Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Станислав Новиков - Невостребованная милость
Станислав Новиков

Невостребованная милость

    Сытое лицо главного редактора, как всегда, снисходительное и слегка презрительное. А вот глаза умные. Мне всегда казалось диким сочетание бездушности и ума. Вот мудрость от «умности» чем отличается? Именно – мудрость не бывает пошлой, злой, мерзкой. Зато бывает глупой… Такие вот парадоксы. Ну, а наш Виктор Андреевич, он умный. Был бы хорошим человеком, вполне сошел бы за мудрого.
    – Игорь, я, кажется, понял твою мысль, – Виктор Андреевич глубоко затянулся сигаретой, не сводя своих умных глаз с меня. – Ты у нас уже сколько трудишься?
    – Без малого полтора года, Виктор Андреевич.
    Босс затянулся, сохраняя невозмутимое лицо. Затем подался вперед, потянувшись к пепельнице затушить сигарету, и продолжил.
    – Я оказал тебе высокое доверие, пригласив тебя в штат. Недоучившегося художника, простого рабочего сталелитейного комбината. Но ты отказался. Тебе было свободнее и вольготнее оставаться внештатным корреспондентом. Это вопиюще, но я пошел тебе на встречу. Гонорары тебе оплачиваются, как штатному журналисту. А теперь скажи мне, Игорь, разве я не заслужил твоей благодарности?
    – Виктор Андреевич, «заслужил» – это не совсем то слово, которое уместно. Вы ведь оказывали мне содействие со своим интересом, так что здесь мы примерно квиты. Вы получали хороший материал, у вас росли всяческие рейтинги и тиражи. Но я не об этом. Вы действительно приняли большое участие в моей жизни, я искренне благодарен вам. Но то, о чем вы сейчас просите, это выше меня, и я не понимаю, почему вам так принципиально, чтобы именно я писал этот материал.
    – В нашей редакции нет ни одного человека, знакомого с православной церковью изнутри. Ты единственный из журналистов, служащих в церкви.
    – Это не служба, Виктор Андреевич, это послушание. Я всего лишь пишу иконы и читаю на клиросе.
    – Я именно об этом и говорю. Тебе знакомы нюансы, ты знаешь структуру церкви, и ты лично знаком с персоналиями. Я убежден, что ты и сам негативно относишься к этому зарвавшемуся и обнаглевшему священнику. Твоя обязанность, как журналиста – выполнить распоряжение твоего начальства. Твой долг верующего человека – реагировать на бесчинства, творимые вашими батюшками.
    – Это все глубоко личное, почти интимное, понимаете? Мое отношение к данному священнику – моя личная проблема, с которой я пытаюсь управиться, как член церкви. Я просто не имею права на то, что вы требуете от меня. И я искренне против такой статьи, кто бы её ни писал. Но это не мое дело, и я не пытаюсь препятствовать вам, не переубеждаю других журналистов. Требовать же от меня лично выступить против церкви... Виктор Андреевич, ну хотите, я теперь рекламный материал буду готовить? Ну, что хотите, только не это.
    – Я даю тебе последний шанс. Сам не понимаю, чего я с тобой нянчусь. Пиши материал под псевдонимом. Я лично обещаю тебе, что никогда и никто не узнает истинного автора.
    – Виктор Андреевич. Я не буду писать эту статью.
    Редактор вытянул губы в трубочку, откинулся в кресле и посмотрел на меня с уже не скрываемым отвращением.
    – Что же, Игорь. Для меня принципиально твое подчинение. Неважно по какому вопросу. Ты его не проявляешь. В общем, поступим таким образом. Или завтра корректоры обрабатывают твой материал об этом паршивце, или твой стол становится свободным. Обсуждение окончено.
    Я ожидал, что дело может так кончиться, и все же был в смятении и расстроен. Выбор, который предоставил мне редактор, это вовсе не выбор. Что же, я славно потрудился на поприще журналистики, но все кончилось. Я встал.
    – Мне искренне жаль, Виктор Андреевич. До свидания.
    Вещей было немного, все влезло в мой старый потертый рюкзак, с которым я не расставался. Прощаться я ни с кем не стал и поскорее, пока в редакции не прознали про то, что меня выперли, улизнул на улицу.
    Оглядевшись, и не увидев своей псины, я протяжно свистнул особым свистом. Через пять секунд из-за угла вылетела Люська. Увидев меня, она прибавила ходу. Вытянувшись в стрелу, прижав уши, она летела ко мне, и ее задорная, веселая морда светилась радостью. Я покрепче расставил ноги и безропотно принял восторженный тычок передними лапами в грудь, от которого ощутимо пошатнулся. Счастливая собака прыгала передо мной. Я трепал ее и ласкал, затем сграбастал и прижал к груди. Псина прижалась ко мне, стоя на задних лапах совершенно счастливая, и притихла. Затем, уже спокойнее отстранилась и вопросительно вгляделась, дескать, ты покурить вышел, или пойдем гулять?
    – Ликуй, непоседа моя приставучая. Идем гулять.
    Люська удовлетворенно взвизгнула, высоко подпрыгнула и бросилась, как всегда, не в ту сторону. Я тихо свистнул и пошел в нужном направлении. Сзади раздался скрежет когтей об асфальт (это псина резко затормозила), и возмущенный топот лап. Нахально толкнув меня боком, она заняла свое место впереди и затрусила с важным видом.
    Толпа людей. Какая-то бесконечная череда микровстреч. Иногда столкнешься с кем-то глазами, и взгляды задержатся на мгновение. И, словно откровение: вдруг познаешь из этих глаз, что вот этому человеку сейчас больно, а этой девушке легко, у этой женщины тяжелая дума, у того парнишки волнение. Шаг, еще шаг, и человек ушел, пропал навсегда из твоей жизни.
    Прохожие вздрогнули от свирепого лая. Люська, вздыбив шерсть, подогнув лапы и оскалив морду, медленно надвигалась на побелевшую от ужаса девушку, прижимающую к груди что-то завернутое в платок.
    – Люська, ну-ка, фу!!! – мое рявканье еще сильнее напугало публику. – Фу, я сказал! Быстро ко мне!
    Псина замерла, но не сводила глаз со свертка и продолжала свирепо скалиться и глухо рычать. Вот, ведь… Наверняка там котёнок. Я в два прыжка настиг агрессора и ухватил собаку за ошейник. Ну, смотрите, какая воспитанная. Люська преобразилась. Шерсть улеглась, оскал исчез. Она чинно села и спокойно принялась разглядывать девушку, вполне себе дружелюбно и с любопытством.
    – Простите нас, ради Бога. У вас там, наверное, кошечка, а у нас с ними давние счеты, просто таки классовая, неистребимая ненависть. Но кошки сами виноваты, две соседские особи испортили нам все щенячество…
    – На поводке надо таких злобных собак водить. И в наморднике, – девушка была смертельно напугана, практически заикалась, что совсем не удивительно, когда на тебя со свирепым рычанием надвигается крупная немецкая овчарка с горящими глазами. – И у меня там не кошка, а наоборот.
    Я изумленно уставился на девушку. Интересно, наоборот кошки это как? Женщина, до мозга костей – женщина. Удивительное сочетание внешнего совершенства и алогичности, на уровне слабоумия. Господи, ведь бывает такая красота. Просто дух захватывает. По лицу девушки не ровными пятнами стал проявляться румянец и вот она уже пунцовая.
    – Ой, я имею в виду, у меня там крыса.
    – Это тоже наша исконная добыча, мы их десятками душим. Но, простите, вам это, похоже, неприятно слышать.
    – Да идите вы со своей Люськой! – девушка уже оправилась, лицо ее стало гневным и возмущенным. Куда девалась красота? Теперь дамочка была отталкивающей и неприятной. Она решительно, но бочком отодвинулась от нас и, развернувшись, зацокала каблуками.
    Я с укоризной взглянул на собаку. Та прижала уши и опустила башку: «Вот дура ты, баба, я ведь взаправду тебя сейчас на поводок возьму». Я с сожалением смотрел на собаку. Для нее поводок – это такая каторга. Но ведь, действительно, в ряде случаев, она не может справиться с эмоциями, и способна напугать людей. Не объяснишь ведь никому, что она в жизни не тронет человека. Ладно, до первого проступка. Сделав металлическим голосом внушение, от которого псина съежилась, мы пошли дальше.
    Моя собака, пожалуй… Пожалуй, она все что есть у меня в жизни. Церковь и Люська, вот и все. Я часто думаю, почему она такая особенная. Может, потому, что я не дрессировал ее, а воспитывал. Хотя, думаю, моей заслуги в тут нет. Ее послал мне Бог, чтобы спасти меня. Я тогда пил. Уже почти три недели беспробудного пьянства.
    И это был уже далеко не первый запой. Я вообще в то время не жил, а доживал. Все сошлось тогда. Я уволился с очередной работы. В клочки разорванная жизнь, приличная сумма денег в кармане и масса свободного времени. Ну и понеслась. Всякое было: рестораны, клубы, девки. Какие-то незнакомые квартиры, в которых просыпаешься; незнакомые люди, которых находишь у себя утром. И не помогает ничего, всякий раз слезы и твердая решимость достать где-нибудь пистолет, чтоб пустить себе пулю в висок. В общем, уже совсем невмоготу стало с людьми общаться. Всех выгнал, заперся дома и продолжил в одиночку. Раз в два-три дня выбирался в магазин, затаривался пойлом и продолжал. Наливался то злобой и ненавистью, то слезами и соплями. Наконец, пришло спасительное отупение. В одно мгновение пришел в себя уже перерожденным. Больно больше не было. Было пусто и от этого было очень хорошо. Умилился своему скотскому состоянию, с трудом нашел пару чистых носков, одну чистую, но мятую рубашку, и пошел гулять. Было часов шесть субботнего вечера. До сих пор не пойму, как меня не забрали в отделение, такой у меня видок был… Набрел на летнюю кафешку в зеленой зоне, чуть ли не в чистом поле. Народу мало, вокруг трава-мурава, деревья стеной, домов не видно, красота… Сижу, тяну вино. По сторонам глазею. Тут и нарисовалась в моей жизни эта псина.
    Прервав мои воспоминания, Люська с шумом продралась сквозь декоративный кустарник и выскочила на тротуар. Весело мотая башкой, подбежала ко мне. Из пасти торчала любимая игрушка – старый башмак. И где она их постоянно находит? Ведь почти на каждой прогулке. Глухо зарычав, она с вызовом подбежала ко мне: «Попробуй отобрать, слабак». Но я был не в настроении и взмахом руки дал понять, что играть мы не будем. Неодобрительно выплюнув находку, недовольная псина потрусила вперед, намеренно толкнув меня. Крупное, сильное тело и слегка косолапая трусца.
    А тогда это был собачий скелет, обтянутый шкурой. Щенок месяцев четырех-пяти. Худющая, как смерть псинка. От гноящихся глаз тянутся два засохших ручейка. Попка перепачкана пометом с примесью крови. Она была до такой степени грязнущая, что показалась мне серой. Уже потом, когда я отмыл и отскреб ее, понял, что она угольно черная. В общем, по всему было видно, что этот щенок доживает последние дни. Но поведение маленькой собаки не соответствовало состоянию. Она слонялась между столиками с видом шпаны. На изможденной мордахе висело выражение интереса к окружающей действительности и работа мысли. Вот она тоненько облаяла воробья-конкурента. Вот нелепыми, атакующими прыжками напугала голубя. Притаилась в засаде на выкинутую газету, шелестевшую на ветру. Заискивающе покрутилась перед парочкой, вкушавшей шашлык. Остановилась у моего столика. Мы смотрели друг на друга с минуту, не меньше Я до сих пор помню выражение ее глаз. Теряющий человеческий облик, пропитый мужик и теряющий жизнь, но сохраняющий дух щенок. Потом Люська тяжко вздохнула, улеглась у моих ног, положила морду на лапы и мгновенно заснула. Когда я закончил и подозвал официантку, она встала, зевнула, вопросительно посмотрела на меня и, по щенячьи завалилась на попку, ожидая развития событий. Я пошел домой, а щенок деловито потрусил мне вслед. Иногда она отставала, заинтересованная чем-то, но потом во все лапы догоняла. Целеустремленно следовала за мной. Я зарулил в магазин, и когда выходил, с настоящим трепетом стал искать щенка глазами. Не нашел. Размышляя о этой удивительной встрече, тихонько бреду себе по тротуару. И тут, эта забияка с тоненьким рявканьем выпрыгивает на меня из палисадника. Мордаха веселая, задорная. Напугала, в общем. У подъезда она уселась и, склонив голову набок, спокойно смотрела, как я берусь за дверную ручку. Тут, как в кино, я замер, борясь с собой. Оглянулся. Сидит, головой с боку набок вертит. Уши висят, морда изучающая, спокойная. Ну, я и позвал ее.
    Придя домой, я сразу забылся мертвецким сном. А когда проснулся, меня ждал сюрприз. Мамай обзавидовался бы, так этот щенок разнес квартиру. Я покряхтел, кое-как прибрался и занялся найденышем. Когда я стал ее отмывать… Это был финиш. На ней обитала орда блох. Шерсть тусклая, очень редкая. Воспаленная, расчесанная до крови кожа свободно просматривалась везде, даже там, где шерсть самая густая. Пришлось сходить в аптеку и основательно затариться. Короче, через пару недель, после того, как я изгнал из ее несчастного тельца полчища глистов, ее было не узнать. Она превратилась в удивительно красивого, здорового щенка, потрясающего всех умом. А запой кончился в считанные два дня. И с тех пор мы вместе. А потом я познакомился с отцом Сергием и началась новая жизнь.
    После того, как я бросил академию художеств, работа в редакции была для меня единственной после иконописи отдушиной. Комбинат питал мое тело, редакция питала мой ум, а иконная мастерская питала мою душу. Теперь ум остается без пропитания. Это ничего. Хотя, конечно, безумно жаль потерять такую работу. Да и с деньгами теперь потуже будет.
    Мы пришли домой, и уставшая Люська тут же взгромоздилась в свое кресло, удовлетворенно вздохнула и мгновенно уснула. Я приготовил поесть и тоже лег. Завтра на сталелитейку, очень рано вставать. Ночью, как всегда, Люська перебралась ко мне, покрутилась, устраиваясь поудобней, и привалилась к моей спине.
    ***
    Смена прошла хорошо. Аж две печи поставили на ремонт и мы приняли только одну плавку. В бытовке по этому поводу случился целый турнир в домино. Я выхожу с проходной и озираюсь. Люськи не видно. Протяжно свищу специальным свистом. Через пару минут свищу еще раз. Вон она – летит стрелой. Всегдашний тычок в грудь, восторженные скачки. Господи, уделалась-то вся. Пыльная, в репьях, еще и клеща умудрилась подцепить. Сажусь прямо на газон и привожу ее в порядок, клещей я научился одним движением с нее снимать, а вот с репьем приходится помучиться. Дурачится, уворачивается от моих приставаний, снова и снова тычет лапой мне в лицо. Я подыгрываю, заваливаю ее на бок и крепко держу, а она с восторгом изворачивается, вырывается и рычит с показной сердитостью. Идем по улице, и сразу видно, что псина умаялась – бежит ровно, чуть впереди, никуда не сворачивает. Поэтому, когда я захожу на территорию храма, собака сама плетется в кусты и заваливается там спать.
    Я пью чай в сторожке с дедом Феодором и он, как всегда, делится новостями. В сторожку впархивает Лизонька, шестилетняя дочка Ольги, одной из наших певчих. Самый чудесный ребенок из всех, кого я знаю. Малышка одета в прекрасное белое платьице, явно для торжественных моментов в ее жизни.
    – Здрасти, дядь Игорь! Здрасти, деда Федор! А смотрите, какое у меня платье сегодня. Мы с мамой сегодня на выставку идем. Там будут бабочки живые и они прямо на людей садятся и, может, на меня они тоже сядут. Они во-о-от такие огроменные, Лизонька ладошками показывает предполагаемые размеры бабочек.
    Я с улыбкой киваю головой, а дед Феодор вполне серьезен:
    – Привет-привет, пигалица. Да, хорошо у тебя платьице, ох и нарядное. А бабочков таких не бывает, напутали тя.
    Лизонька уверяет, что бывают, с восторгом крутится перед нами, демонстрируя красоту платья во всех подробностях, с гордостью констатирует:
    – Я в нем, как леди!
    Старик отставляет чашку и манит девочку кривым, узловатым пальцем:
    – Подь-ка сюды, кроха.
    Лизонька безбоязненно, вприпрыжку бежит к деду, а тот неожиданно резко хватает ее за ухо и немилосердно выкручивает, приговаривая:
    – Это какая такая ледя? А? Што за ледя така? А? Это откель такая магия, шоб на русской земле русская девочка стала ледей? А? Я те дам, ледю!
    Старик отпускает Лизоньку, и та ревет с отчаянием, потрясенно глядя на деда:
    – Бо-о-ольно-о-о! А-а-а! Деда, ты мне ухо оторва-а-ал!
    – Ишо не оторвал покудова! Мне вот тож больно, дык я не реву!
    – А тебе чего бо-о-ольно? Я тебе ухо не драла-а-а!
    – А што ухо?! У меня душа болит, ее ты мне надрала!
    – Я не драла-а-а!
    – Драла-драла! Ты захотела леди стать и мне с того больно. Ты потом станешь хорошая, потому как я тебе для ума ухо надрал, а я-то теперича завсегда буду несчастный, мне-то не забыть, что ты ледей хотела стать.
    Старик говорил с искренней обидой. Вот уж действительно, «что старый, что малый».
    – Я не леди! – Лизонька уже не плачет, но все еще всхлипывает. Говорит теперь со смесью обиды и смущения.
    – Да? А хто ты такая есть тогда?
    – Я… Я… – Лизонька оглядывает себя в поисках ответа. Потом неуверенно поднимает глаза на старика и предлагает. – Принцесса?..
    Дед Феодор критически оглядывает ее:
    – Не, не принцесса. Принцессы такие… Томные, манерные. А ты живенькая и рева. Принцессы не ревут.
    – А кто я?! – Лизонька готова снова разреветься.
    – Ты… – старик неспешно раздумывает и, наконец, узнает Лизоньку. – Ты сударыня. О! Точно сударыня. Самая распрекрасная сударушка.
    Дед всячески нахваливает девчушку, жалеет ее ухо, одаривает пряником и, когда Лизонька убегает почти утешенная, сердито бормочет что-то про новые «позорные и страшные моды».
    Когда я вхожу в иконную мастерскую, вижу поодаль Лизоньку с мамой. Девчушка трогает свое ухо и я краем уха слышу, как она плаксиво жалуется. Ольга рассеяно отвечает: «…И правильно, что надрал. Ты старика Феодора слушай, он жизнь прожил, его все слушают, даже отец настоятель…»
    Я приступаю к работе, пишу Спаса нерукотворного. Не получается у меня этот образ. Хочу строгой мудрости вложить в Лик, а выходит гнев. Я задумываюсь и незаметно вновь проваливаюсь в воспоминания. Милая Катерина… Болит все мое существо. Ну как же так случилось?..
    За спиной покашливает иеромонах Кирилл. Он всегда заходит ко мне.
    – Что, брат, не идет?
    – Не идет, отче. Вот, все гневный у меня Господь выходит.
    Кирилл молчит. Потом тихо обличает:
    – Сам ты гневаешься, вот и Господь твой гневен.
    – Да, вроде, не гневаюсь, отче. Я принимаю все, смиряюсь. Только больно мне… Иногда… Ну, зачем Господь такое сделал со мной?.. – с этим батюшкой я могу говорить, у него тоже умерла жена. И он тоже любил ее по-настоящему…
    – Вот эта твоя боль и есть самая настоящая злость. Ты хочешь смириться, но не можешь еще. Твое смирение лишь внешнее, а внутри все горит огнем и клокочет. Все управится со временем. Уповай на Господа. Ты ищешь умного смысла в том, что Он сотворил с тобой, жаждешь познать замысел Творца и через это утешиться. Ищи не смысла, а милости в Его деяниях, её ты сможешь найти несовершенным своим человеческим существом. Когда найдешь, тогда и кончится мука твоя. Милости Божией достаточно, чтобы снести все.
    – И даже потерю всего на свете?
    – Всего на свете потерять невозможно.
    – Я потерял…
    – И теперь хочется схватить Бога за грудки и гневно вопрошать, верно? Твое мироощущение крайне душеопасно. Братолюбно советую тебе удалиться в обитель и пожить там какое-то время.
    – Это вернет мне Катерину?
    – Ты ведешь себя так, словно ты не верующий человек, уж прости за такие обвинения. Твоя Катерина в руках Милостивого Бога. И это не случайно. Ее гибель привела тебя в церковь и дала надежду тебе на спасение и на воссоединение с ней в Царстве Небесном. Как священник, как монах, я должен был бы сказать тебе о грядущем воссоединении со Христом, в котором ты обретешь все, в том числе и родную тебе душу. Но мне кажется, что для тебя это послужит меньшей радостью… И это очень страшно. Все твое горе временно, его надо просто претерпеть. Вот и потерпи. Господь спасает тебя, радуйся.
    – Это не просто. И даже… дико.
    Я в раздражении бросаю кисти и ухожу, не попрощавшись с иеромонахом. Он смотрит мне в след и я физически ощущаю от него волну сострадания. До позднего вечера брожу по улицам и Люська трусит рядом.
    
    
    
    ***
    
    Цех содрогнулся от страшного взрыва. В воздух поднялась густая пыль, видимость мгновенно исчезла. Я реально не вижу кончика собственного носа. Пол, устланный массивными чугунными плитами, задрожал под ногами. Сквозь грохот, наполнивший пространство, я различил свист летящих во все стороны предметов, удары от их столкновений. Взорвалась печь. Через секунду я услышал истошный вопль боли, сменившийся сдавленным стоном. Опомнившись, я бросился на пол и пополз в сторону крика. Пыль стала реже и я смог различать очертания предметов вокруг. Грохот затих, по всему цеху теперь разносились вой сирены и быстрый, тревожный набат сигнального колокола. Обломки перестали сыпаться, и я поднялся. Но выпрямиться побоялся, так на полусогнутых и продолжал искать того, что так страшно кричал. Из полумглы, царившей вокруг, на меня вынырнул Леха с участка ковшей. Глаза его были безумны, из ушей и носа текла кровь.
    – Бегите! Братуха, уноси ноги! Минометы! – Леха толкнув меня так, что я упал, пронесся мимо и исчез в сумраке цеха. Он прошел обе чеченские войны без единого ранения, теперь же его, похоже, изрядно контузило. Так как до этого кричал явно не он, я продолжил поиски. Вокруг царил хаос, многотонные изложницы повалились, закрыв известные мне проходы. Многие из них были только что после плавки и светились зловещим малиновым цветом. Царил привычный жар. Глаза заливал пот, голову натирала каска, тяжелая, грубая суконная роба сковывала движения. Завернув за колонну, я обнаружил кричавшего. Это был Васька. Он лежал на спине. На его совершенно черном, покрытом сажей, как у шахтера, лице жутко белели широко открытые, закатившиеся глаза. Рот был не просто открыт, а зиял окровавленными зубами и разбитыми губами. Он слабо, монотонно шевелился в каком-то ритме, снова и снова повторяя одинаковые движения руками и ногами. Я бросился к нему и с ужасом увидел страшное месиво на его животе. Это была мешанина разорванного сукна и плоти. Внутренности были перемешаны с лоскутами черной обугленной робы. Я не стал ничего делать, все, что было в моих силах, это быстрее вызвать помощь. Пыль уже совсем рассеялась, стало светло. Я ринулся в бытовку. Ворвавшись туда, увидел толпу мужиков, всюду оживленно обсуждали взрыв, нервно смеялись. Взрывалось у нас частенько, народ был привычный. Правда, такого мощного взрыва раньше не бывало.
    – Мужики, быстро медика! У третей канавы Ваську порвало, все брюхо разворотило, кишки видать. Он там конкретно Богу душу отдает, быстрее звоните, – увидев, что бригадир метнулся к телефону, я бросился обратно, и мужики гурьбой повалили за мной:
    – Носилки есть где-нибудь? Его надо вытащить поближе к выходу, а то там подходы изложницами завалило.
    Васька не двигался. Он уже умер… Мы толпой окружили его, сняв каски, стояли подле Васьки молча. Вдруг, цех едва качнулся. Потом по нему пробежала зыбь, поле зрения резко сузилось. Раздался тонкий писк, он становился все громче, пронзительней. В голове стало так больно, что я поморщился. Почувствовал, как пол уходит из-под ног. Неожиданно мне стало очень легко, я буквально воспарил. Резко, словно телевизор выключили, пропала картинка. В полной темноте, я ощутил, что падаю куда-то в бездну.
    – Э! Игорян! Ты чё?! Мужики, мать перемать, ловите его!
    
    ***
    
    – Состояние сейчас стабильно, непосредственной опасности нет, прогноз благоприятный. Но дело серьезное. Вы не знаете, у него ранее гипертония была? Нам с большим трудом удалось снизить ему давление. Цифры были запредельно высокие, критические. Еще малое время, и случился бы инсульт, или еще какое-нибудь осложнение, – незнакомый голос доносился, как сквозь вату. Ответил ему отец Сергий, и я открыл глаза.
    – Да, вроде не жаловался никогда. Хотя голова часто болела, постоянно таблетки пил. Благослови Господи вас доктор, и труд ваш. Хорошего человека спасли.
    Я с трудом разлепил губы:
    – Так, понятно, что я в больнице. Теперь ясно, что со мной. Интересно только, давно ли я здесь? И как вы, батюшка, меня разыскали? – голос был слабый, голова ватная.
    – О, чадо Господне, пришел в себя, дитятко мое. Ну, слава Богу. В больнице ты уж второй день. За Люську не переживай, я ее домой к себе забрал, воет окаянная ночами на пролет. А разыскал тебя не я, это меня разыскали твои товарищи с работы, – отец Сергий говорил радостно, но глаза его, выражая тревогу, внимательно разглядывали меня. – Ты все помнишь? У вас там рвануло. Двое представилось, двенадцать пострадавших, один из них – это ты. У тебя гипертонический криз. Доктор говорит, что теперь тебя медкомиссия забракует…
    – А еще доктор говорит, снова говорит, прошу заметить, – доктор с укоризненной многозначительностью зыркнул на батюшку, – никаких печальных известий и эмоциональных нагрузок, как, впрочем, и физических, хотя бы недельку. Покой, полный покой.
    Батюшка смущенно крякнул и виновато глянул на потолок. Затем расстроено махнул рукой
    – Простите, доктор, не подумавши я.
    – Я вас покину. Побеседуйте недолго, только с осторожностью, и прощайтесь на сегодня. Вам, Игорь, предстоит серьезное лечение. Но, сразу успокою, в стационаре вы пробудете не долго – недельки две. Дальше будете долечиваться дома. Предупреждаю сразу, это предварительный план, а фактически будет так, как у вас верующих говорится: «как Бог положит»
    Батюшка засобирался.
    – Ладненько, Игорь, пошел я. Лечись, молись и берегись. Матушка тебе вот передала – иконка целителя Пантелеймона и маслице из лампадки от Матронушки. Велела тебе поклон передать и сказать, что молится за твое здравие. От Николая Федоровича тоже поклон и, вот, ещё иконка Пантелеймона. Девчата с клироса, тоже желают тебе здравия, передают поклон и иконку Тихвинской Божьей Матери. Мужчины с клироса, все то же самое, только иконка Николаюшки-чудотворца. От Марии Сергеевны – поклон и водичка крещенская со святых мест, из Дивеево. От Лешки алтарника привет и псалтырька карманная. А это вот, от Лизоньки, рисуночек. Велено передать, что это сударыня.
    Тумбочка постепенно заполнялась иконками и пузырьками. На душе стало тепло и приятно от всех этих штучек, которые вряд ли мне помогут, но которые шлют мне сердечное тепло от хороших людей. Батюшка перекрестил меня, как всегда тщательно, и тяжело зашагал к выходу из палаты, потом обернулся, вспомнив чего-то
    – Матушка с Люськой цельными днями разговоры разговаривают. Люська ее слушает внимательно очень, матушка не нарадуется. Ходят всюду вместе. Матушка даже в храм ее берет, так та всю службу на улице ждет, не убегает никуда. Не дал Бог детей, так заместо дочки теперь псина-то твоя – он улыбнулся заговорщицки, дескать «ну, бабы-дуры» и, махнув на прощанье рукой, скрылся за дверью.
    Оставшись в одиночестве, я закрыл глаза и попытался привести свои мысли в порядок. В голове была сумятица образов и воспоминаний. Цех комбината. Циклопическое сооружение, у нас там внутри поезда ходят. На сталеразливочной канаве вечное, невыносимое пекло. Я прыгаю в пылающую жаром канаву. Роба начинает едва заметно дымиться, капли пота испаряются, не долетая до земли. Так быстро, как могу, я ломом разбиваю использованные литники, по которым всего полчаса назад текла сталь. Но я не могу закончить, ноги подгибаются, воздуха не хватает, лицо уже обожжено, я чувствую. Творю Иисусову молитву, поднимая и обрушивая лом. Но он уже слишком тяжел. Я покачнулся. Сзади меня ощутимо пинают по мягкому месту. Васька. Насмешливо улыбается. Насмешка не злая, покровительственная. Берет из моих рук лом.
    – Вали уже, салага, пока еще можешь. Наберут по объявлению, – лицо сильного человека, отца-командира. – Покури полчасика и дуй на прибыля, скоро ковш на пятую канаву подадут, а там не хватает прибылей-то.
    – Ага. Спасибо Вась, че-то мне невмоготу, после обеда.
    Вася надвигает мне каску на глаза
    – А жрать меньше надо. Я видел в столовке, как ты всего по двойной взял. Ты не в офисе работаешь, здесь чуть пережрешь, и баста, не работник. Дуй, говорю, отсель.
    На берегу реки отдыхаем бригадой на день металлурга. Все уже пьяные вдребезги, кто дерется, кто братается. Мы с Васькой трезвые, сидим в тенечке поодаль от всех.
    – Ты это, попенок, расскажи-ка мне, о чем ты там скороговоришь, в церкви-то? Красиво, спору нет, только ведь не понять ничего…
    Васька… Хороший ты был мужик. Я не заметил, как уснул. Сон поверхностный, образы хаотически смешиваются. Они наполнены болью и горем, пронизаны потерей.
    …Главный редактор сидит, откинувшись, в кресле и выглядит, как Васька при смерти: закопченный, с широко открытым ртом и закатанными глазами. Вдруг он резко выпрямляется, кричит «ба-бах!!!» и дико хохочет. Я испуганно вскакиваю, бегу из кабинета. Сзади раздается взрыв. Волна подхватывает меня, швыряет вперед. Я кубарем качусь по…
    …груде битого кирпича, вокруг дым, зарево огня. Я весь изранен. В голове лишь одна мысль: «Ее надо найти». Я понимаю, что это руины взорвавшегося жилого дома, и где-то в его недрах погребена моя жена. Я сдавленно рычу от боли, бессилия и страха за нее. Разрывая руки и ломая ногти, я разгребаю битый кирпич и все время повторяю: «Катя!.. Катенька, я найду тебя. Я найду тебя. Я обязательно тебя найду. Потерпи. Держись». Внезапно, обломки подо мной начинают проседать, сыпаться. Образуется воронка, в которую я падаю. Я проваливаюсь вниз, обрушиваюсь всем телом. Битый кирпич сыпется на меня, прыгает вокруг, колотит мое тело. Больно в тысяче мест. Прикрываясь руками, я встаю, пытаюсь осмотреться. Под ногами все качается и меня швыряет из стороны в сторону по…
    … палубе корабля. Вокруг бушует океан. Гигантские волны мерно вздымаются и обрушиваются на судно. Я на площадке перед капитанским мостиком. В рубке, за стеклом вижу отца Сергия. Лицо сосредоточено, в руках штурвал. Что-то кричит мне. Не слышу, ветер гудит. Пытаюсь прочитать по губам: «Правь к берегу!». О чем он?! Штурвал ведь у него. Кричу: «Что?» Сквозь рев бури доносится его голос «Ты знаешь где берег. Правь туда. Правь туда!». Какой, к лешему, берег?! Чтобы нас разбило о скалы? Порыв ледяного ветра. Он толкает меня в спину так, что я падаю и качусь вперед по…
    … груде льда. Меня трясет, воздух обжигает лютым морозом. Я сажусь на корточки и озираюсь. Ночь. Бескрайняя ледяная пустыня. Причудливое нагромождение торосов. Сзади раздается вой. Жуткий, парализующий. Волосы встают дыбом, тело напрягается. Медленно поворачиваюсь. Метрах в пяти от себя вижу Люську. Задрав морду к небу, по-волчьи припав на задние лапы и поджав хвост, изливает во вселенную скорбь. Ошеломляюще великую, настоящую скорбь мира. Замолкает и поворачивает ко мне голову с виновато прижатыми ушами. Поджав переднюю лапу, медленно, явно из последних сил, она начинает ковылять ко мне. Заваливается мордой вперед, падает. Слабо шевелится. Не в силах встать, тяжело вздыхает и вытягивается ко мне всем телом. Смотрит на меня виновато, обреченно. И закрывает глаза…
    
    – Ванин. Проснитесь. Вам кошмары снятся? – медестра. Симпатичная женщина лет сорока. – Вы сильно стонете. О! Еще и слезы. Думаю, вам стоит проснуться. И из-за кошмаров, и потому как пора укольчик делать..
    – А сколько времени?
    – Уже семь, сейчас придут анализы брать, потом завтрак.
    – Странно...
    – Что Вам странно, Ванин?
    – Просто я думал, что таких красивых женщин не бывает на свете. Вы прекрасны – я сражен и жажду знакомства.
    От ночного кошмара все еще больно и я стараюсь изгнать его самым верным способом, игривой болтовней. Но сердце мое разрывается на части… Брови медсестры изумленно взлетают.
    – А мне сказали, что вы чуть ли не священник, – она улыбается. – Если будете продолжать в таком духе, будет вам близкое знакомство с моим мужем.
    – Сохраняйте спокойствие. Соблюдайте медицинскую тайну. У меня бред, и я вас по судам затаскаю, если вы меня сдадите мужу. И я не священник, а то, открыв глаза, благословил бы вас и спросил бы слабым голосом: «Где моя библия?». Но вообще, упрек принят. Вы уж извините, я просто так шучу. Это у меня рефлекторно выходит, когда на сердце тяжко.
    – Ну-ну, бывает, – сестра тепло улыбнулась. – Как вы себя чувствуете?
    – Я в порядке. Болит все, но мне не привыкать. У меня жизнь насыщенная, а работа экстремальная.
    – Я вас покидаю до обеда, потом приду опять укольчик делать. С постели не вставать, кормежку вам принесут.
    Она уходит. Я попытался встать на ноги, но палата поплыла перед глазами, и я поспешно сел. Так интересно, палата одноместная, кресла, телевизор, богатые шторы. Какой-то люкс, а не палата. В больницах я бывал, но ничего подобного не имел в распоряжении. Небось завод расщедрился, все для исцеления пострадавшего… Перед тем, как вышвырнуть на улицу. Вот, зараза… Что ж творится в моей жизни? На все воля Божия… Прими, смирись, будь мудр… Все слова, понятия. Как на практике это воплотить? Обрадоваться, что все кувырком? Забить на все? Неужели, воля Бога такова, чтобы мне остаться без средств к существованию? За одну неделю потерять две работы… Обалдеть! В висках застучало, и я оставил попытки встать на ноги.
    
    ***
    
    В палате шум и гам. Толпа мужиков, обступила кровать. Где-то в недрах палаты сдавленным шепотом требовали освобождать быстрее тару, тихий звон стекла, бульканье. Те, что уже побывали в булькающих недрах палаты, с интересом оглядывают мои хоромы, хрустят огурцами, довольно покрякивают, в полголоса переговариваются. Мужики явились прямо с ночной смены, от них несет потом и гарью. Глаза воспалены, лица обожжены. В «почетном» кресле сидит Олег, наш негласный бригадир.
    – Мы думали, что тебя тоже зацепило. Стоял, стоял. Вдруг закачался, кровища хлынула из носу и, как подкошенный. Чуть на Васька не свалился – по палате пронеслось в полголоса «земля пухом», «упокой Боже», «давай помянем».
    С идиотской, уже пьяной улыбкой, понёс околесицу бригадный дурачок Димка. Мне снова предложили принять «настоящее лекарство» и я снова отказался. Мужики балагурили, обсуждали медсестер. Постепенно разговоры зашли о работе и прочно залипли на этой теме.
    – Я ему ору: «Открой шибер». А он глазами хлоп-хлоп. Подсыпку уже бросили, сейчас коксоваться начнет…
    – Ковш уже подали, а Моти нету… Где Мотя? А Мотя вачеги потерял!
    – А она хлещет! Я хватаю ложку и давай морозить. А куда там – льет сталь, фонтаном, мать твою, брызжет! Я ору: «Закрывай шибер»…
    Пора кончать этот визит, громкость уже не контролируют, мат теперь отборный сыпется. Мужики понятливо засобирались. Все ушли, кроме Олега.
    – Игорян, такое дело. Жена Васьки знает, что это ты его нашел. Хочет поговорить с тобой.
    Я молчу. Очень тяжело мне.
    – Олег… Ты, наверное, не знаешь… Короче, мне допуска на работу больше не будет. Медики меня отбраковывают.
    – Понятно… Прости, братишка, я не знал. Ладно тогда, я ее на себя возьму. Ты поправляйся. И хвост пистолетом держи. Все обойдется как-нибудь. Ну, бывай, канава.
    День тянется медленно. Капельницы, уколы, таблетки. Пришли с профкома. Тускло посидели. Пообещали выбить помощь – врали. Путевку в санаторий за десять процентов, зачем она мне? О том, что меня забракует медкомиссия, говорить не стали. Да я и не спрашивал. Знаю, как это бывает. Чего ради напрягать их сейчас, заставлять врать и изворачиваться. От них все равно ничего не зависит. Оставив на тумбочке пакет с яблоками, уходят.
    Медсестры стреляют глазками, часто, по пустякам забегают. Любопытно им. И мое особое положение, и батюшка, посетивший меня. Я дурачусь из последних своих душевных сил. Плету небылицы про взрыв, про то, что если бы не я, половину города снесло бы. Отрешённо наблюдаю, как восхищенное выражение на их лицах сменяется пониманием того, что их дурачат. Кто-то сердится, кто-то заливается смехом. Мне же легче всё не становится. Вечером меня разыгрывают – приглашают на клизму. Все серьезно. Маски, штатив с грелкой и трубкой, поднос с флаконами, ведро воды. Пугаюсь и сердито отказываюсь. В ответ ласковый смех, задорные глаза.
    Выписываюсь я через неделю. Когда пришел к батюшке за Люськой, с собакой чуть инфаркт не случился. Зашлась визгом, который быстро перерос в неистовый лай. Несколько раз высоко подпрыгнув, вдруг стрелой понеслась кругом по двору, продолжая оглушительно лаять, расшвыривая лапами во все стороны клочки растительности. Сделав несколько кругов, она метнулась ко мне и со свирепым рычанием, вцепилась мне в брючину, яростно рыча, принялась ее трепать. Она стала немножко невменяемой и боялась оставить меня даже на мгновение. Всюду ходила за мной, стараясь прижаться на ходу, отчего я чуть не упал несколько раз. Если я долго не смотрел на нее, нервно скулила и ощутимо тыкала меня сильной когтистой лапой, то и дело вставала на задние лапы и с мольбой вглядывалась мне в лицо. Я обнимал ее и утыкал ее крупную башку себе в шею или подмышку. Псина блаженно замирала и стояла неподвижно, лишь плавно, сильно махала хвостом. Священник с супругой с нежностью наблюдали за нами, матушка то и дело принималась умиленно плакать.
    Люська оставалась такой до вечера, когда мы вернулись домой. Отвлеклась от тревоги по мне лишь на пару минут, чтобы обследовать нашу квартиру, которую мы так надолго покинули. Я устало повалился на диван и она улеглась рядом, не сводя с меня своих встревоженных глаз. Я читал книгу, а она следила за мной, периодически просительно скулила и лапой приминала книгу, требуя внимания. Через полчаса ее осенило и она стремительно сорвалась с дивана, больно пробежав мне по животу. Бросившись в прихожую, она мордой открыла кладовку и стала азартно ковыряться в хозяйственном беспорядке, что у меня там царит. Наконец, оживленно выскочила оттуда и вприпрыжку подбежала к дивану. Я отвлекся от чтения, видя, что она несет мне что-то. Псина осторожно вывалила из пасти мне на грудь старую, замусоленную кость и с обожанием уставилась на меня, приветливо виляя не только хвостом, но и всем своей задней частью. Я отложил книгу и занялся своей милой псиной. Тормошил и тискал, гладил и всячески ласкал. Затем ее разобрала игривость и мы полчаса отбирали друг у друга специальную палку. При этом я грозил ей немыслимыми карами, а она яростно рычала и сверкала глазами. Наконец она впала в какой-то свой пёсий медитатив. Устремив взгляд в пространство, она зажала палку передними лапами и принялась методично грызть ее, усеивая диван мелкими щепками. И вскоре уснула. Во сне она глухо повизгивала и перебирала лапами, словно стремительно бежала. Несколько раз неожиданно просыпалась и резко вскакивала. Панически вглядывалась в меня и, с облегчением убедившись, что я на месте, вновь засыпала. Вскоре уснул и я. Мне снились две невероятно огромные ладони, сомкнутые ковшиком. Они протягивали мне щенка, который лежал там очень уютно и грыз палку.
    Через месяц я стал безработным инвалидом. Какая-то аневризма у меня еще отыскалась. Мне быстро оформили нерабочую группу, запретив делать все, кроме осторожного лежания, и назначили мизерную пенсию.
    ***
    
    – Люська, вредина, ты чего натворила?! – умеет эта собака сделать невинную морду. Я растеряно оглядываю комнату. Похоже, ночью эта дамочка развлекалась на всю катушку. С мягким плюшевым мишкой, приготовленным в подарок на день рождения Лизоньке. Теперь вся квартира наполнена разорванным на мелкие кусочки поролоном. Я начал припоминать, что Люська действительно косо смотрела на мишку, пока я нес его домой. Это же надо, замыслила злодеяние, дождалась, пока я усну, и осуществила его. Это уже слишком. Есть у нее такая мода – раз не запрещено, значит можно. Я со сна туго соображаю, и не сразу понял, что натворила собака. Теперь, осознав, что она себе позволила, я решил, что моя реакция должна быть жесткой. Ну, по крайней мере, если я хочу оставаться авторитетным вожаком в нашей стае.
    – Ты вообще обнаглела? – я говорю безжалостным угрожающим тоном, без тени юмора. Люська сразу съежилась и испугалась по-настоящему. Припав на брюхо, прижав уши, она медленно развернулась и поползла в прихожую. – Куда!? Стоять! Ко мне!
    Псина замерла, затем, уже совсем распластавшись, развернулась ко мне, подползла вплотную и ткнулась носом в тапки. Глаза зажмурены, ушей вообще не видать.
    – Ты поступила нагло. И глупо, потому что будешь наказана очень серьезно. Марш отсюда! Место!!!
    Собака с паническим облегчением рванулась в прихожую. Она не выносила, когда я сердился всерьез. Если она доводила меня до такого состояния, то могла целый день лежать в прихожей, не шевелясь и напряженно глядя на меня. Просто глаз не сводила, выискивая признаки того, что я сменил гнев на милость.
    Я занялся домашними делами. Затем, позавтракав, позвонил Петру. Этот мой приятель был деятельным трудягой, у которого всегда можно было раздобыть калым.
    – Алло, Петруха, здорово, это Игорь.
    – О! Попенок, здорово. Давненько не объявлялся.
    – С удовольствием вообще забыл бы, как ты выглядишь, кровопийца. Но нужда заставляет снова вспоминать. Ты как сам-то, трудяга-деляга?
    – Как?! Я сплю, как и все нормальные люди, в 8 утра.
    – Кто рано встает, тому Бог подает. Я по делу, мне срочно надо денег зашибить.
    – Звони через час, тема есть такая, что может прямо за сегодня заколотим нормально банкнот.
    – Заколотим? Ты что, хочешь поучаствовать, лентяй несчастный?
    – Ага. Я хотел сам взяться, но там сроки жмут, а с тобой можем и за день управиться. Вообще, мы с подрядчиком договаривались начать завтра, но твой звонок меняет дело, и я готов поделиться с тобой. Лучше денег меньше, но сразу, чем больше, но потом. Короче, перезвони, Люське привет, – и Петька бросил трубку.
    Я вывел Люську на поводке, не сказав ни слова, безо всяких игр и беготни. Когда мы направились домой, псина потеряла надежду на примирение. Она понуро шла рядом, опустив голову, безвольно свесив хвост, обычно бодро и деятельно живший своей, отдельной жизнью. Ушел я из дома также, не сказав ей ни слова, хотя уже тот факт, что ее не взяли с собой, был для нее настоящим несчастьем. Но надо было выдержать характер. Уже на лестнице я услышал глухой, исполненный тоски, вой.
    Петр – это юноша двадцати трех лет. Будучи выходцем из уличной шпаны, он умудрился не сгинуть в тюрьме и не скатиться в общество безнадежных наркоманов. Было в его биографии все, но ничего фатального. Посидел в СИЗО несколько раз, за мелкие кражи. Испробовал все виды наркотиков, в том числе и тяжелых. И благоразумно отошел от подобного образа жизни. Сошелся с доброй миловидной Людмилой и стал с ней жить отдельно от матери. Через ныне уже покойного отца, обзавелся связями в системе ЖКХ, откуда выкупал подряды на мелкие работы, которые перепродавал таким как я, или сам нанимал рабочих. С течением времени приобрел общегородскую известность за самые низкие цены и подход к качеству. Оставаясь обликом и в душе шпаной, он все же вызывал ощущение надежного человека. Вот и сейчас, он был в причудливо вывихнутой бейсболке, каких-то балахонистых штанах и молодежной футболке.
    – Приветствую служителей культа, – он выскочил из машины и сердечно пожал мне руку. – А ты чего это без моей ненаглядной?
    – Наказана, – я вкратце рассказал ему о происшествии. Петр удивленно присвистнул. На лице его промелькнула целая серия чувств: удивление, недоверие, озабоченность.
    – Ни фа себе! Может, заболела? Она ведь умнее нас с тобой, вместе взятых. С чего это ей в детство впасть?
    – Ага, заболела. Наглостью. Петрух, женщины, дети и собаки – эти три породы не успокоятся никогда. Они периодически будут атаковать рамки дозволенного, испытывать терпение и проверять на прочность твой характер. Это закон нашего с ними взаимодействия. А Люська это одновременно и собака, и сука, и в душе ребенок. Вот и бывают у нее такие выхлопы, что просто беда. Ты сам-то не заболел? Чего это ты решил поработать?
    – Во-первых, застоялся. Во-вторых, мне надо попрактиковаться, сам хочу строиться. В-третьих, засиделся. В-четвертых, залежался. Короче просто делать нечего, вот и решил поработать. Ладно, поехали.
    Работа была не хитрая, но муторная. Мы варили арматурный каркас под фундамент для частного дома. Закончить надо было сегодня, за что нам светил хороший бонус, а начали мы поздно, поэтому, темп работы взяли быстрый, перекуров было минимум, а обед короткий. При малейшем напряжении дико болит голова, и я постоянно прерываюсь. Закончили, когда уже смеркалось.
    – Попенок, как насчет ко мне в гости на ужин? Сегодня мы с Людой принимаем маму, это такая тоска, что я сам не свой. Приходите с Люськой, помогите мне выдержать этот ужас.
    – Это можно. Даже здорово. А вы с мамой не затеете опять выяснение отношений?
    – Конечно, затеем, но в твоем присутствии все пройдет быстро и без последствий. Сейчас заброшу тебя домой, переоденься, помойся, только не ешь. Я пока смотаюсь за бабками к подрядчику и заеду за вами.
    Ужин с семейством Петра подходил к концу. Люська, несмотря на то, что уже наелась от пуза, продолжала жадно наблюдать за нами, всем своим видом давая понять, что ждет подачки. Аккуратно принимая угощение, она украдкой выплевывала его себе под ноги, чем страшно веселила Люду, и продолжала клянчить.
    – А вот скажите мне, Игорь, – Снежанна Васильевна, мама Петра, доцент кафедры физики, обожала дискутировать со мной. Зная, что я верующий человек, она, почему-то считала, что будет невежливо, если в беседе мы не затронем вопрос религии. – Как вы относитесь к тому, что не существует научного доказательства Бога? У вас прекрасная логика и блестящая аргументация. Вы так последовательно и сильно обороняете свои позиции в диспутах, что мне совершенно непонятно, как вы могли слепо поверить в бездоказательную теорию?
    – Вообще-то, оно есть. Признаюсь, раньше я его не знал, и это действительно меня смущало. Но совсем недавно, я краем уха услышал фрагмент выступления патриарха Кирилла и был приятно одарен мыслью. Я мусолил ее неделю, выискивал слабые стороны. Теперь я убежден, что есть научное доказательство.
    – Очень интересно! Крайне интересно! Скорее поделитесь с нами.
    Лицо Петра приняло отсутствующее выражение, глаза стали стеклянными. Люда с немым отчаянием взглянула на меня. Поняв, что я воодушевлен на беседу, она смиренно сложила руки на столе и задумалась о чем-то своем.
    – Как вы знаете, человек прошел свой эволюционный путь. От пещерного околоживотного состояния, до современного. Эволюции подвергался не только сам человек, развивалась его система высших ценностей. В итоге мы имеем то, что имеем. Государство, закон, мораль, искусство, этика, религия… А теперь давайте углубимся в себя. Давайте вспомним свои сокровенные желания и о способах их достижения, что мелькают в наших головах. Мы отбрасываем их, боремся с позывами животными и порочными. Но они есть у каждого. И были всегда, полагаю. Мы отказываемся от них, потому что так воспитаны, потому что таковы традиции нашего общества. Теперь же, представьте девственно чистый от морали и нравственности разум пещерного человека. Не обремененный традициями общества и воспитанием. Скажите, что заставит его поверить, что не хорошо отбирать пищу у более слабого соплеменника? Откуда и как вообще зародились понятия милосердия, справедливости, доброты и многих других? Они же антибиологичны и непоследовательны с точки зрения выживания. В отрыве от Бога и неба, в нашем материальном мире, эти понятия не эффективны. По крайней мере, менее эффективны, нежели законы войны, силы и выживания. Если бы не Божественная природа человека и мироустройства в целом, логически обоснованней мне представляется совсем иное общество… С совершенно другими законами. Не будь высшей силы, завещающей нам законы добра и любви, сдается мне, человечество не то что бы не приняло добро, оно бы его не открыло. Или понимание его было бы совершенно иным. Думаю лозунг «Спаси дерево - убей бобра» не показался бы смешным и нелепым для такого гипотетического человека. Убежден, с точки зрения науки, многих наук, существующий миропорядок, принятая человечеством система ценностей – это парадокс, не имеющий под собой обоснований и фактической предпосылки. Это реальное, фактическое доказательство существования Бога. Кто-то из мыслителей сказал так: «Когда я вижу часы, я признаю существование часовщика. Когда я вижу вселенную, признаю существование Бога». Такое утверждение логически можно оспорить. Если же заменить слово «вселенную» на слово «добро», утверждение становится бесспорным.
    Наступила тишина. Я с удивлением обнаружил, что Петр и Люда внимательно меня слушают. Снежанна Васильевна с выражением потрясенного несогласия смотрела на меня
    – Игорь… Я чувствую, что не согласна с вами, но мне нечего возразить. Это ваш патриарх так сказал?
    – Я не совсем точно помню, что именно он сказал. Примерно так.
    – А ведь правильно Игорек говорит, – Петр удивительно осмысленно посмотрел на мать с требовательным вопросом в глазах. – Почему ты не согласна?
    – Ой, дурак дураком, а туда же! Ты хоть понял, чего он сказал? Я вот ничегошеньки не поняла. Не лезь, когда умные люди говорят, – Люда с раздраженным беспокойством взглянула на Петра.
    – Все я понял, чего ты цепляешься?! Если сама глупая как пробка, то нечего на других валить. Мама, так почему ты не согласна? Возразить ведь нечего тебе.
    – Мне просто надо осмыслить сказанное. Не забывайте, я физик, а не социолог с антропологической специализацией, подкованный еще и в теологии.
    – Ха! А Игорь у нас, блин, вообще канавщик с примесью художника, а может наоборот. Уел тебя, мама, простой трудяга-работяга! Игорян, держи пять!
    – Игорь очень эрудирован и грамотен. У него есть академическое образование. И он воспитан. Я завидую его матери и восхищаюсь Игорем. – Снежанна Васильевна с вызовом и упреком взглянула на сына, обиженно сжав губы. Петр был совсем не таким, каким она хотела бы его видеть. И она не могла ему простить этого.
    – А ему завидую. И восхищаюсь его матерью, – возникла напряженная пауза. В этой семье существовала тяжелая проблема. Я не выносил, когда становился свидетелем таких сцен. А так бывало всегда, когда встречались Петр с мамой. И все же они встречались. Некая великая победа любви над обидой и претензией.
    Я решительно поднял руки:
    – Достаточно, прошу Вас. Я хотел бы еще раз ненадолго вернуться к теме. Дело в том, что совсем недавно я натолкнулся на противоположную мысль в вопросе веры. Я еще не пришел к однозначному выводу и мнению в своих размышлениях. Меня вдруг осенило, что количество горя и несчастья в мире, несколько превышают разумный предел. Как-то все… Слишком не справедливо к нам. Размышляя абстрактно, я неизбежно прихожу только к двум возможным итогам: либо Бог совсем не такой, каким нам представляет церковь, либо… либо Его нет, – сказал и потрясенно замолк. Кажется, я только что пришел к мысли, которая беспокоит меня уже давно.
    
    ***
    
    Работы нет. Я обошел уже столько мест… Везде шарахаются от моего здоровья. А там, где мое здоровье никому не интересно работа такова, что я не могу ее выполнить. Малейшее напряжение, и в голове начинается дикая боль.
    Отец Сергий позвонил, когда я вышел из очередного отдела кадров. Я говорю с ним и глазами отыскиваю Люську.
    – Привет, чадо Божие. Ты где обитаешься? Я к тебе вчера трижды заезжал, телефон-то окаянный забыл в епархии, позвонить никак не мог
    – Да так, батюшка, бегаю, работу ищу.
    – Я как раз по этому поводу. Давай-ка встретимся дружок, поговорить надо бы. Да я еще новую баньку хочу опробовать. Я за вами заеду и к нам в пригород с ночевкой, а? Матушка обрадуется!..
    Я медлю с ответом:
    – Давайте, батюшка. Люська давненько уже на природе не была.
    – Вот и слава Богу. Только предупреждаю сразу, от своей баловницы сиденья сам чистить будешь.
    – Почищу, отче, почищу – я обнаружил, наконец, собаку. Она возилась в кустах, шумно фыркала и азартно ворошила лапой какой-то хлам. Не знает хулигашка, какое ей счастье улыбается. – Мы, батюшка, дома будем где-то через часик, ладно?
    – Вот и ладушки. До встречи.
    Я спрятался за углом проходной и свистнул псину. Нашла она меня меньше чем через минуту, облаяла возмущенно. Дескать, что за шутки дурацкие – чуть со страху не померла. Я повиноватился, и мы двинулись домой.
    
    – Ох, родненькие мои, сиротинушки мои драгоценные, – матушка Ирина плавно развела руками, словно обнимая нас, и расцвела такой искренней радостью, что у меня в носу защипало от умиления. – Приехали, родненькие, слава Богу. А батюшка-то с вами?
    – Это мы с ним, матушка. Здравствуйте. – Люська захлебываясь визгом, метнулась к матушке, вихляясь всем телом, и припала к ее ногам с таким благоговением, что я рассмеялся – Матушка, вы единственная из людей, любимых этой псиной, на кого она не прыгает, а стелется.
    – Ох, голубушка моя, здравствуй, милая, ну, чего надумала в пост приехать, ведь и нет для тебя ничего вкусненького, – матушка неуклюже присела и принялась наглаживать разомлевшую собаку, от избытка чувств распластавшуюся к верху брюхом. – Ну да ничего, придумаем чего-нибудь, чай не кашей кормить будем. Игореша, вы куда пропали-то? Уж с месяц не были у нас. И куда батюшка-то запропастился?
    – Батюшка сиденья после Люськи чистит, меня отлучил, говорит, не справлюсь. Как ваше здоровьишко? Таблеточки-то пьете?
    – Пью, Игорь, пью. А то совсем плохая стала, хоть и не старая еще. Как же вы живете, голубочки мои? Люська! А ну геть с огорода! – Люська дурачится. Прекрасно знает, что на огород нельзя, но балуется на радостях.
    – Вашими, матушка, молитвами. Я инвалид теперь, на пенсии. Как-то тянем, а как, непонятно. Ну, ничего, прорвемся. А батюшка вот, позвал нас в гости. Наругал, что не приезжаем, и за послушание нас сюда привез. Повелел испробовать новую баньку, отведать ваших замечательных варенников и принять соучастие в грехе праздности.
    Матушка делает заговорщицкое лицо и шепчет мне:
    – Милок, у него для тебя такое дело! Такое дело! Прям благодать, а не дело…
    Хлопает калитка и матушка испуганно отстраняется от меня, умоляя лицом о сохранении тайны.
    Баньку я не распробовал. Мне нельзя париться, и я просто помылся после батюшки, выгнав предварительно самый отменный жар. Мы сидим с отцом Сергием на «нашем» бревне. Священник распарен и умиротворен. Старое бревно, удобно на нем сидеть, привалившись к стене дома.
    – Игорь. Важное дело тебе хочу предложить. В нашем монастыре закончили строительство храма Покровского. Дорогой храм получился, очень дорогой. Всю казну монастырскую эта стройка истощила. И те иконописцы, кого раньше звали, отказались за малые деньги его расписывать. Я на той неделе ездил к наместнику по своим делам. Он бедный, не знает чего делать, чуть не плачет. Сумму он предлагает приличную по твоим меркам. Может, поедешь ты к нему? Поживешь полгодика при обители. На всем готовом, на руках там тебя носить будут. А потом еще и денежку такую дадут. Тебе при твоем положении, уж куда как хорошо. А Люська? Ты хоть представляешь, какой это для нее рай?
    Я молчу. Мне очень тяжело сказать ему. Священник и его жена вторые после Люськи люди в моей жизни. Я разобью ему сердце. Но лучше сказать.
    – Батюшка, я… Я… Не хочу Вас расстраивать, но мне не хочется больше быть в церкви. Мне кажется, что я больше не верю в Бога.
    Отец Сергий молчит. Он, словно, знал это. Я жду, что он начнет с пылом увещевать меня. Но он молчит.
    – Понимаете, мне моя собака дарит радость, а Бог, о котором я знаю, несет мне боль, потери и страдания. Тот Бог, о котором учит церковь… Такого Бога нет на белом свете. Лишений и страданий слишком много для могущественного существа, несущего любовь.
    – Кажется, я понимаю тебя, Игорь. – В голосе батюшки сильнейшее страдание. – Я чувствовал, что тебе все еще очень тяжело…
    – Когда умерла моя Катеринка… Меня спасла Люська. Не Бог со всеми своими ангелами, не святые с нимбами. Обгаженный щенок, вот кто вернул меня к жизни. Я нечаянно оказался в церкви, мне просто было слишком тяжело жить. Я оказался там уже спасенный этой собакой. Я не мог общаться с прежним окружением. Слишком больно… Все напоминало о Катеринке… Одному тоже больно было. Вот я и прибился к храму. А теперь, раны затянулись. Мне бы жить и жить, а у меня все рушится. И где тут Бог?
    – Наверное, в твоей Люське сидит, – батюшка нагнулся и погладил спящую у моих ног псину.
    – Наверное… - я грустно улыбнулся. – Простите меня, батюшка. Я не поеду расписывать монастырский храм. Я не интересен Богу. А мне не нужен Он, у меня есть Люська.
    – Господи… Какие же ты страшные вещи говоришь… Игорь, я люблю тебя, как собственного сына. Не бросай нас с матушкой, ладно? Неужто атеист не сможет дружить с православным священником? – отец Сергий грустно улыбнулся.
    – Что вы, батюшка… Я так вас люблю.
    Мы обнялись, и батюшка расплакался.
    
    
    ***
    
    Мне удалось урвать неплохую халтурку. За неделю можно обеспечить себя на пару месяцев. Мы расписываем полевыми цветами бетонную стену вокруг ветеринарной клиники. Серое убожество, в живописном частном секторе. Нас наняли живущие по соседству люди. Я расписываю, а Люська осваивает новое место. Уже задружилась с огромным Махно из голубого дома. Вместе бегают.
    Сегодня Люська впервые в жизни не хочет идти со мной. Скучная, сонная. Кое-как вытащил ее на улицу. Тускло постояла у подъезда. Тихонько перешла в палисадник, присела и тут же направилась в подъезд. Я удивлен. Весь день она не выходит у меня из головы, и в обед я бросаю работу и спешу домой.
    Люська без сознания. Дыхание тяжкое, частое. В собачей груди все хрипит и хлюпает, с обоих ноздрей сочится зеленоватый гной. Я уже ощущаю ее… Святую Божью волю, пред которой отступят все надежды и желания… Но бегу по городу с Люськой на руках. Я завернул ее в одело. Подвернутый уголок ослабляется и Люськина голова с далеко вываленным языком, начинает безвольно болтаться. Я поправляю. И еще быстрей бегу к ветеринарке, стену вокруг которой мы начали раскрашивать полевыми цветами.
    Какая-то сложная скоротечная чумка. Какие-то две формы одновременно, каждая из которых смертельна сама по себе. Врачи ставят ей капельницы, что-то колют каждый час в лапы, холку. В пасть вставляют трубку и вливают какие-то растворы. Пишут мне инструкции на бумажке и когда я выношу свою собаку, начинают мыть кабинет вонючими средствами. Денег нет совсем, и я несу ее на руках через весь город. Пока иду, начинаю понимать. Понимать, что Бог всё же есть. Просто Он меня ненавидит, потому что забрал у меня всё самое дорогое. Вхожу в тёмный двор и со стороны скамейки в сиреневых кустах слышу шушуканье парочки. Девчушка манерно говорит:
    – Он тако-о-ой по-о-одлый. Ушёл от неё и всё забрал. Ва-а-аще всё. И где тут любовь?
    Пацан с презрением отвечает:
    – Так это не он ушёл, а она его выгнала. Сказала, что знать его не желает, потому как он её не обеспечивает. Ну, он и забрал всё.
    – Ну, я не знаю, ну как так можно? Всё ведь забрал. Вообще всё!
    – Так что всё-то? Ведь она говорит, что ничего не было… Раз не было, так и забирать, значит, нечего. А раз есть, что забрать, значит, она просто оборзела. Ведь он для неё делал всё, что бы она была счастлива, а она просто неблагодарная сволочь…
    Я потрясённо замер. Поправляю псину на затёкших руках и вхожу в подъезд.
    Уже утро, а Люська все также хрипит.. Я сижу на диване, она лежит рядом, и голова ее покоится на моем бедре. Затекло все тело, но я боюсь пошевелиться и все глажу свою собаку. И молю Бога о пощаде. Но пощады нет. Люська тоненько взвизгивает, по телу ее пробегает судорога. Она скулит, выгибается дугой. И тут я начинаю, наконец, плакать. И, кажется, тоже скулю. Я глажу ее и торопливо шепчу. Тороплюсь сказать своему самому доброму и близкому другу о том, как я люблю ее и как был счастлив с ней. Что теперь я не знаю, как мне быть. От отчаяния горло моё давится судорогой, но я всё шепчу и шепчу. Псина угасает с каждым мгновением. Дыхание редеет, затухает. Я в отчаянии шепчу ей вслед, что никогда не забуду, мою милую собаку, моего драгоценного ангела, мой самый бесценный дар Господень. Что я просто неблагодарная сволочь, но что теперь я всё понял и прошу меня простить. Люська открывает глаза и смотрит прямо на меня, едва-едва шевелит хвостом и умирает.
    06.03.2012г.
    


    

    

Жанр: Рассказ
Тематика: Философское, Религиозное


предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

14.07.2012 10:36:58    Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
браво... Очень здорово, что удалось, посчастливилось мне это прочесть...
     
 

16.07.2012 09:39:51    Станислав Новиков Отправить личное сообщение    
Благодарю,Вас.
       

03.08.2012 12:31:25    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    
Станислав, читала долго и с трудом!
Хорошая новость: интереснейшая, захватывающая, мировоззренческая и ДУШЕстроительная тема.
Плохая: текст НЕ прибран и НЕ отредактирован,такое впечатление, что даже Рецензирование в Word не прошел.
Редактировать-обязательно, иначе не складное повествование, нет ясных переходов от события к событию (или так специально задумано) Например: редакция-улица-храм-завод.....Связывает всё герой, у которого проблемы (а главная за текстом-неверие)
Очень немного примеров нескладух по тексту:
Уточнить предлоги с - из, о - об
Фразы: Я сплю,как все нормальные люди, в 8 утра. ???
Моей заслуги в тут нет. ???
Слишком много слова -псина, морда (варианты) даже там, где речь только о ней.Зачем такие частые уточнения, не о козе же речь?
Естественно, проверить пунктуацию и правописание.
Еще, как в ПРИГОВОРЕ, Вам о МНОГОМ хочется поговорить, поделиться взглядами, мировоззрением. Наверно, или конечно - это возможно, но,на мой взгляд, надо УВЯЗАТЬ )связать) фрагменты текста.

Перечислить ВСЁ трудно, но Вы и сами поймете. Потрудитесь. Успехов!

Конец повествования выглядит гораздо лучше, наверно обдумывали,и получилось очень естественно на примере обычного бытового разговора, возможно такой простоты понимания Вы и добивались: что ОН есть и прозреваем мы неожиданно и непредсказуемо и через потери. Это- Получилось, и - ЗАМЕЧАТЕЛЬНО!



Комментарий изменён: Татьяна Лобанова - 03 августа 2012 г. в 12:40:05
     
 

Главная - Проза - Станислав Новиков - Невостребованная милость

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru