушли царевич Шах-Али и князь Василий Шуйский с судовой ратью. Дойдя до самого устья Суры, разорив по пути волжские берега и нахватав черемисского полону, воеводы в знак того, что они действительно завоевали пройденные места, 1 сентября 1523 года заложили на правом берегу Волги на месте древнемарийского городища Цепель крепость, названную в честь великого князя Васильев Новгород, а позже переименованную в Васильсурск. Русско-казанский рубеж тем самым был на несколько километров отодвинут в сторону Казани. Поскольку крепость возводилась в чужой пока ещё Марийской Земле, во владениях беспокойных черемисов, а в дальнейшем ей предстояло стать опорным пунктом в борьбе с воинственным восточным соседом, строили её честь по чести – с высокими валами, с пушками, с каменным острогом. Ответный набег казанских мурз на Галич 17 октября того же года свидетельствовал больше о полном бессилии казанцев изменить ход событий, чем о каком-то их желании навязать русским свою волю. Их и хватило то только на грабежи в галичских селах, да на сожжение городского посада.
     Турецкий посол в Москве Искандер Мангупский пытался воспрепятствовать планам русского правительства и официально заявил, что Казанское Ханство, присягнув на верность султану, отныне является турецким владением, на что ему было заявлено, что Казань уже давно подвластна русскому государю, а хан Саип - мятежник и не имеет права дарить Казань султану или кому бы то ни было ещё. Самого Искандера раздраженный Василий отослал обратно в Стамбул. Позже Василий отправил султану письмо, где обвинял Искандера в том, что тот своими кознями препятствовал установлению прочного русско-турецкого союза, столь нужного Москве для нейтрализации Крымского ханства.
     В 1524 году к Казани двинулись главные силы русского государя. Судовую рать вели: царевич Шах-Али, князь Иван Бельский, воевода Василий Васильевич Немой Шуйский, воеводы Семен Курбский, Захарьин и Иван Лятцкий. Князь Борис Горбатый Шуйский с пехотой шел берегом. Боярин Хабар Симский вел конную рать. Обстановка для похода сложилась крайне благоприятная: Крым раздирали усобицы, а весной туда направилась огромная польско-литовская армия во главе с Константином Острожским и Евстафием Дашкевичем, так что Крым не мог оказать Казани никакой помощи. Ногайские мурзы тоже учинили в своих степях междоусобную борьбу. Просьба казанского хана Саип-Гирея к Турции прислать артиллерию и янычар с пищалями осталась неудовлетворенной.
     Прослышав о небывалом ополчении русских, Саип-Гирей, только и умевший что убивать безоружных да пакостить, но не умевший держать за свои пакости ответ, бежал в Крым, надеясь все же поднять против Москвы турок. Казань он оставил на попечение своего племянника Сафа-Гирея, которому в ту пору исполнилось всего 13 лет. Несмотря на малолетство царя, казанцы, тем не менее, решили биться за него до последнего. Нет, они вовсе не пылали любовью к ненадежному и не очень сильному племени Гиреев, и даже вопрос о вековой вражде креста с полумесяцем был здесь не при чем. Просто местные толстосумы пошли по пути, проложенному некогда новгородскими «олигархами» и загорелись идеей посадить на казанский трон того, кто будет подконтролен им, а не всяким там великим князьям да ханам. Шах-Али, который нынче шел к их городу с огромной русской армией и жаждал вернуть себе потерянную власть, был ставленником Москвы, да к тому же ещё пылал жаждой мести. Пускать его в город было, мягко говоря, небезопасно. Сафа-Гирей же был ещё слишком молод и от Крыма, что находился незнамо где, зависел лишь «юридически», не говоря уж и о вовсе недосягаемом Стамбуле. Его можно было попытаться воспитать на свой лад. Впрочем, все это лишь догадки, а зачем на самом деле казанцам понадобилось сажать на свою шею Гиреев, теперь уже никто не сможет сказать. Ничего кроме разорения и в конечном итоге русского завоевания им эти «фокусы» с пересаживаниями ханов не принесли.
     В начале июля московские рати начали подтягиваться к Казани. Ещё 20 дней русская пехота стояла в виду татарской столицы, поджидая свою конницу и не предпринимая никаких решительных действий. Казанцы со своей стороны отсиживаться за крепостными стенами не пожелали, и 28 июля, устав отбиваться от их беспрестанных наскоков, московские воеводы были вынуждены перенести свой лагерь за реку. Вскоре у русских начали подходить к концу запасы продовольствия, огромную армию попросту стало нечем кормить. Флотилия под началом князя Ивана Палецкого, спешившая на помощь своим с припасами и артиллерией до конечной цели так и не добралась. Во время одной из ночных остановок её атаковали черемисы, которые блокировав россиян с суши и воды, расстреляли их из луков с высокого правого берега. Через запруду удалось прорваться лишь ладье Палецкого и ещё нескольким судам. Остальной флот частью пошел ко дну, частью был захвачен со всеми припасами, пушками, порохом. Несколько тысяч русских ратников погибли или попали в плен. Эта решительная победа черемисских всадников над русской судовой ратью сыграла определяющую роль в исходе всего дела.
     Потеря припасов породила в войсках московитов уныние, чуть не переросшее в панику после того, как стало известно ещё и о разгроме теми же черемисами конницы Хабара Симского в 20 верстах восточнее Казани. К всеобщему облегчению последняя информация оказалась вражеской дезинформацией. Симский действительно был атакован черемисами уже на подступах к татарской столице, но не только разогнал нестройные толпы марийских и чувашских лучников, но ещё умудрился и пленных нахватать. В нескольких верстах от Казани он встретил русскую пехоту, медленно отступавшую от города, и благополучно с ней соединился. Там же, на правом берегу Свияги, 15 августа 1524 года на отступающих россиян навалилось всё казанское войско. В открытом бою степная конница, да к тому же ещё не имевшая над русскими численного перевеса, была московитам не страшна. Расстреляв атакующих всадников прицельным огнем артиллерии и положив на месте несколько тысяч человек, россияне довольно быстро разгромили казанское ополчение и загнали его обратно в город. После этого воеводы, вместо того, чтобы попытаться на плечах деморализованного противника ворваться в осажденную Казань, вновь закрепились в виду крепости, и встали в нерешительности, не зная, что им предпринять дальше.
     Развеять сомнения русского командования взялись сами казанцы, предложившие Бельскому мирные переговоры и вроде бы даже подкрепившие свое предложение «богатыми дарами» лично ему и его воеводам, после чего князь счел свою миссию исполненной. Получив с казанских властей обещание отправить в Москву челобитчиков с тем, чтобы подписать мирный договор по воле великого князя, русское войско свернуло лагерь и ушло домой, потеряв от болезней и голода людей больше даже, чем от вражеских стрел и сабель.
     Плодами очередного безрезультатного, но разорительного нашествия полчищ бородатых ратников из дремучих русских лесов на Казань не замедлили воспользоваться вездесущие ногаи, забывшие на миг о своих дрязгах и внезапно нахлынувшие с юга на Казанское Ханство сразу после того, как его территорию покинули великокняжеские полки. Из беззащитной ныне Казанской Земли ногаи вынесли всё, что до них не смогли или не успели утащить русские.
     Бесславный и безрезультатный поход русских полков к Казани, закончившийся для Москвы огромными материальными и людскими потерями, привел Василия III в бешенство. Особенно неописуемым оно стало после того, как прибывшие в Москву в ноябре 1524 года казанские послы отказались от всех своих обещаний, которые они успели надавать русским воеводам, пока те топтались у стен их столицы. Послы "биша челом от всей земли Казаньской за свою вину и о цари Сафа Кирее". Опасность новых войн с Москвой и ногайцами заставляли казанскую знать искать примирения. Василий III со своей стороны тоже уже осознал, что взятие Казани ему пока не по силам. Засуха и голод, накрывшие Московскую Русь в том же году, продолжению войны так же не способствовали никоим образом. На целых две недели все княжество было затянуто густым дымом, и «мгла бысть велика», как записал потом летописец, - видимо горели леса. Вот почему русская сторона не стала настаивать на царстве Шах-Али и примирилась с утверждением в Казани Сафа-Гирея. «Шило» осталось торчать в том же месте где оно и торчало все это время. Ивана Бельского от обвинений в измене и тяжкого наказания спасло лишь заступничество митрополита.
     События последних лет окончательно истощили государеву казну, и Василий, не имея возможности пойти по стопам отца и немедленно наслать на Казань другую армию с другими воеводами во главе, нанес соседям удар иного рода. В 1525 году в результате переговоров князя В.Д. Пенкова и дьяка А.Ф. Курицына с Сафа-Гиреем, который был готов на все, лишь бы усидеть на своем троне, от хана удалось добиться согласия на перенос главной ярмарки Поволжья из Казани в Нижний Новгород. В результате Казань потеряла свое экономическое значение на великом волжском торговом пути. Это, в конечном счете, и предопределило окончательное ее включение в состав Русского государства. Обороты казанской торговли резко пошли вниз, восточные купцы, приезжавшие туда в основном за русскими мехами и солью, начали потихоньку перебираться к Нижнему Новгороду, и Арская Ярмарка уступила место знаменитой Макарьевской Ярмарке, ставшей позже одной из крупнейших в Европе.
    
     15. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ. 12 мая 1525 года в Москве был неожиданно арестован и заключен под стражу новгород-северский князь Василий Шемякин, чей удел уже фактически был присоединен к великому княжению. У его княгини, тоже доставленной в Москву, были отняты все боярыни, составлявшие её двор. Дело «Шемячича» считалось тогда делом крупным, и московская знать разделилась на две партии: на тех, кто «за», и на тех, кто против него. Многие считали, что «последнего удельного князя на Руси» забрали по надуманному обвинению. Впрочем, и к гадалке не нужно было ходить, чтобы понять – Василий был «виновен» уже хотя бы тем, что он был удельным князем и у него был удел, а в Московской Руси не могло быть земель Москве не принадлежащих. Шемякина без особых разбирательств бросили в темницу, где он через какое-то время умер. После этого собственные уделы остались лишь у родных братьев Василия III, Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого.
     Вообще, с всякими там удельными князьями и великими боярами Василий III никогда не церемонился, и в этом ему удалось превзойти даже своего грозного отца. Иван Великий хотя бы иногда, но советы бояр выслушивал, а бывало и допускал с их стороны возражения по поводу того или иного своего решения. Василий возражений не терпел вовсе, с чьей бы стороны они не исходили. Доверенными советниками у него были люди по большей части незнатного происхождения, живущие только за счет его милостей и потому преданные ему по-собачьи, - то были два или три дьяка и дворецкий Поджогин. Все решения принимались в этом узком кругу, а на рассмотрение Боярской Думы их выносили лишь для формального утверждения. Любое противодействие или недовольство со стороны «лучших людей» каралось беспощадно. Князь Василий Холмский за свое «высокоумие» попал в темницу, любимчик Ивана III, боярин Берсень-Беклемишев лишился головы за публичное осуждение образа жизни, который вел великий князь, а дьяк Федор Жареный за «неподобные и лживые слова» остался без языка. Единственным человеком, чьим мнением при царском дворе ещё пока интересовались, был митрополит, но и он старался лишний раз царю не перечить.
     Не церемонился Василий III и с членами своей семьи, особенно если они не могли быть ему чем-то полезны или просто мешались под ногами. Крепче всех досталось великой княгине Соломонии. Василию было уже 46 лет, но он по-прежнему не имел наследников: Соломония была бесплодной. Тщетно употребляла она все средства, которые предписывались ей знахарями и знахарками того времени, но ни что не помогало, даже колдовство. Вечно так не могло продолжаться. Как это часто и бывает в таких житейских ситуациях, нет детей – нет и любви мужа. Василий с плачем говорил боярам: "Кому по мне царствовать на Русской земле и во всех городах моих и пределах? Братьям передать? Но они и своих уделов устроить не умеют". На это бояре отвечали лишь то, что великий князь хотел от них услышать: "Неплодную смоковницу посекают и изметают из винограда". Митрополит Даниил тоже не захотел возражать государю или решил, что стране, действительно нужен наследник, и одобрил развод. Неожиданное сопротивление Василий встретил лишь со стороны инока Вассиана Косого и уже ставшего известным на Руси Максима Грека. Оба они заявили, что в случае развода государь своим примером наведет на соблазн своих подданных.
     Максим Грек, действительно, деятельность по просвещению своих новых сограждан развил бурную. Говорить Максим не боялся, а говорил он вещи по большей части нелицеприятные. Он твердо встал на сторону Нила Сорского и его старцев «нестяжателей», которые осуждая, недостатки внутренней и внешней политики России, критиковали образ жизни русского духовенства, эксплуатацию земледельцев и систему поддержки местных властей за счет «дойки» крестьян. Это сделало его одним из худших врагов «иосифлян», которые поддерживали право монастырей иметь землю. Тесные, почти дружеские отношения Максима Грека с Вассианом Патрикеевым, Иваном Берсень-Беклемишевым и турецким послом Скиндером, враждебность митрополита Даниила к его особе и отрицательное отношение Грека к намерению Василия разводиться со своей женой решили его судьбу. Собор 1525 года обвинил Максима Грека в ереси, во враждебных Руси сношениях с турецким правительством, отлучил его от причастия и сослал в Иосифо-Волоцкий монастырь. Причем, условия заточения были очень суровы. А не надо, братец, власть задевать!
     Вассиана судили вместе с Греком и тоже услали в дальний монастырь на отсидку. Дескать: «Все сказал? А ты кто такой, вообще? Пошел, до свидания! Нам твоих советов и даром не нать! Мы тут и без тебя знаем, как жить по-божески».
     Несмотря на сопротивление некоторых авторитетных представителей духовенства, в ноябре 1525 года был объявлено о разводе великого князя с Соломонией. Несчастную княгиню под именем Софьи насильно постригли в Рождественском девичьем монастыре и, отстегав плетью за оказанное сопротивление, отослали в Суздальский Покровский монастырь. По стране почти сразу поползли слухи, что там у царицы родился сын Георгий – уж чем-чем, а слухами то Русь Матушка всегда была наполнена по самые края, и, бывало, верила им безоговорочно, как бы нелепо они ни не звучали; за то иногда и платила жестоко.
     В январе следующего 1526 года Василий женился на 18-летней княжне Елене Глинской, дочери умершего князя Василия Львовича, родной племяннице знаменитого князя Михаила, что по-прежнему звенел кандалами в одном из московских казематов. Новая супруга Василия во многом отличалась от тогдашних русских женщин. Елена усвоила от отца и дяди европейские понятия и обычаи и чем-то явно пленила великого князя. Желание понравиться ей было столь велико, что, как говорят, Василий III даже сбрил ради нее свою бороду, что, по тогдашним понятиям, было несовместимо не только с народными обычаями, но и с православием. Хотя… какое отношение может иметь к православию царская борода!? Уже через год молодая жена, почувствовав силу, не преминула воспользоваться своею властью над мужем и уговорила его выпустить из заточения дядю Михаила. Сразу несколько бояр, желавших видимо завоевать симпатию великой княгини, поручились за узника, обязавшись выплатить в казну 5000 рублей в случае его бегства. Но о каком бегстве могла идти речь? Кто же, скажите на милость, будучи в здравом уме, станет убегать оттуда, где правит бал родная племянница?
    
     16. КАЗАНСКОЕ ШИЛО 2. В 1525 году бывший казанский хан Саип-Гирей попытался организовать из Крыма новый поход на Москву, но из-за внутренних Гиреевых распрей этот замысел был сорван. В 1526 году уже сам великий хан Саадат-Гирей, несмотря на свои постоянные заверения о желании жить с Москвой в мире, хотел было лично возглавить поход на Русь, но из-за склоки с родным племянником Ислам-Гиреем эта его затея тоже провалилась. Ещё через год пришла очередь Ислам-Гирея, который по воле турецкого султана, сделавшего выбор не в его пользу, а в пользу его дяди, находился пока «в свободном плавании».
     В сентябре 1527 года с многотысячным войском Ислам-Гирей подошел к окскому рубежу, намереваясь переправиться через него у Рославля, дабы познакомить русских крестьян со своими собственными устремлениями и взглядами на жизнь, однако дальняя русская разведка сработала четко, и московские воеводы успели занять берег Оки войсками. На этот раз во главе русского войска встал сам царь со всеми своими воеводами. Москва, Коломна и некоторые другие города приготовились к осаде. После недолгой перестрелки через реку войска князей Одоевского и Мстиславского сами перешли Оку, разбили крымских на реке Осетре у Николы Зарайского и погнали их к Дону. Бегущих степняков секли без жалости, тех, кто не сопротивлялся, брали в плен. Среди прочих крымских воевод был захвачен и любимчик Ислам-Гирея мурза Янглич. Татары бежали, бросив добычу и весь набранный в рязанских селах полон. Позже Саадат-Гирей утверждал, что этот поход его племяш предпринял без дядиного ведома. Не исключено, что так оно и было, ибо в том же году в Москву вернулся турецкий посол Искандер, опять продекларировавший желание султана, который был сюзереном крымского хана, жить в мире с великим князем московским. Встретили посла прохладно, памятуя о старых его «заслугах» и о слухах, порочащих русского государя, что он распространял при дворе султана, однако второй раз высылать его из страны не рискнули, побоялись, что в Стамбуле этот демарш не правильно поймут.
     Прочная оборона южных русских рубежей не позволила крымским татарам предпринять какие-либо агрессивные акции и в 1528 году. Да и Литва, почуяв, что Крым дал слабину, заметно активизировалась на южном направлении. В 1528 году польско-литовское войско, черкасские и каневские казаки во главе с хмельницким старостой Ляндскоронским и Дашкевичем в очередной раз осаждали турецкий Очаков.
     В июле 1528 года крупные силы русских во главе с воеводами Горбатым, Ляцким и татарским князем Федором Даировичем начали вдруг группироваться на литовской границе у стен Торопца. Еще одно большое войско было стянуто к Вязьме. Цель этих военных приготовлений Москвы осталась невыяснена, так как до истечения срока русско-литовского перемирия было ещё около года. Переполох, поднявшийся было в Литве, вскоре улёгся, ибо русские войны в тот год так и не начали, однако напряженность в отношениях двух держав сохранялась и дальше. В июле 1529 года срок действия перемирия, заключенного Василием III с Литвой, наконец, истек. На состоявшихся в том же году переговорах при посредстве барона Герберштейна, присланного в Москву императором Карлом V, перемирие было решено продлить до 1533 года. Тогда же был подтвержден и мир со Швецией. Это позволило финским земледельцам безбоязненно селиться вдоль всей русской границы, что способствовало развитию приграничной торговли. Казалось, война отступила от русских рубежей надолго.
     Меж тем мирные переговоры с Казанью, тянувшиеся уже четвертый год, все никак не могли прийти к своему логическому завершению. Лишь в начале 1529 года казанские дипломаты пошли, наконец, на подписание мирного договора с русским правительством. Клятвенная грамота Сафа-Гирея была доставлена в Москву, и в том же 1529 году князь Иван Фёдорович Палицкий Щереда повез ответную грамоту Василия III в Казань. Добравшись до Нижнего Новгорода, он вдруг узнал, что по прихоти казанского Гирея все плоды четырехлетнего дипломатического торга пошли прахом. Русского посла в Казани, Андрея Пильемова, Сафа-Гирей «обесчестил» и выгнал из города, благо, что не убил. Что было причиной столь резкого поворота, Палицкий не знал, но решил цареву клятвенную грамоту в Казань не возить, и из Нижнего возвратился в Москву.
     В апреле 1530 года начался третий большой поход войск Василия III на Казань. И на этот раз царь личного участия в походе не принял. Можно смело утверждать, что именно это обстоятельство в конечном итоге и предопределило неудачный исход этой в целом-то удачной экспедиции. На Казань посланы были две рати: судовую рать возглавили князя Вельский и Горбатый, пришедший с войсками из Новгорода, конницу доверили князю Михаилу Глинскому.
     Ни Турция, ни Крым, всё ещё занятый своими усобицами, помощи Казани вновь не оказали. Впрочем, некоторые экстренные меры по укреплению обороны столицы ханства были предприняты самими казанцами. Со всей округи к городу начали стягиваться тысячи черемисских всадников, около реки Булак под Казанью был спешно сооружен деревянный острог, окруженный рвами и, видимо, снабженный артиллерией, кроме того, на помощь соседям пришел отряд астраханского князя Агыша, и примчался отряд ногайцев, присланный мурзой Мамаем.
     Русскую конницу черемисы и татары начали атаковать ещё на марше, однако все их наскоки были отбыты. 10 - 12 июля близ Казани на луговой стороне Волги конница Глинского встретилась с пехотой, после чего начались ежедневные кровопролитные бои. В ночь на 14 июля передовой полк конного корпуса князя Овчины Оболенского с ходу овладел Булакским острогом и принялся резать сонных казанцев, которые начали метаться в панике по лагерю, не зная, куда им бежать. В ходе ночного боя-избиения русские истребили несколько тысяч человек, в числе прочих зарубив с десяток воевод и главнокомандующего казанскими войсками мурзу Аталыка, прославившегося успешной обороной Казани в 1524 году. Не видя возможности и дальше оборонять город, Сафа-Гирей, бросил своих подданных на произвол судьбы, бежал в Арский городок, а оттуда ускакал в Астрахань. По пятам перепуганного Гирея погнался отряд Ивана Телепнева-Оболенского. Три часа после того в Казани царила всеобщая растерянность, и городские ворота были распахнуты настежь – приходи и бери. Однако воеводы Михаил Глинский и Иван Федорович Вельский, как это уже стало почти нормой в русской армии, перессорились друг с другом, решая, кому из них надлежит первому войти в поверженный город. Воспользовавшись их бездействием, черемисы одной отчаянной атакой захватили русское передвижное укрепление «гуляй-город» и уволокли оттуда 70 пищалей. В бою погибли видные воеводы: князь Федор Васильевич Лопата Оболенский, князь Дорогобужский и еще несколько военачальников. Только после этой потери Вельский приступил, наконец, к интенсивному обстрелу города из осадных орудий. Однако крепостные ворота к тому времени были уже закрыты, и взять Казань не удалось. Простояв под ее стенами ещё 20 дней, московское войско повернуло назад. Отсутствие в армии единого командования вновь сыграло с русскими злую шутку. Про Вельского потом говорили, что его подкупили татары, потому он и снял осаду, но это – всего лишь слухи.
     В который уже раз русских победила не вражеская армия, а гордыня, обуявшая их воевод. Царь был взбешен. Виновные воеводы, все, кроме Михаила Глинского, были арестованы, причем Вельский сидел на цепи вплоть до самой смерти Василия III. И ему ещё повезло, что митрополит уговорил государя никого не казнить. Впрочем, положительных результатов в отношениях с Казанским Ханством Москве все же удалось достичь: сами казанцы, в этот раз удержавшие город лишь каким-то чудом, опасаясь нового пришествия русских, осенью того же 1530 года прислали в Москву посольство, дабы принять присягу на верность великому князю. Оставив при себе казанских послов, Василий снарядил к хану собственного гонца с присяжной грамотой и с требованием вернуть пленных и пушки. Гонец назад не вернулся, а Сафа-Гирей вновь начал торговаться. Тогда прорусски настроенная часть казанской знати, и все те, кто просто опасался нового разорения, решили пойти на существенные уступки Москве, сместив неугодного русским и крайне заносчивого Сафа-Гирея. Единственное, о чем они просили, это чтобы Василий III не настаивал на возвращении Шах-Али из-за крайней непопулярности последнего в Казани. Вскоре компромисс был найден. Сафа-Гирей в результате переворота был свергнут и выслан в Ногайскую степь, а на его трон сел 15-летний Яналей, племянник хана Большой Орды Ахмата, до того княживший в Мещерском городке. Казанские послы дали "записи шертные" в верности Москве, и отношения с Казанью на какое-то время стабилизировались.
     Шах-Али, вновь оставшийся не у дел, пытался было возражать и даже начал в отчаянии пересылаться о чем-то с ногаями и астраханцами, но его, чтобы, значит, воду не мутил и рыбу не распугивал, скрутили и услали на отсидку в Белоозеро.
    
     17. ПОСЛЕДНИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ. Великая княгиня Елена Глинская все более и более овладевала своим супругом; однако время шло, а мечта Василия иметь наследника так и оставалась мечтой. Возникло, даже, опасение, что Елена окажется такой же бесплодной, как и Соломония. Великий князь вместе с женой совершал паломничества по разным русским монастырям, во всех церквях молились о чадородии Василия, но ничего не помогало. Прошло четыре с половиной года, пока, наконец, не свершилось! В ночь на 25 августа 1530 года в Москве от страшного удара грома содрогнулась земля, а молния на короткий миг озарила мертвенно белым светом хоромы царского дворца. Именно так по преданию Природа отреагировала на рождение наследника русского престола Иоанна. Да и как иначе мог появиться на свет царь всея Руси Иван Грозный. Василий был счастлив. А ещё через год и несколько месяцев у великого князя родился второй сын, Юрий. Правда Юрий у царственной четы «получился» не очень – он был глухонемым от рождения и «умом был прост». Тем не менее, Василий III не унывал, у него, наконец, появилась полноценная семья. Личная жизнь великого князя начала налаживаться. При этом сразу следует оговориться: упорные слухи о том, что бесплодным якобы был сам Василий, а вовсе не его жены, а следовательно, и Иван Грозный был царю не родным сыном, современными исследователями - теми, что специализируются не на письменных источниках, а на человеческих останках - опровергаются.
     В 1531 году Максим Грек, все ещё не прощенный государем за дерзкие речи, да к тому же заподозренный в слишком тесных контактах с турецким послом Искандером, был вторично вызван на Собор, где ему предъявили новые обвинения, в частности в «порче» богослужебных книг. Максима сослали в Тверской Отроч монастырь под надзор Тверского епископа Акакия, который весьма уважая своего узника, предоставил ему возможность читать и писать, но 10 лет не допускал до причастия Святых Тайн.
     На Южных рубежах было пока спокойно. Крымские татары вновь воевали с Литвой и на Русь не совались. Лишь в феврале 1531 года Бурчак-царевич с пятитысячным войском, двинулся к Стародубу, но, видимо, узнав о том, что город к обороне готов, неожиданно изменил направление своего удара и, прежде чем, русские воеводы сумели выяснить, куда подевался этот бандит, успел разграбить одоевские и тульские предместья, спалив тульский посад.
     В том же году манси, видимо, выполняя союзнический долг перед казанским ханом Сафа-Гиреем, и ещё не ведая о его свержении, приходили из Югры к Чердыни, но город взять не смогли и ограничились разграблением окрестностей. Это впрочем, не сумело подорвать авторитет великого князя в Сибири. Василий III по-прежнему считался «великим князем Югорским» и меховую дань из-за Урала получал исправно.
     В 1531 году крымский хан Саадат-Гирей вновь переключился на Литву и совершил нападение на Черкассы. Дашкевич оборонял черкасский замок яростно: отстреливался, делал вылазки, резался с татарами на валах и стенах и заставил-таки орду отступить.
     Москва понимая, что её отношения с Крымом и Казанью ещё не скоро станут добрососедскими, если вообще когда-нибудь таковыми будут, продолжала укреплять свои южные и восточные рубежи, и одновременно гнала купеческие караваны далеко на восток. К этому времени в Москве уже успели побывать послы из Грузии, Ширвана и Хорасана, а в сентябре 1532 года в дипломатической жизни Русского государства произошло весьма важное событие: из далекой Индии в Москву прибыл посол основателя империи Великих Моголов Бабура. Индиец привез грамоту, в которой Бабур предлагал московскому государю установить торговые и дипломатические отношения между двумя странами. Посол и сам ещё не знал, что его господин Бабур умер ещё в 1530 году, за два года до прибытия посольского каравана в русскую столицу. Василий III этого, впрочем, тоже ещё не знал. С почетом встретив индийскую миссию, он выразил готовность установить торговые отношения с Бабуром, но назвать его в письме "братом" не рискнул, так как не знал точного положения дел в далекой Индии и засомневался в законности титула «великого монгола». Ну, очень гордые они были - эти первые московские самодержцы! Даже поручкаться соглашались далеко не со всяким, а лишь с равными себе, причем, сами же и решали, кто им ровня, а кто – так… «бабур» какой-то. Из-за смерти последнего и дальности расстояний визит этот прямых последствий не имел, но то был один из первых русско-индийских контактов на столь высоком уровне.
     А вот в Крыму русским дипломатам делать было в принципе нечего. Там дипломаты не требовались, туда нужно было слать сундуки с золотом или конницу с саблями, другого языка там не понимали. В 1532 году крымский хан Саадат-Гирей вновь собирался на Русь, но разведка ему донесла, что русские к встрече готовы, и ждут его на Оке. Саадат, любивший ходить в гости без приглашения, исключительно экспромтом, тут же передумал тащиться в этакую даль, да ещё для того, чтобы получить там на орехи.
     К 1532 году русским дипломатам удалось возобновить отношения с Молдавией и заключить с ней договор, носивший явную антилитовскую направленность; временно к этому союзу удалось привлечь и Саадат-Гирея. Летом того же года Сигизмунд начал получать тревожные вести о сосредоточении русских полков возле Чернигова. Королю доносили даже, что якобы Василий III велел войскам заготавливать строевой лес, дабы выстроить себе замок в семи милях от Киева на Десне на горе Остры. Сообщали также точную дату нападения московитов на литовскую украину – 26 ноября. Король велел максимально усилить оборону Киева, но нападения так и не последовало. Очевидно, к этому моменту Саадат-Гирей уже успел охладеть к тройственному союзу против Литвы, и Москва решила не рисковать, опасаясь получить удар в спину от своего «союзника». Новая большая война с Литвой так и не началась, но «малая война» — пограничные стычки, наезды и разбои — велась непрестанно. Основными районами столкновения территориальных притязаний двух соседних держав оказались великолуцкий рубеж и северская «украина». На фоне всех этих событий литовская сторона, конечно же, не могла питать особых иллюзий относительно прочности перемирия с Москвой, прекрасно понимая, что теперь Василию нужен Киев. Только неясность в отношениях с Крымом пока удерживала царя от разрыва отношений с Литвой и от возобновления военных действий. Между тем король всячески старался сохранить драгоценное перемирие: в июле того же года, узнав о задержании сандомирским воеводой московских купцов шедших караваном в Турцию, он послал ему приказ немедленно освободить московитов и оправдаться перед ними тем, что воевода ещё якобы не знал условий перемирия заключенного с великим князем московским.
     В 1532 году произошли перемены в Крыму. Саадат-Гирей свое все же получил: по приказу из Стамбула он был свергнут, а власть на полуострове поделили вернувшийся из Турции Саип-Гирей, который стал ханом, и Ислам-Гирей, официально объявленный его наследником. Действия крымцев немедленно активизировались на всех направлениях. Их походы за чужим барахлом и живым товаром вновь приняли масштабный характер.
     В 1533 году Дашкевич, уставший уже отбиваться от крымских разбойничих шаек, представил на Пиотроковском сейме специальный проект защиты границ Литвы от татарских вторжений, в котором предлагал соорудить на одном из днепровских островов крепость с отрядом в 2 тысячи казаков, который бы препятствовал переправам татар через Днепр. Проект был одобрен, но не осуществлен – паны не нашли денег.
     В июне 1533 года бывший казанский хан Сафа-Гирей и соправитель нынешнего крымского хана Ислам-Гирей изгоном ворвались на Русь и обложили Рязань. Татары выжгли рязанские посады, разорили селения земледельцев, нахватали пленных. 15 августа Василий III выехал в Коломну, а русские войска привычно перекрыли окский рубеж. Гонцы от князя Андрея Ростовского, сидевшего в Рязани воеводой, сообщили государю, что гарнизон держится крепко и город сдан не будет. За Оку тут же снарядили конный корпус князя Дмитрия Палецкого с приказом взять языка. Возле Зарайска Палецкий неожиданно для себя наткнулся на целую толпу крымцев, промышлявших в окрестных селах, покрошил их в оливье и «языков» в русский лагерь пригнал несколько сотен. Другой загонный отряд, составленный из московских дворян, под командой князя Оболенского Телепнева-Овчины, настиг крымский арьергард на берегу Осетра, потопил его в реке и, преследуя врага, сгоряча нарвался на главные силы Сафа-Гирея. Уходить московитам пришлось с боями, но, слава Богу, вырвались. Ввиду приближения русского войска ханы поспешили убраться восвояси, желая уберечь добычу и полон. После этого набега многолюдные рязанские села вновь опустели.
     Отразив набег крымской братвы, Василий III осенью того же года отправился на охоту и внезапно весьма серьезно занемог. Когда он ехал от Троицкого монастыря в Волок Ламский, на левом бедре, на самом сгибе, у него показалась багровая болячка размером с булавочную головку. После этого великий князь начал быстро слабеть, и когда приехал в Волоколамск был уже совсем плох. Врачи принялись лечить Василия, но ему ничего не помогало. Когда из болячки вытек целый таз гноя и вышел стержень, великому князю стало немного легче. С Волока он отправился в Иосифе-Волоколамский монастырь, но улучшение оказалось недолгим. В конце ноября государь уже совсем обессиленный приехал в подмосковное село Воробьево, в свой загородный дворец. Лекарь Глинского Николай, осмотрев больного, сказал, что осталось лишь уповать на Бога.
     Поняв, что смерть близка, царь написал завещание и благословил своего сына Ивана на великое княжение. Сначала он отказывался встречаться с сыновьями, опасаясь, что его немощный вид напугает мальчиков, но затем все же поддался на уговоры придворных, разрешил привести к нему детей и лично благословив Ивана с Юрием. Там же в Воробьеве митрополит привел к присяге родных братьев умирающего государя, Андрея Старицкого и Юрия Дмитровского, обязавшихся признать царем своего малолетнего племянника Ивана Васильевича. В последних предсмертных распоряжениях великий князь, обращаясь к боярам и братьям, просил их, кроме всего прочего, не обижать князя Михаила Глинского, как родственника его жены, и принимать его за своего, а не за пришельца. Глинского он назначил в советники к Елене и наказал ему, чтобы за великую княгиню и сыновей его он «кровь свою пролиял и тело своё на раздробление дал».
     Умирал Василий III долго и мучительно. Скончался великий князь 3 декабря 1533 года в возрасте 54 лет и был погребен в Москве, в Архангельском соборе. Его старшему сыну и наследнику, Ивану, едва минуло три года.
     Иоанн IV Васильевич - еще не Грозный, но уже государь! Государь почти с рождения, да ещё по Божьей воле! Интересно, что вырастет из этого мальчугана?
    


    

    

Тематика: Историческое


20/ 10/ 12 п. Антропово Костромской

© Copyright: Дмитрий Вавилов, 2012

  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

31.10.2012 09:29:20    В Муст Отправить личное сообщение    
Сделан больший акцент на самобытное авторское вИдение и интерпретацию исторических событий.
A увлекательность и живой, образный стиль изложения вполне сохранились.
Всегда с нетерпением ожидаю продолжения Вашей работы, Дмитрий.
     
 

04.12.2012 14:57:24    Дмитрий Вавилов Отправить личное сообщение    
Спасибо Вам, Дружище, за добрые слова! Извините, что откликнулся не сразу. У меня почему-то не высветилось в почте, что есть комментарии. Только сегодня заметил. Сейчас пишу вторую часть - "Иваново Детство". Думаю в новогодние праздники закончу.
       

04.12.2012 14:59:05    Дмитрий Вавилов Отправить личное сообщение    
Спасибо Вам, Анна, за Ваш отзыв! Тоже извиняюсь за поздний ответ и все по той же причине. Я что-то перестал получать от "клубочка" уведомления и рассылки((
       

03.11.2012 22:18:24    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    
Предыдущий коммент. мой
     
 

Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Московские Самодержцы. I часть.

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru