Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Третий Рим. III часть.
Дмитрий Вавилов

Третий Рим. III часть.

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: «ИВАН ВЕЛИКИЙ».
    
     1. ПОЧЕМУ СОЖГЛИ СВЯТУЮ ЖАННУ.
     2. РОЗОВЫЕ ВОЙНЫ И ДЕРЬМО ДЬЯВОЛА.
     3. АЗИОПА.
     4. МОСКОВСКИЙ САМОДЕРЖЕЦ.
     5. ЕДИНЫМ ФРОНТОМ ИЛИ ПЕРВЫЙ БЛИН.
     6. МАЛАЯ ВОЙНА НА ИСТОЩЕНИЕ.
     7. СВАТ.
     8. ВРАГ НОМЕР ОДИН.
     9. НОВГОРОДСКИЕ ЗАКАТЫ.
     10. ПЕРМЬ ВЕЛИКАЯ.
     11. АХМАТ НА ОКЕ.
     12. СОФЬИНО ПРИДАНОЕ И АРИСТОТЕЛЕВЫ КИРПИЧИ.
     13. МЕНГЛИ-ГИРЕЙ И ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ.
     14. ПАДЕНИЕ НОВГОРОДСКОЙ РЕСПУБЛИКИ.
     15. СТОЯНИЕ НА УГРЕ.
     16. ДЕЛА ВНЕШНИЕ.
     17. СОБИРАТЕЛЬСТВО ЗЕМЕЛЬ.
     18. СОЮЗНИКИ.
     19. ДИПЛОМАТИЯ ИВАНА ВЕЛИКОГО.
     20. ОТБИРАТЕЛЬСТВО ЗЕМЕЛЬ.
     21. ЖИДОВСКАЯ ЕРЕСЬ.
     22. ВЫБОРГСКИЙ ГРОМ И СЕВЕРНЫЙ МОРСКОЙ ПУТЬ.
     23. ЗАКОНОТВОРЧЕСТВО.
     24. ЖЕНА И НЕВЕСТКА.
     25. БЕСКРОВНЫЕ ЗАВОЕВАНИЯ.
     26. БОЛЬШАЯ ВОЙНА НА ИСТОЩЕНИЕ.
     27. ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ.
    
     ЭПИЛОГ.
    
    1. ПОЧЕМУ СОЖГЛИ СВЯТУЮ ЖАННУ. Мудрые учат: «Никогда не живи вчерашним днем». Вчера уже прошло, и его больше не будет. О нем можно помнить, за его счет можно обогатиться бесценным опытом, сделать необходимые выводы, но не более того. А вот о дне сегодняшнем задуматься стоит. От того, как ты проживешь сегодня, зависит твое завтра – каким оно будет, и будет ли оно вообще.
     В начале 15 века французы старались как можно реже вспоминать о своем катастрофическом вчера. В их вчера не было ничего, кроме боли и унижения. Гораздо больше их теперь заботило то, как им прожить сегодняшний день, и что бы такое сделать, чтобы все исправить, чтобы выкарабкаться из той выгребной ямы, в которой некогда очутились их незадачливые деды и отцы. От ответов на эти вопросы зависело все. Фактически французам предстояло сейчас решить, будет ли у их родины завтра.
     А завтра для Франции по-прежнему вырисовывалось лишь в мрачных, почти черных тонах. Династический конфликт английских Плантагенетов с французскими Валуа, продолжавшийся без малого сто лет, высосал из разоренной страны уже почитай все ресурсы: человеческие, материальные, духовные. Франция стояла на пороге смерти. Она всё ещё могла дышать, могла озираться по сторонам, растерянно хлопая глазами, но она давно уже не могла ни двигаться, ни говорить. И хоть этап клинической смерти был ею уже почти пройден, Францию еще можно было попытаться оживить. Вот только, зачем, скажите на милость? Не легче ли добить несчастную коматозницу, дабы она и сама не мучилась и у других драгоценного времени не отнимала? В 1428 году непобедимые англичане решили, наконец, дожать полуживую страдалицу и осадили Орлеан – последний рубеж на их пути в южную, неподконтрольную им часть Франции. Захватив этот рубеж, Англия могла, наконец, продиктовать наглой семейке Валуа свою волю.
     Для Карла IV Валуа настали страшные времена. За воротами королевского замка уже слышна была тяжёлая поступь, гулким эхом отдававшаяся в пустых коридорах и залах. Выглянув в бойницу, можно было различить в густом утреннем не то дыму, не то тумане одинокую фигуру в драном саване, пытавшуюся высмотреть дофина пустыми глазницами и подававшую ему дружелюбные знаки, дескать: «Давай сюда! Здесь тебе будет покойно. Забей ты на все!». Идти в туман было страшно, но и не идти туда Карл уже не мог. В спину несчастного дофина бесцеремонно и нетерпеливо пихали кулаками Ланкастеры, аж попискивавшие от радости в предчувствии своей скорой победы в этой затяжной изнурительной войне, доставшейся им в наследство от Плантагенетов. Карл довольно уныло и неубедительно пытался упираться, но ни сил, ни воли к сопротивлению у него уже не было.
     И тут на окровавленных подмостках Западной Европы, где продолжала разыгрываться масштабная трагедия под названием «Гибель Франции», появился новый, на первый взгляд незначительный персонаж, очень ловко вписанный в сюжет пьесы гениальной рукой самого Провидения. Персонаж этот был, мягко говоря, неожиданным, причем, для обеих сторон конфликта, - этакая маленькая пешка, способная в критический момент объявить шах королю. Ею стала никому не известная французская девушка семнадцати лет отроду по имени Жанна д`Арк.
     Первым с юной Жанной, имел честь познакомиться комендант Вокулера, господин Робёр де Бодрикур. Правда, разговор у них получился короткий. Наглую чумазую девчонку, заявившую ему, опытному военачальнику, что она одна только и знает, как спасти Францию от гибели, комендант поначалу поднял на смех и велел гнать взашей. Однако по-прошествии некоторого времени, от верных людей Бодрикуру стало известно, что эта сумасшедшая крестьянка дворянских кровей, как-то уж очень быстро сумела обрести известность и даже некую популярность в окрестных деревнях, где её почему-то воспринимают крайне серьезно. Немного поразмыслив, Бодрикур пришел к выводу, что лично от него не убудет, если он спровадит странную девицу к своему сюзерену Карлу Валуа – пусть там, в столице, и разбираются, что да как. Так он и сделал. Жанну снабдили необходимыми сопроводительными документами и выделили ей в провожатые отряд стражников.
     А вести о юной деве, что обещает освободить Францию от англичан, тем временем начали стремительно распространяться по разоренной стране, вызывая неподдельный интерес французских обывателей, которые уже давно не знали, за какую еще соломинку им ухватиться, дабы окончательно не сгинуть. Дошли те слухи и до дофина. Пообщавшись пару часов с Жанной и наслушавшись наставлений своих советников, Карл долго не мог решить, как ему поступить со своей нежданной «спасительницей», но, в конце концов, как и Бодрикур, он махнул на все рукой и решил особо не дергаться, а продолжать плыть по течению: «Вдруг вывезет?! Хуже уже все равно не будет!». Жанну представили двору, облачили в новенькие латы, окружили опытными командирами и отправили к войскам.
     Дальше произошло немыслимое и на первый взгляд необъяснимое! В конце апреля 1428 года Жанна прибыла с войсками к Орлеану и в четыре дня отбросила англичан от города. За последние без малого сто лет это была первая победа французов в уже казалось бы окончательно проигранной ими войне. Под давлением все той же Жанны Карл срочно отправился походом на Реймс, где издревле венчались на трон все короли Франции, и там возложил на себя французскую корону. Одним этим движением он и для простых французов и для крупных землевладельцев тут же превратился в единственного законного короля Франции. А если у страны появляется государь, поддержанный большей частью общества, значит, страна еще может на что-то рассчитывать. К тому же за спиной нового правителя стоял ангел - девочка, еще почти ребенок, в мужских доспехах, живое олицетворение союза французского народа с самим Творцом.
     Теперь уже трудно сказать, была ли «Орлеанская Девственница» посланницей Небес, или она всего лишь не побоялась громко сообщить верховникам волю тех сотен тысяч французов, в чьих сердцах бесчисленные беспощадные минусы Столетней Войны, минусы разрухи, разорения, национального унижения и всеобщего уныния, вдруг преобразовались в один громадный Плюс - в непреодолимое желание взяться за оружие и сражаться за свою землю, в суровую решимость победить, чтобы жить, вместе с отчаянной готовностью умереть, чтобы победить. В начале 15 века в разграбленной и разрушенной Франции таких «на все готовых» было уже предостаточно. Жанна первой отважилась подать голос и сказать людям то, о чем они и без неё знали и к чему давно уже были готовы.
     Говорят, что на небывалый по своему безрассудству поступок Жанну подтолкнули некие «красивые, добрые, почтительные, говорящие по-французски голоса», повелевшие ей помочь Валуа, - голоса, которым Жанна поверила! Девушка поняла, что сами Небеса избрали её для высокой мисси, а значит, ей обязательно помогут, и на лишние раздумья у неё нет ни времени, ни права. Вот так, без сомнений и раздумий, она и отправилась к Карлу Валуа исполнять волю Небес, ибо уже знала, что верховники не посмеют её прогнать и обязательно выслушают. А как же иначе? Ведь говорить она будет не от своего имени, а от имени тех, кто её прислал. И тогда, совсем не вдруг, произошло истинно Божественное Чудо! Огромная толпа сильных, умных, отважных, видавших виды мужчин, привыкших жить своей головой и давно уже не веривших ни королям, ни баронам, ни собственным командирам, с какой-то по-детски наивной и беззащитной готовностью поверила хрупкой, не очень образованной и совсем не отважной девчонке, отправившись вслед за ней в огонь. Французская девушка по имени Жанна не была ни великим полководцем, ни расчетливым стратегом, ни даже велеречивым оратором, но у неё было нечто большее, чем опыт и знания, у неё была её Вера! И вслед за её Верой французские солдаты многотысячными толпами пошли на смерть. Они нуждались в «знамени», и Жанна добровольно взяла на себя непосильное бремя – её Вера стала тем самым знаменем, в котором так нуждалась умирающая Франция.
     А сама Жанна меж тем очень боялась! Она боялась смерти, боялась боли, боялась, что не справится с возложенной на неё миссией, боялась так, как боятся все нормальные люди. Боялась, ибо отныне, кроме ее собственной судьбы, на неё была возложена ответственность за судьбы тысяч её соотечественников, и это притом, что она могла указать им лишь единственно возможный путь – туда, где вот уже сто лет льется французская кровь. Да, Жанна с 13 лет слышала некие голоса, которые говорили ей, что и как надо делать. Да, она искренне верила в то, что с ней беседуют святая Маргарита и архангел Михаил. Она их даже несколько раз видела, когда они являлись ей воочию. Жанна знала, что её путь уже предопределен, и что ей не надо ничего бояться. Однако в душе она по-прежнему оставалась простым земным человеком, обычной девушкой, мечтавшей любить, быть любимой и рожать детей. Никто не внушал ей с детства идеи особой жертвенной избранности, не взращивал в душе маленькой девочки готовность умереть за некие идеалы, не выковывал в её сердце решимость, едва переступив порог совершеннолетия, принести себя в жертву своей стране. Но была в душе её Вера, и был властный зов сердца, зов, следовать которому обязаны все, ибо этот зов – не что иное, как голос той самой Веры, что ведет человека по жизни к конечной цели, к предназначению, которое есть у каждого из нас.
     «Орлеанскую Девственницу» голос Веры звал в легенду, звал туда, где все погибают во цвете лет, ибо легенда – это высший предел, до которого способен дотянуться земной человек. В награду за высокий полет герои легенд после смерти обретают вечную жизнь в народной памяти. Богатство, могущество, безграничная власть, прижизненное поклонение и почтение, всенародная любовь и слава, несколько скупых строк в исторической энциклопедии или целые тома исследований, посвященные деяниям политика, государя, полководца, – все это лишь зыбкий песок, на котором строятся монументы и памятники. Песок рассыпается, памятники рушатся, имена героев прошлых веков стираются из народной памяти, исчезают из более поздних летописей, а легенды живут вечно, и вместе с ними живут герои легенд, которые платят за право вечной жизни тем, что, исполнив свое предназначение, умирают молодыми. Чтобы стать легендой, Жанна просто обязана была умереть молодой.
     В боях у стен Парижа Жанна д`Арк попала в плен к англичанам и 30 мая 1431 года в возрасте 19 лет была сожжена на костре, как еретичка. При этом нам вряд ли стоит судить англичан за их какое-то особое, предвзятое, отношение к национальной героине Франции, ведь сожгли её по приговору французской же Католической Церкви. Причем, новый король Франции Карл IV, в буквальном смысле слова обязанный Жанне своей короной, и пальцем не пошевелил, чтоб хоть попытаться вырвать свою спасительницу из липких от человеческой крови лап католических святош. Церковь же с Жанной д` Арк церемониться не стала. Странные контакты «Орлеанской Девственницы» со святыми были объявлены ересью. Ну посудите сами, стал бы архангел Михаил общаться с какой-то там деревенской дурехой, когда рядом с ней толпами бродят заслуженные уже почти святые кардиналы да епископы? Нет, конечно же. В костер еретичку! В ту пору с еретиками не церемонились по всей Европе. Попасть же в число отверженных можно было и за куда менее вопиющую непохожесть на среднестатистического католика. «Святые отцы» не смогли найти объяснения странным способностям французской девчонки, принесшей столько неприятностей английской короне, и потому сочли, что здесь не могло обойтись без помощи потусторонних сил. Ну а поскольку Жанна была еретичкой, то значит, и помощь этой заблудшей овце оказывал сам Сатана и никто иной.
     Для простых же французов «Орлеанская Девственница» изначально была посланницей Небес, ибо она принесла победу их Богом хранимой Франции. После удачи под Орлеаном инициатива прочно перешла к французской стороне. К 1435 году Англии удалось удержать за собой на континенте лишь порт Кале. Все остальное было потеряно ею безвозвратно. Столетняя война закончилась сокрушительным поражением коварного Альбиона.
     В 1455 году под давлением общественности католическая Церковь была вынуждена пересмотреть свой приговор по делу Жанны д`Арк. А уже в наши дни, римский папа объявил её святой. Уж лучше поздно, чем никогда.
    
    2. РОЗОВЫЕ ВОЙНЫ И ДЕРЬМО ДЬЯВОЛА. Кто-то, не помню только кто, довольно метко назвал золото «дерьмом Дьявола». Сравнение действительно очень точное. И ведь верно, если и вправду все самое гадкое, что есть в этом мире, было изобретено и исторгнуто в человеческую жизнь самим Князем Тьмы, то гаже чем золото, он еще ничего не изобрел и не произвел. При этом, конечно же, вовсе не имеется в виду благородный металл жёлтого цвета, обладающий исключительно высокой теплопроводностью и низким электрическим сопротивлением. Речь идет о небольших кружочках, квадратиках, треугольниках, многоугольниках, а то и вовсе бесформенных кусочках желтого металла, нарубленных, отлитых или отчеканенных, сложенных в сундуки или распиханных по карманам, - тех самых, что во все времена являлись универсальным эквивалентом стоимости товаров, услуг и самой человеческой жизни. И если вы придёте к выводу, что подоплекой, скажем, той же столетней драки английских Плантагенетов с французскими Валуа был лишь неразрешенный юридическим путем спор о престолонаследии, то вы будете правы лишь отчасти. Истинной подоплекой и этой и всех остальных войн и в прошлом и в настоящем являлось и является «дерьмо Дьявола». В начале 15 века, на закате Средневековья, Европа и Азия из всех сил продолжали драться за позолоченные испражнения того, чье имя лучше не упоминать без лишней надобности. Впрочем, внешне все было пристойно и буднично, как всегда.
     В 1437 году в Германии к власти вновь пришли Габсбурги, но ни самой власти, ни даже достаточных запасов драгоценного дерьма, способных поднять авторитет правящей династии в глазах немецких феодалов, у Габсбургов не было. В результате, взять ситуацию в Империи под свой контроль им не удалось. Страна погрязла в междоусобных войнах, грабежах, насилии.
     В 1466 году закончилась «славная» история Тевтонского Ордена. Словно дряхлый, забытый всеми родственниками и бывшими соратниками старик, он повесил на стену полуразвалившегося замка свои иссеченные в боях и уже подпорченные ржавчиной доспехи и отправился на поклон к врагам. Орден признал свою вассальную зависимость от Польши и вернул ей Восточное Поморье. Его былая слава ушла в историю.
     В 1477 году в битве при Нанси погиб Карл Бургундский Смелый. Французский король Людовик XI, всеми фибрами души чувствовавший, что Франции по-прежнему «прёт», присоединил к своему королевству Пикардию и Западную Бургундию. Восточная часть страны осталась за дочерью Карла Марией, а после её замужества с сыном германского императора, Максимилианом, стала частью фамильных владений Габсбургов. Спустя всего 15 лет французы, продолжая ковать «горячее железо», ворвались в Италию и ввязались в затяжную борьбу с Габсбургами за власть на полуострове.
     Не менее жарко было и за морем. В 1455 году наши с вами старые знакомые, Ланкастеры, потеряв, все, что только можно было потерять в боях с Валуа, чуть не лишились и самой власти, помимо всего прочего, сцепившись в смертельной схватке ещё и со своими амбициозными родичами Йорками. На долгие тридцать лет Англия была ввергнута в пекло междоусобной войны, вошедшей в историю под красивым названием «Война Алой и Белой Розы». Две семейки Плантагенетов, Ланкастеры и Йорки, устроили своей родине такой погром, что пресловутые вандалы с монголами могли только удивленно цокать языками да осуждающе качать головами, глядя на весь этот братоубийственный беспредел. В ходе боев большое число представителей английской феодальной аристократии отправилось к праотцам. О потерях среди остального населения и говорить не приходится, с ними и вовсе никто не считался. В Англии шла такая кровавая бойня, что полуразрушенной Франции было впору, сложив руки рупором, кричать со злорадным надрывом через свинцово-серые воды Ламанша: «Ну что, соседушка, отливаются тебе мои слезоньки?!». Конец «розовой» войне в 1485 году положил один из Ланкастеров, Генрих VII Тюдор. Англии понадобилось тридцать лет пожарищ и смертей, чтобы все в итоге вернулось на круги своя.
     В 1492 году мореплаватель из Генуи Христофор Колумб на испанских судах достиг берегов Нового Света. Он сделал величайшее открытие, перевернувшее весь дальнейший ход мировой истории, и это притом, что никаких открытий этот парень делать не намеревался. Он просто искал кратчайший путь в Индию, где было много «дьявольского дерьма». За ним он собственно и отправился в путь.
    
    3. АЗИОПА. Продолжал пылать пожар войны и на Юге Европы. Там тоже попахивало сатанинским дерьмишком, но во главу угла там все же ставилась Идея, причем, идея имперская. На европейском юге в ту пору продолжали бедокурить азиаты во главе со своим султаном Мехмедом II - человеком, несомненно, умным и идейно подкованным.
     После 70 лет беспощадных боев и бесчисленных опустошительных вторжений османам удалось полностью подчинить своей власти Сербию. Примучив сербских братушек, Мехмед II развернул свою стотысячную армию на Константинополь, и в очередной раз осадил греческую столицу, взяв город Константина в кольцо и с суши и с моря. Турки из громадных пушек разворотили обветшалые столичные укрепления и 29 мая 1453 года на 53 день осады хлынули на улицы огромного города, на защиту которого тогда отважились встать всего 10 тысяч человек. Все защитники города, включая и самого императора, Константина XII Палеолога, погибли в сражении. В ходе трехдневных грабежей и насилия столица православной греческой империи Константинополь постепенно и неотвратимо превратилась в мусульманский Стамбул – столицу империи османов. Брат убитого турками императора, будущий тесть московского государя, Фома Палеолог, вместе с семьей бежал в Рим. Двери в Европу были распахнуты азиатами настежь. К 1461 году турки завоевали Морею и Трапезундскую Империю, а в 1474 году ворвались в Молдавию.
     Дальше дела у Мехмеда пошли не шатко не валко. Сначала ему пришлось иметь дело с господарем Валахии Владом Цепешем Дракулой, которого османы сами же и посадили на валашский трон. Дракула отметился в истории прежде всего тем, что в борьбе за власть не сдерживал себя никакими соображениями морали. Говорят, что за время своего правления этот средневековый Пол Пот отправил на Тот Свет чуть ли каждого пятого своего подданного. Прозвище «Колосажатель» он получил именно за то, что обожал казнить своих врагов, причем предпочитал этот конкретный вид казни. Поговаривают, что однажды он без видимой причины отправил на кол сразу 10 тысяч человек, а в 1460 году в день Святого Варфоломея в одном из городов Трансильвании по его приказу на кол было посажено 30 тысяч человек. Множеству колов, с подвешенными на них людьми, придавались различные геометрические формы, рождаемые фантазией самого Цепеша. Существовали и различные нюансы казней. Одним кол вбивали через задний проход, при этом Цепеш специально следил за тем, чтобы конец кола ни в коем случае не был слишком острым — обильное кровотечение могло слишком рано прекратить мучения казнимого, Владик же предпочитал, чтобы муки очередной его жертвы продлились хотя бы несколько дней. Другим колья вбивались через рот в горло, и они повисали вверх ногами. Третьи повисали, пронзённые через пупок. Четвёртым протыкали сердце. Также применялись казни в виде варки живьём в котле, обдирание кожи с выставлением на съедение птицам, удушение и т. д. Но самое интересное во всем этом было то, что в Христианской Европе той поры такими зверствами никого нельзя было удивить. И вот после всего этого мы с вами нашего Ивана Грозного еще поносим, как злодея! Да он по сравнению с «христианнейшими» монархами средневековой Европы был просто агнец Божий.
     С турками у Влада Колосажателя отношения тоже были непростые - не то вражда, не то дружба, а может и то и другое. С султаном Дракула вроде бы старался без нужды не ссориться, но однажды, когда турецкие посланники осмелились не снять в его присутствии свои тюрбаны, мотивируя это тем, что у них в стране так не принято, Цепеш велел прибить тюрбаны к головам послов гвоздями. Когда же разгневанный султан лично отправился за головой валашского господаря, живого или мертвого, Влад вооружил свободных крестьян и горожан и 17 июня 1462 года одной единственной ставшей потом знаменитой «ночной атакой» заставил отступить 30-тысячную турецкую армию от своих рубежей. Вместе со всеми в ту ночь пришлось тикать и Мехмеду II. В ходе дальнейших столкновений с османами Влад сумел отвоевать у султана почти все придунайские крепости и едва не довел свою армию до Черного моря.
     Довольно быстро сообразив, что пробить заслоны христиан на Дунае лобовыми атаками ему, скорее всего, не удастся, султан решил идти кружным путем - через Восточное и Северное Причерноморье. В 1474 году турецкий военачальник Гедик Ахмет Паша морем и сушей прошелся с боями по Причерноморью, выбил венецианцев с восточного побережья, захватил крепости Эрменак, Меннан и Силивкёз и ворвался в Крым, с тем, чтобы выгнать из Причерноморья ещё и генуэзскую торговую братию. В ходе боев за Тавриду Паша умудрился испортить отношения с Москвой, и султану пришлось срочно отзывать своего зарвавшегося воеводу с севера, пока он не наломал там дров.
     Разобравшись с врагами на востоке, но завязнув в Причерноморье, Мехмед II решил снова бросить свои полчища за Дунай кратчайшим путем. Громадье планов этого могущественного турка просто не возможно было объять. Но всему в этом мире когда-нибудь бывает придел. В январе 1475 года молдавский господарь Стефан III Великий, предводительствуя 40-тысячным войском, вышвырнул из своих владений 120-тысячную армию Мехмеда II. Позже турецкие исторические хроники назовут этот разгром «самым крупным бедствием, обрушившимся на турок за всю мусульманскую эпоху». Пылая жаждой мести, султан уже в следующем 1476 году ответил новым свирепым вторжением в Молдавию, но и на этот раз туркам пришлось уйти ни с чем.
     В 1479 году неугомонный Мехмед ополчился против итальянских городов-крепостей Неаполя и Милана и вывел Гедик Ахмет Пашу с сильным флотом в Средиземное море. В результате этого похода были взяты острова Аялавра, Кефалония и Занта. Одновременно с поражением Несих Паши, безрезультатно бодавшегося о твердыню Родоса и вынужденного отступить ни с чем, Гедик Ахмет Паша высадился на юге Италии и 11 августа 1480 года взял приступом город Отранто. Полумесяц прочно утвердился в непосредственной близости от врат Святейшего Рима, и никто не мог с этим ничего поделать. Под ударами турок Европа могла теперь лишь болезненно морщиться, лениво огрызаться, да робко прятаться за стенами неприступных крепостей. Очистить Балканы и Пелопоннес от османов она уже не могла, не имела сил.
     Меж тем, тот, кому разобраться с турками было вполне по силам, на карте Европы к этому времени уже появился. Причем появился он как-то разом, неожиданно для всех, практически на пустом месте, и сразу с большим закаленным в боях войском, с сильными крепостями, с новенькими пушками, с опытными воеводами, с могучим чиновничьим аппаратом, с грамотным правителем и с крайне неприхотливым, видавшим виды населением, неимоверная живучесть которого просто не поддавалась осмыслению. Это была могучая сила, сила совершенно новая или хорошо забытая старая – с какой стороны посмотреть. Для Европы она была пока непонятна. Впрочем, непонятой она останется для западников и по прошествии пяти веков.
     Вся беда была лишь в том, что ей, этой силе, было сейчас не до турок.
    
    4. МОСКОВСКИЙ САМОДЕРЖЕЦ. В марте 1462 года впервые в истории Московской Руси на престол взошел, как принято сейчас говорить, руководитель новой формации – самодержавный государь, уже практически монарх.
     Нет, великий московский князь Иван III вовсе не был одиноким гением или великим реформатором - эдаким Петром Первым эпохи позднего средневековья. Он был стопроцентным продуктом своего времени, результатом коллективного труда сразу нескольких поколений московских князей, начиная с Даниила и его сыновей. Заняв высочайший пост в государстве, Иван ни на шаг не отклонился от направления, заданного его предшественниками полтора столетия тому назад. И тот факт, что в итоге он сумел стать Великим, говорит о том, что путь, избранный московскими Рюриковичами, был тогда единственно возможным. Как и большинство его предков, Иван обладал сразу двумя крайне ценными для него, как для правителя большого государства, качествами. Во-первых, он был жестким прагматиком и, как христианин, помня о Духовном, никогда, тем не менее, не забывал о материальном, иногда даже ставя его во главу угла. Во-вторых, он умел быть дотошным до занудства, если ему не удавалось что-то довести до конца, он потом обязательно возвращался к своим «недоделкам» и завершал начатое. От предков Иван III отличался лишь тем, что он был первым, кому удалось, наконец, собрать плоды их многолетних титанических трудов.
     А плоды те были всем на загляденье – сродни драгоценным жемчужинам, терпеливо взращённым трудягами моллюсками в тиши морских глубин и скрытым до поры за невзрачными створками раковин. Ивану нужно было лишь извлечь эти жемчужины из раковин и пустить их в оборот. Плод первый был самый «вкусный»: отныне московский государь мог позволить себе такую роскошь, как спокойствие и самоуверенность, удара в спину он больше ни от кого не ждал, так как за его спиной плотными рядами стояли свои и только свои. Плод второй – самый сочный: в распоряжении Ивана III находился весь без остатка материальный и людской ресурс Суздальской Земли. Это кардинально изменило дальнейший ход русской истории. Русь и раньше умела воевать, умела держать удар, умела бить в ответ, но только теперь она могла позволить себе нечто большее, нежели просто затяжные войны, дальние походы или генеральные сражения с привлечением большого числа ратников. Теперь она могла вести войну на истощение – ту самую войну, которую при мудром руководстве Россия отныне будет выигрывать всегда!
     Были у Ивана III и другие ценные качества, которые делали его просто незаменимым на «посту» русского государя. Он был умен, расчетлив, очень осторожен и терпеть не мог риск, если, конечно, в нем не было особой надобности. О «свече дела Московского» Иван не забывал ни на минуту, но предпочитал коней в этом деле не гнать и на первых порах расширял территорию своих владений без лишней крови и нервотрепки. Вот почему некоторые удельные князья сумели при нем усидеть на своих столах. Он даже позволил 16-летнему рязанскому князю Василию, воспитывавшемуся в Москве, вернуться в отцовский удел. Правда, прежде юноше пришлось взять в жены родную сестру великого князя Анну. Его, по-видимому, и отпустили-то лишь потому, что он стал частью великокняжеской семьи. Но будем надеяться, что с женой парню повезло. Своего шурина, Михаила Борисовича Тверского, Иван тоже не тронул – брат великой княгини все-таки. Ну а поскольку называть братом обычного удельного князя было как-то неудобно, великий князь московский объявил Михаила равным себе великим князем тверским. Удалось сохранить свой стол и Михаилу Андреевичу Верейскому, для этого, правда, ему пришлось уступить Москве часть своих владений и назвать себя «младшим князем».
     Чем приманивали или как давили на удельного ярославского князя Александра Федоровича Брюхатого, неизвестно, но в 1463 году он добровольно передал свои владения Москве и стал частью столичной аристократии. Ярославское княжество потеряло свою относительную независимость и вошло в состав Московского государства. Чуть позже на его территории началась достаточно жёсткая унификация с общемосковскими порядками. Специально назначенный посланец великого князя поверстал на московскую службу всех ярославских князей и бояр, отняв у них часть их земель. Конфискованную землю переписывали на московского государя и его бояр, причем забирали, как правило, только самое лучшее.
     Первым военным предприятием нового правителя стало снаряжение войск в помощь союзному Пскову. Иван Александрович Звенигородский возглавил московскую рать, отправившуюся по просьбе псковитян наказывать орденских немцев за ограбление в Дерпте русских купцов. Войны, однако, в тот год не случилось. Немцы сопротивления московитам и псковитянам не оказали никакого. Русские осадили Кейгаузен, разграбили окрестности города, взяли с горожан откуп и ушли восвояси, заключив с Орденом мир на 9 лет. За первые пять лет правления Ивана III это была, пожалуй, единственная крупная войсковая операция, если не считать ещё экспедиции небольших отрядов за Уральский хребет. В 1465 году воевода Василий Скрябя с толпой устюжской вольницы перевалил через Урал и добрался до Югры, откуда привел в Москву двух тамошних князей, Калпака да Течика. Иван III обложил Югру данью, отпустил присягнувших ему на верность князей в их отечество, а Скрябу сотоварищи щедро наградил за верную службу. В 1467 году вятчане и пермяки ходили на вогулов-манси, но особого успеха не добились. На всех остальных направлениях наступило затишье.
     Такому миролюбию молодого русского государя было много причин, но главными, все же, были те, что к его личным качествам не имели никакого отношения. Эти причины ни самому Ивану, ни правительству московскому не были подконтрольны, ибо носили стихийный характер. В ту пору на Руси царил страшный голод, да, в придачу, гулял мор, делавший невозможным любые передвижения войск. Земля Русская к таким напастям уже успела привыкнуть, и смотрела на них если уж не философски, то, по крайней мере, с обреченным спокойствием. Однако в те годы, говорят, сотворилось нечто особенное – что-то уж вовсе несусветное. По некоторым данным за два года эпидемии и голода, страна потеряла четверть миллиона своих граждан. Провидение терзало Святую Русь так, будто бы пыталось взять её на излом, будто проверяло прочность нового неотъемлемого компонента мировой цивилизации перед тем, как вставить его в свой громадный механизм. В 1467 году ударило и по верхам. Один за другим ушли из жизни митрополит Феодосий и великая княгиня Мария, своей ранней смертью избавившая мужа от всяческих обязательств перед Тверью. От Марии у великого князя остался единственный сын и наследник, Иоанн Молодой.
     Схоронив жену и первосвященника, великий князь созвал в Москву русских церковных иерархов и поставил на Русь нового митрополита. Им стал суздальский епископ Филипп. Сам государь, выждав для приличия несколько месяцев, занялся поиском подходящей кандидатки на освободившееся место подле себя. Присущие Ивану III прагматизм и расчетливость подсказывали своему хозяину, что Москве пора было выбираться на мировую арену, а значит, и невесту следовало искать за границей.
    
    5. ЕДИНЫМ ФРОНТОМ ИЛИ ПЕРВЫЙ БЛИН. Четыре года великий князь московский Иван III сидел себе спокойно в Москве и никого не трогал. Имени ордынского данника он с себя не сложил, но денег в Орду не отсылал, и сам туда не ездил. Сарайский хан Ахмат был этим обстоятельством крайне недоволен, но наказать своего строптивого улусника он пока не мог. Ахматовы орды сейчас бешено резались с ордами крымского хана Ази-Гирея, и в набег на Москву посылать было попросту некого. Мало того, оба хана в ту пору швырялись русскими ярлыками направо и налево, почти не глядя, отдавая их задаром, желая, видимо, перетянуть христианских государей на свою сторону. В 1461 году, к примеру, Казимир IV получил от крымского хана Хаджи-Гирея пожалование, освобождавшее целый ряд подвластных польскому королю городов и населенных пунктов от платежа регулярной дани в пользу крымской казны. В перечне был указан и Великий Новгород, к которому Казимир, разумеется, никакого отношения не имел, но клинья к которому подбивал уже давно. Не исключено, что пункт об отмене разорительного для вечевой республики «ордынского выхода» король предварительно обсудил с самими же новгородцами, как одно из их условий выхода из-под власти Москвы. Было ли так на самом деле, и знали ли об этом в Москве и в Сарае, неизвестно, но видимо все же, и в Москве и в Сарае о чем-то таком знали или догадывались. Вот почему свой ярлык на великое княжение Иван III получил уже в 1462 году без задержек и без неприятной необходимости самому тащиться в степь в гости к хану. Раскошеливаться, видимо, тоже не пришлось. Ахмату сейчас важно было уже и то, что московский князь его ярлык принял. Впрочем, уже тогда, возможно, эта бумаженция была Ивану не особо и нужна. Ну, вот она есть у него теперь, эта грамота с ханской печатью. Вон она на столе валяется кем-то из бояр помятая. Ну и слава Богу, что она есть! А вот, а если бы её не было, что тогда? Та и пёс-то тогда с ней!
     В 1466 году во владениях великого князя набедокурили беспокойные вятские ушкуйники, которых Москве по-прежнему не удавалось обуздать. Прокравшись незамеченными мимо Устюга, они разграбили волость Кошеньгу на левом берегу Сухоны. На обратном пути ушкуйники поделились добычей с устюжским воеводой Василием Сабуровым и беспрепятственно ушли к себе на Вятку. Приказ великого князя изловить грабителей исполнен не был. Коррупция во все времена была сильнее любых указов и законов. Иван всем произошедшим, разумеется, остался крайне недоволен, но с Вяткой тоже решил пока погодить, хоть на заметку её и взял.
     Лишь на пятом году своего единодержавного правления Иван решил, наконец, что ему пришла пора поразмяться и заняться серьезным делом, а заодно и подкормить за казенный счет оголодавших московских ратников.
     В 1467 году из теплой уютной постели задремавшего было государя вытащил престарелый, но все такой же беспокойный и задиристый царевич Касим, по-прежнему находившийся на содержании у Москвы, но желавший иметь свой собственный куда более надежный источник доходов. После смерти зловредного казанского хана Махмутека, его вдова по обычаю вышла замуж за его брата, то есть за Касима. Казанским же ханом стал Халиль, который вскоре умер, освободив трон для другого Махмутекова сына Ибрагима. Касим оказался женат на матери нового хана и, даже, по мнению некоторого числа казанцев, имел больше прав не престол, чем его племянник. Сам Касим тоже был уверен в том, что казанский трон должен по праву принадлежать ему, а не Ибрагиму, и что пришла пора получать дивиденды от своей дружбы с семьей московского князя Василия Темного. В этих размышлениях и чаяниях своего верного вассала Иван Васильевич не увидел для себя ничего крамольного. Он был вовсе даже не против того, чтобы попытаться посадить на казанский трон «нашего» человека. А значит… играй труба, бей барабан! Застава, в ружье! Эскадрон, по коням! Хватит дрыхнуть, лежебоки! Давно пора поразмяться! Айда по морде бить и по морде получать!
     Сам великий князь в драку не полез, предпочел с резервными войсками остаться во Владимире, чтобы, значит, оттуда за ниточки дергать. В поход на Казань вместе с касимовскими татарами отправились князья Иван Юрьевич Патрикеев и Иван Стрига-Оболенский. Шли тайно. Касим вел русскую рать к Ибрагимовой столице одному ему известными тропами. Весь расчет строился именно на секретности похода и внезапности нападения. Но, чего-то у них там не срослось. Видимо в окружении Касима давно уже торчали братнины соглядатаи. Да и сторонники Касима в Казани оказались не столь многочисленны, как показалось всем вначале. К приходу россиян казанские власти сумели согнать к своей столице столько войск, что Патрикеев с Оболенским, покряхтев с досады, потоптались на правом берегу Волги, поскребли в затылках, посовещались с Касимом, да и велели войску поворачивать назад не солоно хлебавши. Обратно на Русь шли тяжело: голодали, тонули в болотах, теряли лошадей, но, слава Богу, домой вернулись без людских потерь. Погони не было. В Казани были извещены о том, что все пограничные крепости русских заняты дополнительными войсками. Иван III был человеком осторожным и свою часть работы выполнил аккуратно и в срок.
     Неудачный поход на Казань раздражил и без того вспыльчивого казанского царя. Не рискуя или не имея сил на крупное вторжение, он ответил Москве серией мелких набегов, как бы пробуя русский рубеж на прочность. Рубеж оказался достаточно прочным. Татарский отряд, объявившийся в начале 1468 года в окрестностях Галича и разграбивший несколько сел, русские гнали долго и упорно. Продравшись на лыжах сквозь заваленные снегом леса, обморозившись и слопав по дороге все свои запасы, полк воеводы Симеона Романовича Ярославского, добрался до пределов Казанского ханства, но так никого и не догнал. Отыгрывались исхудавшие и обмороженные россияне на мирном населении. Все, что нельзя было съесть или утащить с собой, русские ратники уничтожили: людей, скот, селения. Разрушительным смерчем дойдя до Казани, повернули назад, нигде не встретив никакого противодействия.
     Пока рать Симеона Ярославского сражалась с голодом, холодом и гражданским населением, татары спалили город Кичменгу и в апреле разграбили окрестности Костромы. Князь Стрига-Оболенский грабителей из пределов русских прогнал, гнался за ними 200 километров, но никого не смог нагнать.
     1 мая 1468 года Даниил Холмский – опытный московский полководец, выходец из тверского княжеского дома, внезапной вылазкой из крепости отразил набег врага на Муром и ответным налетом опустошил берег Волги на казанской стороне.
     Впервые со времен Всеволода Большое Гнездо Суздальская Русь сражалась с врагом единым фронтом. Однако, первый этап войны, начатой по инициативе Москвы, можно было считать провальным. Ибрагима не только не удалось победить или хотя бы напугать, но теперь еще приходилось думать и о безопасности собственных рубежей, ибо казанский владыка рассердился не на шутку. Такой поворот событий никак не входил в планы Ивана и его советников. Из этого следовало, что у войны, вне всякого сомнения, будет второй этап. Свое правление самодержец Иван просто обязан был начать с громкой победы.
     Бескровный поход Патрикеева и Стриги к Казани в Москве сочли разведкой боем, и к новому вторжению принялись готовиться с куда большей тщательностью. Все подвластные Иоанну князья и бояре начали стягивать свои дружины к восточной границе. Одновременно с главным ударом через Волгу, было решено зайти казанцам в тыл. С этой целью 300 ратников из Галича, Вологды, Устюга, Кичменги и Москвы отправились к Каме обходным путем - по Вятке через Хлынов.
     Новый поход за Волгу Иван III решил было возглавить лично, оставив столицу на попечение своего брата Андрея. Однако уже в Переславле его обоз нагнал посол из Литвы, и покрасоваться на боевом коне перед войсками великому князю не довелось. О чем уж таком серьезном и неотложном говорил русский государь с литвином, неизвестно, но посол прямо из Переславля помчался назад в Литву, а Иван поспешил вернуться в Москву, доверив продолжение дела своим воеводам.
     Неожиданный отъезд государя ровным счетом ничего не изменил. Русские бродили по территории сопредельного государства беспрепятственно, почти без боя. Отряд, Ивана Дмитриевича Руно, спускавшийся к Каме по Вятке, добрался до Тамлуги и перевоза татарского, берегом Камы дошел до Белой Воложки, рассеял по пути отряд казанцев в 200 сабель и взял в плен двух вражеских военачальников. Больше боев не было. Русские с крайней жестокостью разорили большую полосу земли вдоль речных берегов, истребив все, что не удалось отправить в обоз, захватили в плен толпу местных жителей, перехватили на Каме несколько богатых купеческих караванов и через Пермь и Устюг вернулись в Москву. В то же время нижегородская и московская рати под началом князя Федора Хрипуна Ряполовского прошлись облавой по волжским берегам, нахватали пленных, разогнали небольшой отряд Ибрагимовой гвардии и взяли в плен его командира. Сам Ибрагим от драки уклонился. Решил, видимо, действовать, как раньше, отвечая лишь ущербом на ущерб. В итоге новый поход россиян закончился так же безрезультатно, как и предыдущий. Добычу удалось захватить большую, но главная цель всей войны выполнена не была. Ибрагим так и остался казанским царем, и теперь была его очередь наносить удар.
     Ответный удар Ибрагима был почти бескровным, но крайне чувствительным. Желая в дальнейшем оградить себя от уколов в спину, он с сильным войском отправился на Вятку, захватил Хлынов и заставил тамошних обитателей присягнуть ему на верность. Вятчане, еще помнившие о своем недавнем независимом прошлом и успевшие уже устать от диктата Москвы, с легкостью согласились поменять хозяина и без лишних разговоров присягнули Ибрагиму. Собственных сил противиться объединенному казанскому войску у них не было, а условия мира, предложенные казанцами, были очень мягкими. Главное, что требовалось от вятских казачков – это не поддерживать московские войска. Оставив в городе татарских чиновников, Ибрагим ушел в Казань. На нечто большее он уже не отважился.
    
    6. МАЛАЯ ВОЙНА НА ИСТОЩЕНИЕ. В 1469 году дотошный Иван Московский занялся организацией нового похода на Казань. Со всех подвластных Москве земель в Нижний Новгород начали стягиваться полки. По Волге к Оке плыли на лодьях москвичи, коломенцы, владимирцы, суздальцы, муромцы, ярославцы, костромичи. Такого громадного флота Суздальская Русь не видала за всю свою историю. Удар по Казанскому Ханству вновь было решено наносить с двух сторон. Основное войско под руководством воеводы Константина Александровича Беззубцева должно было по воде спуститься к Казани из Нижнего Новгорода, отряд под командованием князя Даниила Васильевича Ярославского должен был выступить из Устюга, пройти несколько тысяч километров по Вятке и Каме и прибыть к Казани одновременно с основными силами. Для осуществления этого плана требовалась четкая координация действий отрядов на пространстве в тысячи вёрст. Дело для Москвы было новое, потому, видимо, и вышло все наперекосяк. Далеко не все риски удалось просчитать заранее.
     В самый разгар приготовлений неожиданно умер Касим – главный инициатор всей войны. Его жена, мать Ибрагима, пыталась склонить великого князя к миру, обещая видимо уговорить сына покориться Москве. Однако Иван и сам уже давно стал заложником сложившейся ситуации. Курок был спущен, и остановить летящую пулю было уже невозможно. Все русские воеводы, от сотников до бояр, требовали «продолжения банкета». Единственное, что еще мог сделать великий князь, так это попытаться минимизировать ущерб, причиненный потенциальному вассалу, сохранив в неприкосновенности хотя бы саму Казань.
     А война меж тем шла своим чередом. Выход нижегородского отряда задерживался, видимо до получения известий от корпуса Даниила Ярославского, и великий князь, взявший координацию действий русских отрядов на себя, приказал воеводе Беззубцеву отправить на Казань отряд добровольцев, которым предписывалось разграбить территорию ханства, но к самой Казани не приближаться. По Нижнему кинули клич, и тут же стало понятно, что проблем с набором волонтеров не будет, так как на призыв откликнулись почитай все ратники, находившиеся в то время в городе. Охочих до приключений молодцов объединили в отряд, поставили над ними воеводой Ивана Руно и отправили воевать. Руно посадил своих подопечных на суда и повел их прямо к Казани.
     Как и следовало ожидать, приказ не приближаться к столице ханства был забыт волонтерами сразу. На третий день пути, на рассвете 21 мая россияне добрались до Ибрагимовой столицы, всей толпой вывалились на берег и тут же пошли на приступ. Нападение было неожиданным. Русские сходу захватили казанский посад, разграбили дома обывателей, освободили большое число российских и литовских пленников, запустили в посад «красного петуха» и отступили на остров Коровничий, где закрепились в ожидании прибытия главных сил.
     Целую неделю после этого отряд Руно торчал без дела в виду города, не предпринимая попыток ни напасть вторично, ни уйти с добычей в Нижний Новгород. В среде ратников, воодушевленных видимой легкостью, с коей им удалось выпотрошить жилые районы татарской столицы, появились даже недовольные голоса, утверждавшие, что Руно продался хану. Однако, воевода, видимо, запоздало вспомнив о нарушенном им приказе не трогать Казань, на новые неприятельские действия против подданных Ибрагима до поступления дальнейших распоряжений из великокняжеской ставки просто не отважился. На восьмой день сидения на острове из Казани прибежал русский пленный, который сообщил, что татары готовят крупные силы для нападения на отряд Руно, для чего подтянули к столице полки со всех своих городов и пригнали башкирскую конницу. И верно, как иллюстрация к словам перебежчика, вскоре вблизи Коровничьего острова начали стремительно копиться казанские суда. В виду общей опасности волонтерам ничего не оставалось, как забыть о взаимных упреках и сообща готовиться к бою. Последовавшие вслед за этим несколько отчаянных приступов с реки, несмотря на раздрай, воцарившийся в русском лагере, удалось отбить. Отразив все атаки татарской судовой рати, русские переправились на находящийся выше по течению Ирхов остров, и там вновь закрепились. Вскоре на остров прибыло подкрепление - отряд воеводы Константина Беззубцева. Оценив положение русского войска, как опасное, но не безнадежное, Беззубцев отправил гонцов к вятчанам, призывая тех вооружиться и спешить к Казани. Кроме того, в русском лагере по-прежнему рассчитывали получить хоть какие-нибудь известия о судьбе отряда ярославского князя, который должен был войти в Казанскую землю с севера через Вятку.
     Вестей с севера Беззубцев и Руно ждали ровно месяц, пока на их острове не закончились съестные припасы. Запуганные Ибрагимом вятчане, продолжая сохранять нейтралитет, присоединиться к русскому войску отказались, мотивируя это тем, что среди воевод не было ни самого Ивана III, ни кого-нибудь из его братьев. О ярославском же князе даже и на Вятке пока ничего не слышали. Так и не получив никаких известий от второго отряда, воеводы приказали своим людям сворачивать лагерь и отступать к Нижнему. На обратном пути встретили вдовствующую казанскую царицу - мать хана Ибрагима и вдову Касима, плывшую из Москвы в Казань. Ханша доверительно поведала Беззубцеву и Руно, что между её сыном и Иваном Московским уже давно заключён мир, и что Ибрагим согласен исполнить все требования великого князя, а потому и войне пришёл конец. Русские тут же с готовностью во всё сказанное поверили, позабыв старую, как мир формулу: «Баба да бес – один в них вес». Беспечно расположившись на берегу Звенечева острова неукрепленным станом, они принялись пировать да обедню служить на радостях, что так хорошо все закончилось, и что все, кто остались живы, живы остались.
     Как и следовало ожидать, известие о мире оказалось ложным. В воскресенье 23 июля татары со всех сторон навалились на русский лагерь. От неминуемой и скорой погибели россиян спасло лишь то, что все дело происходило на острове, куда Ибрагимовой коннице было не добраться. Драться волонтерам пришлось едва вооружившись и в совершенно расстроенном порядке. Кое-как все же отбились - с трудом и с большой кровью. Уже в темноте казанцы начали выводить свои потрепанные орды из сражения. Их суда, опасаясь ночного нападения россиян, отошли к противоположному берегу, под прикрытие своей конницы. На утро россияне свернули лагерь и ушли к Нижнему Новгороду. Их никто не преследовал.
     А тем временем ярославский князь Даниил и воевода Сабуров с полком в 1000 человек, составленным из устюжан и волгожан, плыли себе спокойно на судах по Вятке и ничего о том, что происходило у стен Казани, не ведали. Они строго выполняли предписания плана, составленного в Москве, и от его пунктов старались не уклоняться. Впрочем, первый прокол у них случился уже на Вятке. Жители Хлынова и других вятских городов, уже успевшие к тому времени отказать в помощи Руно с Беззубцевым, не изъявили никакого желания присоединяться и к другому московскому отряду. Москвичи приходят и уходят, а Казань всегда рядом, и кто потом защитит местных жителей от Ибрагимова гнева? Вопрос был риторическим, а потому и нейтралитет, по мнению вятчан, был сейчас для них единственно возможным спасением от разорения и гибели. Казанские агенты в Хлынове, немедленно переслали Ибрагиму подробные сведения о численности и маршруте движения второго русского отряда, а до московских воевод постарались довести ложное сообщение о заключении мира. Движение отряда на юг, тем не менее, продолжилось. Вероятно, опытные воеводы не очень поверили в возможность заключения столь скорого мира, или быть может, этот путь на Русь был для них просто короче.
     Как бы там ни было, но 4 июля 1469 года у впадения Камы в Волгу русские встретились с превосходящими силами татар. Казанцы перекрыли русской флотилии и водный путь, перегородив вход в Волгу чем-то вроде понтонного моста из связанных судов, и путь по суше, заполнив берег толпами конных лучников. После этого московским воеводам не оставалось ничего иного, как помолясь идти на прорыв, ибо путь назад в негостеприимный Хлынов им теперь тоже был заказан.
     В тот день в жестокой яростной битве полегло 430 россиян, включая и почти всех воевод. Многим уже стало понятно, что гибель всего отряда северян неминуема, но в последний момент положение спас князь Василий Ухтомский, взявший командование на себя. Он личным примером, как мог, воодушевлял своих ратников, прыгая с громадной деревянной палицей в руках по сцепившимся в абордажных боях лодкам, и железными шипами круша врагов направо и налево, не оставляя им ни единого шанса на спасение. Выдержать удар сулицы в те времена не мог ни один доспех, а выжить с раздробленным черепом и в наши дни не дано никому. Половине русского отряда удалось в той драке не только выжить, но и прорваться к своим. По приходу в Нижний Новгород все уцелевшие ратники были награждены за доблесть «каждый два раза по деньге». Позже отряд получил еще 700 четвертей муки, 300 пудов масла, 300 луков, 6000 стрел, 300 шуб бараньих, 300 однорядок из иностранного сукна и 300 сермяг.
     Дело меж тем вновь не было сделано. Несмотря на весь ущерб, нанесенный казанскому царю в ходе последних боев, он по-прежнему не был побежден, и даже умудрился взять под свой контроль русские области на Вятке, которые Москва давно уже считала своей собственностью. Ибрагим мог с полным правом объявить себя победителем в войне со всеми вытекающими, и Москве нечего было на это возразить. Поэтому о прекращении военных действий никто в русской столице даже не заикался. И это не смотря на то, что в самый разгар боев на Волге и Каме, золотоордынский царь Ахмат внезапно атаковал южный русский рубеж и попытался овладеть Рязанью. Понеся большие потери на приступе, он ушел ни с чем, но всем было понятно, что грядет новая война с Великой Степью. А какой здравомыслящий государь будет начинать вторую войну, не развязавшись с первой?
     Иван III, как известно, был государем здравомыслящим. Сделав в своей памяти закладочку на странице с заголовком «Хочу Вятку», он, не откладывая, начал готовить новый удар по Казани. Летом того же года братья великого князя Юрий и Андрей Большой вместе с новой Ивановой «палочкой выручалочкой» - воеводой Даниилом Холмским в силе тяжкой двинулись по воде и суше на восток и 1 сентября подступили к Казани. Последующие события показали, что от выбора воеводы может зависеть многое, если не всё. Даниил Холмский своё дело знал на «отлично». Вражеский город был взят им в плотное кольцо осады, все вылазки татар были отбиты, все их попытки связаться с внешним миром прерваны. После того, как русские перекрыли доступ казанцев к воде, татары пошли на переговоры и заключили мир «по воле великого князя». В чём конкретно заключалась эта «воля», неизвестно, но кроме всего прочего на Русь были отпущены все без исключения русские пленники и рабы, захваченные казанцами за последние 40 лет. Пришли ли в этот раз на соединение с общерусским ополчением вятские ратники, тоже неизвестно, но на Вятку карателей отправлять пока не стали. Очевидно, не захотели неизбежной в таких случаях жестокостью ослаблять промосковскую партию, которая была в тех краях довольно сильна.
     На этом русско-казанская война 1467—1469 годов закончилась. От всех предыдущих войн она отличалась тем, что впервые русское правительство пыталось спланировать военные действия заранее и координировало действия отрядов находящихся на большом расстоянии друг от друга. Сделано это было с грехом пополам, но, как известно, именно на ошибках и нарабатывается драгоценный опыт. Можно смело утверждать, что это была первая война на истощение сил, в ходе которой, русское руководство проявило большое упорство в достижении своих целей, невзирая ни на какие трудности и неудачи. То был своеобразный «пробник» - репетиция предстоящих, куда более масштабных и продолжительных столкновений с соседями. В русско-казанских отношениях эта война ознаменовалась прекращением набегов со стороны казанцев на девять лет. Москве была необходима передышка на этом направлении, и она её завоевала.
     Бытует мнение, что заключение мира с Казанью в 1469 году во многом было связано с опасностью набегов Большой Орды и с необходимостью развязать руки для предстоящей борьбы с непокорным Великим Новгородом. В противном случае, Иван III, возможно, не стал бы сворачивать военных действий и попытался бы уже тогда «дожать» восточного соседа, с тем, чтобы явно или косвенно взять его под свой контроль. Возможно, при лучшем раскладе так всё и было бы. Пока же, Иван аккуратно пометил закладочкой страницу своего «ежедневника» с записью «Хочу Казань», намереваясь вернуться к ней позже, и отыскал закладки к страницам «Хочу жениться» и «Хочу Новгород».
    
    7. СВАТ. В 1469 году Иван III выбрал, наконец, себе невесту. Причем, выбирал он среди заграничных принцесс-навыданье, и, если верить историкам, выбор у него действительно был. Многим европейским государям захотелось тогда породниться с правящим домом далекой загадочной Московии, что неожиданно для всех возникла почти из ничего на огромном пространстве между Литвой и Золотой Ордой. Выборы были недолгими. Вне всякой конкуренции оказалась племянница погибшего в 1453 году последнего византийского императора Константина XII, Зоя Палеолог, которая жила при дворе римского папы, и которую понтифик уже давно и безрезультатно пытался выдать замуж. Блеск и слава предков Зои, да и, как говорят, её неплохие по русским меркам внешние данные в Европе были никому не нужны, как не нужна ростовщику красивая, но дешевая бижутерия. Ни земель, ни денег у принцессы давно уже не было, как не было и перспектив вернуть ей или её будущему мужу византийский престол. Москве же славное прошлое династии Палеологов было небезразлично. По мнению россиян смешение крови Рюриковичей с кровью Палеологов должно было ознаменовать и окончательно утвердить появление на мировой карте Третьего и последнего Рима. Все остальное для Москвы было не суть важно. Денег и земли там и своих хватало.
     Говорят, что первым идею брачного союза греческой принцессы с малоизвестным пока в Европе московским государем озвучил сам папа Павел II. Правда, у него во всем этом был совсем иной интерес. Третий Рим ему был нужен ничуть не больше, чем уже раздавленный турками Рим Второй. Через брак «православной» католички Зои-Софьи с православным московским государем папа мог попытаться подвигнуть ортодоксальных московитов пересмотреть их отношение к Флорентийской Унии.
     Католическая Церковь в ту пору пребывала в глубочайшем кризисе, который лишь усугублялся с годами. Сбросив с себя вериги средневекового мракобесия, Западная Цивилизация перестала нуждаться в «наместнике Христа», как некогда перестала она нуждаться в античных царях и императорах. Сама она этого еще пока не понимала, но уже начинала о чем-то таком догадываться. Очень скоро она начнет искать замену Святейшему Риму. Забыв вначале о «христовом наместнике», а затем и о самом Христе, Западная Цивилизация отправится на поиски нового персонажа, достойного исполнить роль главной Идеи - смысла дальнейшего существования миллионов, стимула к развитию человеческого сообщества. И этот персонаж будет вскоре найден. Золотой Телец, а это будет именно он, распахнет Западу свои объятия мягкие, как сахарная вата, и дурманящие, как сок незрелого опийного мака. И Запад кинется в них очертя голову и уже традиционно потащит за собой нас. Но это все впереди, а пока ни о чем таком Ватикан еще даже не задумывается. Он полон оптимизма, и никак не может поверить в то, что все партии им уже сыграны, и что большего могущества, чем во времена уходящего в лету Средневековья, ему уже никогда не достичь. Он по-прежнему надеется исправить положение, распространив свое влияние на Восток, в земли упорствующих в своем ортодоксальном христианстве русичей.
     11 февраля 1469 года посланник римского папы, некий грек именем Юрий, прибыл в Москву с «листом» от кардинала Виссариона, в котором великому князю предлагалась в невесты дочь «аморейского деспота Фомы» Софья, православная христианка. О том, что православная Софья на самом деле - правоверная католичка Зоя, в документе умалчивалось. Но это ведь и не важно. Обмануть русских схизматиков – это значит, совершить богоугодное дело. Софья – наживка, Русь – богатый улов. Главное, чтобы великий князь московский ватиканского «червячка» проглотил, а попадется он на крючок или нет, то время покажет.
     С ответным визитом в Рим отправился итальянский дворянин Джан Батиста дела Вольпе, более известный россиянам, как Иван Фрязин, принявший православие и уже несколько лет подвязавшийся при московском дворе в качестве монетного мастера. Он должен был официально от имени русского государя посвататься к Софье и заодно привезти в Москву её портрет.
     Этот итальянец, отметившийся в истории России своим содействием в крайне удачном, по мнению Москвы, браке русского государя с принцессой из некогда весьма почитаемого в Европе императорского рода, был примечательной личностью. Он даже мог бы послужить своеобразным стандартом иноземца, поступающего на русскую службу в 15 веке. Чем сильнее и богаче становилась Москва, тем больше в Европе появлялось желающих подзаработать на трудностях Руси, связанных с её техническим отставанием от Запада. И первые из этих «консультантов» были как раз вот такими, как Вольпе-Фрязин: авантюристами и интриганами, не сумевшими добиться успеха на родине. Вне всякого сомнения, Вольпе неслучайно несколько лет торчал при дворе московского государя. Вот только, чьи конкретно интересы он там представлял, точно не известно. Не исключено, правда, что он вовсе и не был чьим-то соглядатаем и, как истинный авантюрист-самоучка, пытался работать на себя родимого, дабы при посредстве Москвы поднять свое реноме на родине, с целью дальнейшего карьерного и материального роста, но уже не в России, а в Италии.
     В споре с русским правительством о дозволении папскому легату Антонию Бонумбре вступить в Москву в предшествии «святого Креста», православный Вольпе-Фрязин горячо отстаивал интересы католиков. А чуть раньше, через своего племянника Антонио, возвращавшегося из Москвы на родину, Вольпе предлагал венецианскому правительству раздобыть в Золотой Орде 200 тысяч татарской конницы для войны с турками. Сенат этим предложением заинтересовался и в 1471 году снарядил к татарам своего секретаря Жан-Батиста Тревизана, который под видом племянника Вольпе должен был через Россию добраться до Сарая. Зачем Фрязину и венецианцам потребовалась вся эта конспирация, не совсем понятно, но, как чаще всего в таких случаях и бывает, обман открылся вскоре после возвращения Вольпе в Москву. Разгневанный Иван III велел заточить свата в Коломне, имущество его разрешил разграбить, а жену и детей приказал выгнать из дома. «Племянник» Вольпе-Фрязина, Тревизан, едва не поплатился головой за шпионаж. Лишь после пересылок с венецианским правительством, выяснилось, что посольство к татарам не носило характера враждебного Москве. Тревизан с извинениями был отпущен к хану Ахмату, а вот что сталось с государевым сватом Вольпе, неизвестно до сих пор.
     Но это всё будет потом, а пока, снарядив Вольпе-Фрязина в Рим на смотрины, Иван III занялся делами менее приятными и куда более приземленными. «Свеча дела Московского» по-прежнему оставалась главным светилом, освещавшим его путь, а самым неосвещенным пятном на этом пути уже традиционно оставался крайне самоуверенный и строптивый Господин Великий Новгород.
    
    8. ВРАГ НОМЕР ОДИН. То, что великий князь московский Иван III несколько лет терпел самоуправства и дерзости новгородцев и, даже, не пытался, по примеру всех своих предшественников, угрожать республике всевозможными карами, в Новгороде весьма опрометчиво восприняли, как его слабость и неуверенность в собственных силах. Неправильно понятое зловещее молчание великого князя и абсолютная безнаказанность, с коей они плевали на все приказы и рекомендации московских чиновников, обретавшихся в их городе, толкало буйноголовых вечников и на вовсе безрассудные поступки. В конечном итоге в городе вновь, как в лучшие времена, установилась власть веча, которое само вершило суд, само принимало законы, само заключало или разрывало договора с европейскими правителями. Протесты из Москвы игнорировались полностью. Новгородцы осмелели настолько, что даже отважились захватить часть великокняжеских владений, граничивших с их республикой. Все указывало на то, что Москву они рассматривали, как потенциального противника. Для этого, собственно и были нужны все эти закулисные пересылки с литовским государем.
     А Иван III молчал. Он не созывал рати, не перекрывал подвоз низовского хлеба на север, не насылал на республику анафем и отлучений от имени митрополита. Иван ждал и молчал: молчал, потому что, все это время он воевал с Казанью, а мы с вами уже знаем, что он не любил начинать новое предприятие, не закончив старое. Иван был слишком осторожен и расчетлив для того, чтобы вести войну на два фронта. Иногда, впрочем, он давал понять вечникам, что недоволен их поведением, и что, если они не одумаются, то наказание будет серьезным и неотвратимым. Посаднику новгородскому, Василию Ананьину, прибывшему в Москву с земскими делами, он недвусмысленно заявил: «Скажи новгородцам, что терпению бывает конец и, что мое не продолжится». Еще одно предостережение в Новгород пришло из Пскова, которому великий князь велел готовить городское ополчение для скорой войны с вечевой республикой. Псковитяне, не желая ссориться ни с Москвой, ни с Новгородом, сообщили обо всем соседям и попытались примирить тех с московским государем, но все их усилия оказались тщетны. Новгородцы подчиняться великому князю и соблюдать прежние договоренности с ним отказались наотрез. После этого более рассудительный Псков был вынужден сообщить в Москву, что готов присоединиться к общерусскому ополчению, если в том возникнет необходимость.
     Тем временем «оппозиция» новгородская - а такая была, есть и будет во все времена - решила, что ей пора брать быка за рога. Промедление для неё было смерти подобно. Упустишь момент, и ни о какой «оранжевой революции» не может быть и речи. Тебя возьмут за причинное место и в лучшем случае сошлют туда, где холодно и безлюдно. О том же, во что может вылиться случай худший, вообще страшно было подумать. А следовательно, нужно как можно быстрее качнуться на Запад – «заграница нам поможет».
     Действовали «оппозиционеры» смело и решительно. Безжалостно сжигая за собой мосты и воплощая в жизнь принцип «все или ничего», новгородская знать, уже не скрываясь, пошла на переговоры с Казимиром и с его согласия приняла к себе на «кормление» литовского вассала - князя Михаила Олельковича Киевского, который доводился Ивану III двоюродным братом. Новгородцам киевский князь приглянулся именно тем, что от Москвы он никак не зависел, но шанс без драки договориться со своим царственным родственником имел неплохой, и это притом, что с Казимиром отношения у него были тоже не ахти какие теплые. Михаил был православным и унии с Ватиканом не признавал, что, конечно же, не могло приветствоваться королём-католиком. Следовательно, и в этом направлении, по мнению «оппозиционеров», он, скорее всего, будет вести независимую политику. Короче выбор был сделан «нейтральный». Новгородцы надеялись, что им удастся сыграть на вековом соперничестве между Москвой и Вильно, как это им уже не раз удавалось в прошлом. Поддерживая то одну, то другую из противоборствующих сторон самому можно будет довольно долго оставаться в стороне. Вечники в тот раз не учли лишь одно обстоятельство: подобная схема могла дать результат только при условии равенства сил Литвы и Московской Руси. А равенство это к тому времени уже успело кануть в лету.
     8 ноября 1470 года киевский князь в сопровождении отряда литовских и польских ратников прибыл в Новгород, где у него тут же, что называется, с порога возникли первые трудности. Вначале ему доложили, что его сторонник, архиепископ Иона, который собственно и приглашал Михаила на княжение, внезапно скончался. В городе с новой силой развернулась ожесточенная борьба между «униатами» - сторонниками Казимира и их противниками, ориентировавшимися на Москву и Русскую Церковь. В конечном итоге, новым архиепископом по жребию стал протодьякон Феофил - решительный противник флорентийской унии. Михаил Олелькович потерял возможность опереться на поддержку Церкви и был вынужден править в исключительно нервной обстановке, потому как популярностью новый князь в городе не пользовался. А вскоре он узнал о смерти брата Семёна, которого оставил княжить в Киеве, после чего желание «править» вечевой республикой у него и вовсе испарилось. 15 марта 1471 года Михаил Олелькович бросил все и уехал в Киев, так и не приняв участия в последующем вооружённом противостоянии Новгородской республики с Московским княжеством. Уходя, Михаил сильно хлопнул дверью, подчистую разграбив новгородский пригород - Старую Руссу. Вечники вновь оказались предоставлены сами себе.
     В том же 1471 году Иван III предпринял еще одну попытку образумить разгулявшихся вечников, откровенно поговорив с новгородским архиепископом Феофилом, который приехал в Москву для представления митрополиту. Феофил, как и обещал, слово в слово передал своей пастве требования и пожелания великого князя и, видимо, во всех красках рассказал о серьезности намерений центральных властей в случае их невыполнения. В городе немедленно начались брожения. Многие, включая и самого архиепископа, начали склоняться к тому, что с Москвой надо мириться, и чем быстрее, тем лучше. Ну а поскольку мнение, высказанное с епископской кафедры, на Руси дорогого стоило, народ начал сомневаться. И тогда «оппозиция», возглавляемая вдовой посадника Исаака Борецкого, Марфой, пошла напролом. Как гласит народная мудрость: «Сильному да богатому всяк вторит». Вечевая новгородская демократия, как и любая другая демократия, на поверку оказалась недолговечной и к началу 14 века уже рухнула под ударами Золотого Тельца, целиком и полностью уместившись в закромах и кладовых малой кучки местных «олигархов». А денежки в сундуках у Борецких и их сторонников водились, да еще какие! Купить себе голоса на новгородском вече им не составило никакого труда. Сыновья и родственники Марфы сыпали серебром направо и налево и купили-таки себе победу в споре с Филофеем за власть в республике. Новгородцы, все еще верившие в то, что никому кроме них самих судьбу их города не решить – потому как, силенок не хватит - ссыпали подачки Борецких в свои карманы и дали Марфе карт-бланш на переговоры с Литвой.
     Посольство в Литву новгородцы собирали по высшему разряду: с дарами, с боярами, с дружиной. Королю Казимиру теперь предлагалось самому стать главой Новгородской Республики при условии соблюдения им её древних уставов и гражданских свобод. Разумеется, дальновидный Казимир IV согласился на все. Куш был слишком велик для того, чтобы кочевряжиться и выдвигать какие-то встречные условия. Вскоре довольные собой и своим королем новгородцы поехали назад. Все были уверены в том, что Иван III не рискнет связываться с Польшей и Литвой, и дело с ним удастся уладить миром. Не желая провоцировать великого князя на необдуманные действия, бояре новгородские велели московских наместников пока не трогать, и даже не выгнали их из города, хоть и лишили всякой власти. Впрочем, памятуя о том, что береженного Бог бережет, на Двину срочно снарядили сильную рать во главе с Василием Шуйским-Гребенкой, дабы защитить эти земли от возможных набегов со стороны Москвы.
     Той же весной московский боярин Иван Федорович Товарнов прибыл в Новгород с тем, чтобы поведать новгородскому люду о гневе великого князя Ивана III и, что называется, вынести городу последнее предупреждение. На собранном по этому случаю вече люди Марфы Борецкой не дали никому и рта открыть. Посольство Товарнова закончилось ничем, вече постановило с Москвой не мириться.
     Ну, так тому и быть! Как говорится: «Было бы предложено»! Потом не обижайтесь, господа!
    
    9. НОВГОРОДСКИЕ ЗАКАТЫ. Действия вечников были расценены в Москве, как «измена Православию» - ни больше не меньше. Было даже принято решение организовать общерусский «крестовый поход» на Великий Новгород. Во все низовские города немедленно полетели «разметные грамоты» с подробным перечислением пакостей и шкод новгородских. Религиозная окраска предстоящего похода должна была сплотить всех его участников и заставить всех без исключения князей прислать свои войска на «святое дело». Разумеется, вряд ли стоит в серьез полагать, что без всей этой идеологической обработки кто-то из удельных князей смог бы отказаться от участия в намечавшемся деле. Нет, конечно же. Просто и в те времена на Москве сидели ушлые ребята. Уже тогда они понимали, что одним только государевым страхом формирующуюся нацию не укрепить. Нужна еще и общая идея. И чем чаще нация будет сражаться за общую, понятную всем идею, тем сильнее она станет, и тем крепче она будет привязана к своему политическому центру.
     23 мая 1471 года произошло то, что и должно было произойти, но чему по-прежнему не хотели верить в Новгороде Великом - великий князь Иван III, успевший к тому времени разобраться с Казанью, объявил вечевой республике войну. И всем сразу стало понятно, что Москва к войне готовилась давно, и у неё уже все «на мази»: все планы на предстоящую кампанию уже составлены, все сметы сверстаны, все воеводы знают, куда им вести свои полки, да и войска великокняжеские уже вовсю палят бивуачные костры в ожидании приказа о выступлении. Вот почему в тот же день без промедления передовые московские отряды ушли в предрассветный туман с тем, чтобы внезапно вынырнуть во владениях вечевой республики и сразу же принудить новгородцев растянуть свои силы по всей ширине громадного фронта, которым в одночасье стала московско-новгородская граница. Воеводы Василий Федорович Образец и Борис Тютчев Слепой с устюжанами и вятичами отправились воевать Двину. Даниил Холмский с московскими дружинниками двинулся к Русе, куда по непроверенным слухам на соединение с новгородцами уже спешили ливонцы. Василий Иванович Оболенский-Стрига с татарской конницей нахлынул на берега Мсты. Федор Юрьевич Шуйский с псковской ратью вошел во владения Новгорода со стороны Пскова. Чуть позже к новгородской границе разными путями отправились Михаил Верейский и братья великого князя, Юрий, Андрей Большой и Борис. Наконец, страшно зашевелилась, загремела железом, заскрипела обозными колесами, зарокотала тысячеголосым хором голосов, стронулась с места и, медленно набирая ход, начала втягиваться в узость лесных дорог громада главной великокняжеской рати. Её вел сам Иван III. Вместе с ним шли все князья, бояре, дворяне, воеводы, служилые ханы и царевич Данияр Касимович. В Москве остались сын великого князя Иван Молодой и брат, Андрей Меньшой. У стен Торжка к огромному великокняжескому войску примкнули тверские полки.
     То, что произошло дальше, трудно даже назвать войной. Великокняжеская рать приступила к выполнению своего задания - к работе, давно задуманной, тщательно спланированной, беспощадной и страшной в той въедливой дотошности, с коей она исполнялась. Началось планомерное опустошение Новгородской Земли. Низовские полки уничтожали все, что встречали на своем пути. Агитационная работа в армии была поставлена неплохо и москвичи в том походе проявили какое-то особенное остервенение, всех новгородцев они считали изменниками и врагами хуже, даже, чем ненавистные ордынцы или литва.
     После того, как псковская рать взяла Вышегород, а Даниил Холмский с москвичами 24 июня выжег дотла Руссу, новгородцы, наконец, пришли в себя и по Ильменю выдвинули навстречу московитам свою пехоту. Между Ильменем и Русой на Коростыне произошла первая в той войне стычка – большая свалка, в ходе которой новгородцы были разбиты и, потеряв до 500 своих, поспешно отступили. Немногим, попавшим в плен, Холмский велел резать носы, губы и уши и пинками гнать их назад, в Новгород. В тот же день, или утром следующего дна в тылу у корпуса Холмского высадился еще один новгородский отряд, прибывший к Руссе по Ильменю. С новым вражеским отрядом москвичи поступили так же, как и с первым. После этого дела боевой дух у «оппозиционеров» начал спадать, и они, все еще рассчитывая на поддержку Запада, решили втянуть Ивана в переговоры, с тем, чтобы выиграть для себя и для Казимира еще хоть немного времени. В великокняжеский лагерь отправились послы с уверениями в преданности государю и в желании скорейшего заключения мира. При этом вечники ссылались на то, что их войска якобы еще не сражались с московскими ратями. Иван, однако, уже был осведомлен о победе Холмского под Русой, разговора не получилось, и послы отъехали ни с чем. Страшная «работа» ратная продолжилась с прежним размахом. Холмский получил приказ соединиться с псковской ратью и двигаться к Новгороду, а Михаила Верейского Иван нацелил на городок Демон.
     14 июля Даниил Холмский с пятитысячной московской ратью и несколькими сотнями татар переправился через Шелонь и неожиданно наткнулся на мощное новгородское войско, в котором по разным источникам насчитывалось до 40 тысяч ратников. Раздумывать было некогда, и Холмский собрав все силы в кулак, бросил свой отряд в атаку. Поначалу численный перевес позволил новгородцам какое-то время сдерживать атаки дворянской конницы – этого любимого детища Ивана III, но на долгое сопротивление их уже не хватило. После яростной бескомпромиссной схватки новгородская пехота побежала. Более десяти верст москвичи гнали бегущих, оставив за собой кровавый ковер из 12 тысяч тел. В свой лагерь московские дворяне и татары пригнали 1700 пленников.
     Более чем вероятно, что и численность новгородского войска и число новгородцев убитых в сражении на Шелони более поздними московскими летописцами завышено в пропагандистских целях. Это, однако, нисколько не умаляет масштабов произошедшей трагедии. В бою на берегу Шелони прекратила своё существование не только главная новгородская рать, вместе с ней в том бою ушла в небытие и новгородская вечевая республика. Уставшая от жизни, заплывшая жирком, накопившая в своих сундуках богатства, но растерявшая по пути к материальному благополучию и свободолюбивый дух, и энергию, и задор, и желание воевать, новгородская демократия по всем статьям проиграла молодой, битой врагами, полуголодной, алчной, а потому и крайне энергичной, московской монархии. Плохо это или хорошо? Ответить на этот вопрос однозначно невозможно, поэтому ответим уклончиво. Для относительно небольшой, сытой, построенной по европейскому образцу парламентской республики, в которую в итоге мог превратиться Великий Новгород, это плохо, очень плохо. Для огромного централизованного государства, окруженного со всех сторон врагами, ежегодно сотнями тысяч теряющего своих детей, но умудрившегося в итоге сплотить в монолит несколько десятков народов и с их помощью освоить шестую часть земной поверхности, это просто здорово! И пусть каждый сам решает, что лично для него важнее.
     Последним к Руссе прибыл Иван III. Немедленно начались суды и правеж над пленниками. Знатным новгородцам: сыну Марфы Дмитрию Исакову, боярам Василию Селезневу Губе, Киприяну Арбузееву и Иеремию Сухощеку, как ярым сторонникам Литвы, отрубили головы. Иных пощадили, сохранив жизнь, но лишив свободы - в железах отправили в Москву. Большинство рядовых ратников отпустили на все четыре стороны.
     Война тем временем продолжалась. Городок Демон сдался Михаилу Верейскому без боя. Даниил Холмский опустошительным смерчем прошелся по Новгородчине, разорив села и городища до самой Нарвы. 27 июля пришли вести с Двины: 12-тысячная судовая рать Василия Гребёнки пыталась пробиться к Устюгу, но московский воевода Василий Образец, собрав 4-тысячную судовую рать из вятчан и устюжан, выступили ей навстречу и остановили вечников на реке Северная Двина. Не исключено, впрочем, что нападающей стороной были именно московиты, а Гребенка пытался их отбросить. Там же на Северной Двине произошла кровопролитная битва, продолжавшаяся по слухам от темна до темна. Вывалившись на берег всей толпой, новгородцы попытались воспользоваться своим численным преимуществом, смять московитов и сбросить их в реку. Однако и этот бой доказал, что боеспособность республиканских войск уже не идет ни в какое сравнение с боеспособностью великокняжеских ратей. Республика потерпела очередное поражение. На плечах бегущего противника московские воеводы прошлись по Двине и привели её к покорности.
     Помощи от Казимира новгородцы ждали две недели, слали к нему гонцов, но те возвращались назад ни с чем. Ливонский магистр, своевременно и правильно обработанный московской дипломатией, просто не пропустил их в Литву. Терять, тем не менее, новгородским боярам было уже вроде бы нечего. В городе было объявлено осадное положение: пораженцев, требовавших открыть ворота и сдаться великому князю, казнили, посады выжгли, усилили стражу. Вскоре в городе начался голод, а известие о казни Иваном новгородских бояр вызвало настоящую панику. Кроме того, некто Упадыш, за одну ночь забил клиньями дула 55 новгородских пушек на стенах и башнях, войдя в историю, как первый русский артиллерист, имя которого, сохранили летописи. Когда же ввиду города появились первые отряды московитов, народ высыпал на улицы и уже в открытую начал требовать от Марфы хлеба и мира. Вот тут аристократия новгородская, наконец, поняла, что ей есть, что терять, и с великим князем нужно договариваться, пока свои же башку не снесли. В августе многочисленное посольство во главе с Феофилом прибыло в великокняжеских лагерь и просило у московских бояр и князей заступничества перед государем. 11 августа сам Иоанн III принимал послов у себя. Договор, который он согласился утвердить, был довольно жестким, но для вечевой республики далеко не «смертельным». Новгородцы обязались в течение четырех месяцев перечислить в великокняжескую казну 15500 рублей, возвращали Москве Вологду, берега Пинели, Мезены, Немьюги, Выи, Поганой Суры, Пильи горы, обязались платить «черную» дань, признали верховную судебную власть государя. Москва взамен возвращала республике Торжок и Двинскую землю.
     1 сентября великий князь вернулся с богатой добычей в столицу. Марфу и её сторонников в тот раз не тронули. Новгород остался народной державой, но свобода его отныне целиком и полностью зависела от государевой воли.
    
    10. ПЕРМЬ ВЕЛИКАЯ. Зимой 1471 - 1472 годов князь-воевода Федор Пестрый Стародубский и воевода Гаврила Нелидов по государеву повелению выступили из Москвы и отправились к Великому Устюгу, где для них уже была собрана рать из устюжан, вологжан, белозерцев и вычегжан. Целью этого ополчения была Великая Пермь, где в ту пору крайне опрометчиво обидели московских купцов.
     Определить по летописным источникам пределы Перми Великой довольно сложно. Ясно только одно – это была громадная территория. Вместе с Зырянским краем она граничила к северу с владениями самодийцев, к востоку с Уральским хребтом и землями манси, к югу с башкирами и удмуртами, к западу с Великим Устюгом, Вологдой и Белым морем. С середины 13 века эта земля находилась в вассальной зависимости от Новгородской Республики, хоть поселений новгородцев там никогда и не было. Освоение же Перми, уже как российской территории началось лишь в конце 14 века, когда Епископу Стефану Пермскому удалось крестить коми-зырян. После этого в Пермской Земле начали появляться русские монастыри и поселения. Сказать, что процесс этот шел легко и бескровно, не представляется возможным. Местная языческая знать сдавала свои позиции с боем: будоражила против русских окрестные племена, совершала набеги на лояльные великому князю села и городки, убивала священников. Впрочем, шансов устоять перед мощным напором возрождающейся Руси у неё не было никаких. Уже во времена Василия Темного пермские племена принимали весьма активное участие в гражданской войне, разыгравшейся в самом центре Московского государства, выступив на стороне Василия. После падения Шемяки власть в Пермской Земле перешла к ставленнику Москвы Ермолаю и его сыновьям, Михаилу и Василию. Их происхождение туманно: существует даже мнение, что они тоже были Рюриковичами, но более достоверно все же выглядит версия об их аборигенном происхождении. Столицей края считалась Чердынь – древнейшее русско-пермское поселение на Урале. В Чердыни располагалась и первая на Урале монашеская обитель - Иоанно-Богословский монастырь.
     К моменту начала войны Москвы с Новгородом, отношения центральных властей с пермскими правителями резко ухудшились. Пермь Великая не раз подвергалась грабительским набегам со стороны Казанского и Сибирского ханств, и пермские власти без нужды старались соседей не задирать, а Москва, как известно, находилась в состоянии непрекращающейся войны с Казанью. Поэтому быть с Москвой, значило - быть против Казани. Впрочем, не исключено, что князь Михаил, как и его главные торговые партнеры новгородцы, просто счел Ивана Московского слабым и нерешительным правителем. В 1471 году Михаил Пермский принял к себе новгородских наместников и отказался участвовать в походе московского князя Юрия Васильевича к Казани. Как записал позже летописец: «…пермяки за казанцев норовили, гостям казанским почести воздевали, людям торговым великого князя грубили». Однако уже в следующем году стало ясно, что в выборе покровителя Михаил явно ошибся. Разобравшись с Великим Новгородом «нерешительный» Иван тут же занялся Великой Пермью. В качестве повода для объявления войны им был использован старый проверенный способ – громогласное заявление об обидах, якобы нанесенные в Пермской Земле московским купцам.
     Добравшись через глухие таежные леса до реки Черной, Федор Пестрый и Гаврила Нелидов на плотах спустились до Айфаловского городища, пересели там на коней и разделились на два отряда. Пестрый двинулся «на верхнюю землю» к крепости Искору, куда уже стягивалось ополчение Михаила Пермского, а Нелидов ушел «на нижнюю землю» к крепостям Уросе, Чердыни и Покче. Бой у Искора был скоротечным, а финал его – предсказуемым. Пермское ополчение рассеялось в лесах, Михаил бежал в Чердынь, а Искор и еще несколько окрестных городков легли пеплом. Гаврила Нелидов тем временем без боя добрался до Уроса и Чердыни, захватил их, поймал там князя Михаила и двинулся к Покче. В Покче оба отряда встретились и сообща принялись рубить новую крепость – будущую резиденцию московского наместника. Пленного Михаила и его воевод Бурмота, Кочу, Исура и Зырну вместе с трофеями Федор Пестрый отправил в Москву.
     После падения Чердыни и пленения её владетеля вся богатейшая Пермская Земля покорилась Ивану Московскому, открыв ему кратчайший путь к рудникам Урала и к весьма прибыльной сибирской торговле. В верховьях Камы и по её притокам немедленно началось строительство новых русских поселений.
     Наместником во вновь завоеванные земли Иван III, недолго думая, посадил все того же Михаила Пермского, с видимой легкостью «поверив» его оправданиям и простив ему его вину перед великим князем. Решение было принято сложное, но обдуманное и прагматичное. Кто еще мог до мелочей знать истинный потенциал всей громадной Пермской Земли, как не её прежний владетель?
    
    11. АХМАТ НА ОКЕ. Когда у твоего соседа есть достаток, какого нет у тебя, это может породить в твоей душе чувство зависти, досады или, даже, обиды: «Почему одним - все, а другим - ничего?». Когда же у соседа есть сила, а ты со своим соседом, мягко говоря, не в ладах, это почти всегда порождает в душе ненависть и страх, даже если соседу до тебя нет никакого дела. И с этим уже ничего не поделаешь, инстинкт самосохранения всегда сильнее доводов рассудка.
     Какие именно чувства обуревали Казимира IV Литовского всякий раз, когда он вспоминал о Москве, сказать трудно. Ясно только одно: и зависть и ненависть там точно присутствовали. Особенно сильно эти чувства обострились после того, как в руки польско-литовского короля сам собой упал спелый и очень сочный плод в виде Новгородской Республики со всем её громадным экономическим и территориальным потенциалом. Сам собой упал и тут же сам собой выпал, оставив после себя лишь приятный аромат в воздухе да голодные спазмы в желудке. И произошло это по прихоти внезапно разбогатевшего соседа – Москвы. Применить силу и вернуть «свое» Казимир не мог, ибо сил то у него, как раз, и не было, зато были зависть и ненависть, да еще – желание обладать тем, чем обладать не получилось. И теперь ему, наследнику древнего спора литовских и московских правителей за гегемонию в русском мире, оставалось только одно – попытаться ослабить своего не в меру осильневшего соседа, причем, ослабить, не пачкаясь в крови самому, лучше всего - чужими руками. А значит, путь у литовской дипломатии был только один – в Орду, путь уже проверенный и давно проторенный.
     А в Сарае меж тем и без напоминаний из Литвы знали, что без возвращения под руку хана строптивого русского улуса, без вожделенного русского серебра Большой Орде не встать на ноги никогда. Однако знать – это одно, а сделать что-то в этом направлении – совсем другое. Да и как и что тут сделаешь, если в то время, как ты громишь своих врагов на Волге и ведешь переговоры с Казимировыми послами о союзе с Литвой, русские самым наглым образом у тебя в тылу потрошат твою же столицу.
     Погром, учиненный русскими в 1472 году Сараю, был делом из ряда вон выходящим, но уже не новым, можно даже сказать, обычным. Как и прежде, внезапное нападение на столицу орды было совершено ушкуйниками - беспокойным населением Вятки, формально находившимся в то время под рукой московского государя, но в действительности действовавшими на свой страх и риск и только своими силами. И хоть некоторые исследователи уверены, что без молчаливого согласия Москвы вятские ушкуйники на Волгу просто не полезли бы, до сих пор неизвестно точно, была ли эта грубая провокация действительно санкционирована Москвой.
     Атака на ордынскую столицу была произведена с реки. Хан в ту пору кочевал верстах в пятидесяти от Сарая и прийти на помощь своим уже не успевал. Русские ограбили город, поживились товарами на городском рынке, взяли пленников и, нагрузив лодьи добычей, отправились назад. Попытки ордынского флота преградить им путь успехом не увенчались.
     Ведали в Москве о готовящемся предприятии или нет, но провокация вятских ушкуйников возымела свое действие. У Ахмата и без России было полно врагов, и к войне на два фронта он явно готов не был, но, тем не менее, после русского набега на его столицу он и на союз с Литвой пошел и к войне с Московией готовиться начал. Иного выхода у хана просто не было. Русских следовало жестоко наказать, и как можно быстрее, иначе на всю степь прослывешь слабаком и трусом. В Москве настроения, царившие в ставке Ахмата, и его воинственные приготовления, разумеется, не остались незамеченными. В воспылавший жаждой мести Сарай срочно отправилось посольство с мирными предложениями и богатыми дарами. Драки с Ордой Иван не хотел – были другие заботы. Однако предотвратить войну ему не удалось. Ахмат дары принял, послов выслушал, но трубить отбой своим ордам не стал. Посланников великого князя было велено взять под стражу. Впрочем, содержали их в сносных условиях. Не те нынче времена были, чтобы пресовать или резать московских послов.
     На то, чтобы стянуть со всей степи войска и замириться с соседями, у ордынцев ушло несколько месяцев. Все это время на Руси тоже шли приготовления. Летом 1472 года, когда степная конница свернула, наконец, свои вежи и двинулась на север, ей на встречу, к берегу Оки, немедленно выступили уже готовые к бою русские полки. Первым к окским переправам выдвинулся боярин Федор Давидович с коломенской ратью. Ему вослед потянулись полки князей Данила Холмского, Оболенского-Стриги, Василия Верейского Удалого и брата великого князя, Юрия Васильевича. Сам Иван III с конницей царевича Данияра встал в Коломне, чтобы оттуда управлять своим немалым воинством. Всего в тот год на окском рубеже на пространстве в 150 верст расположилось станом громадное войско, насчитывавшее до 180 тысяч ратников. Где именно ордынцы попытаются форсировать Оку, московские воеводы не знали, и потому постарались перекрыть весь рубеж разом.
     Как не стерегли Ахмата русские сторожи, но на берег Оки он выскочил внезапно, словно чертик из табакерки. Произошло это в районе города Алексина – далеко не самой мощной русской крепости. В городе в ту пору проживало всего несколько десятков семей. Малая деревянная алексинская цитадель не могла стать серьезной помехой на пути ордынцев к Москве, но Ахмат, не желая оставлять у себя в тылу недобитый русский гарнизон, велел её взять. Исполняя приказ хана, ордынцы густой толпой полезли на городской вал. Серьезного сопротивления со стороны небольшого русского гарнизона не ожидалось, и Алексин ордынцы штурмовали без особой подготовки, что называется, с ходу. 29 июля на невысоком городском валу и стенах крепости ордынцев встретили горожане. И пошла «потеха»! Очень скоро весь вал и ров были завалены телами степняков. Бой был настолько жарким, что это обстоятельство нашло потом свое отражение сразу в нескольких русских летописях. К концу дня у горожан закончились боеприпасы, и им осталось уповать лишь на крепость собственных рук да на помощь с другого берега. А на другом берегу тем временем становилось все более и более многолюдно. Со всех сторон на этот ставший опасным участок окского рубежа в спешном порядке перебрасывались подкрепления. Ордынцы, конечно же, всё это видели, и им приходилось спешить. 30 июля степняки подожгли стены алексинской цитадели и вновь бросились на приступ. На валу и внутри крепости разыгралось последнее кровопролитное сражение. Все защитники города, кто не сумел или не захотел уйти на другой берег, погибли в бою.
     Потратив на штурм неподатливой русской крепости почти двое суток, и не желая больше терять драгоценное время, Ахмат в тот же день погнал своих всадников за Оку. Однако время уже было упущено безвозвратно. Переправившихся через Оку ордынцев Юрий Васильевич Дмитровский и Василий Верейский Удалой кого посекли, кого затолкали обратно в воду, после чего, в ожидании повторных атак, начали строить свое войско прямо на берегу, у кромки воды. К месту несостоявшегося прорыва меж тем все шли и шли свежие русские полки. Вскоре от рева русских труб и мелькания знамен у Ахмата заложило уши и зарябило в глазах. Неприятно удивленный огромным количеством хорошо вооруженных русских ратников, он отступил от берега и той же ночью велел сворачивать стан. Под покровом ночи, отчаянно работая ногайками и молотя своих коней пятками, ордынцы кинулись наутек и так стремительно растворились в степи, что русским воеводам никого не удалось нагнать.
     Справедливости ради, отметим, что главной причиной поспешного отступления ордынцев большинство историков называют внезапное нападение небольшого отряда соперников Ахмата на его ставку. Ордынский правитель не мог более терять время и воинов в боях с русскими. Все это теперь потребовались ему для зачистки Поволжья. Хотя, с другой стороны, чего толку спешить, если твоя ставка уже разгромлена? Спеши, не спеши – все равно вернешься к руинам. А вот использовать это неприятное событие как благовидный предлог для отступления – дело другое. Это уже «по-пацански». Вот Ахмат и драпанул, сохранив и свое лицо и хорошую мину на нем.
     Как и следовало ожидать, союзник Большой Орды, Казимир IV, на помощь Ахмату не пришел. Король отговорился тем, что был занят на венгерском рубеже и не имел возможности поддержать ордынцев своим войском.
     Орда растворилась в степях, но спокойнее от этого на душе у русских не стало. Мощный прилив из Великой Степи дал понять московским властям, что на южном рубеже назревает большая буря. Желая на время разборок с Большой Ордой обезопасить себя со стороны Казани, Иван утвердил не нарушаемый пока, но и не очень прочный мир с казанцами и сманил к себе на службу еще одного татарского царевича, сына Мустафы, Муртозу, выделив ему в удел Новгородок Рязанский с волостями.
     В 1472 году, 16 сентября, в возрасте 32 лет умер дмитровский князь Юрий Васильевич Молодой. Торжественный похороны состоялись в Архангельском соборе московского кремля в присутствии срочно вернувшегося из Ростова великого князя Ивана III и его братьев. Говорили, что Иван Васильевич брата Юрия любил и потому на его похоронах рыдал неподдельно. Юрий умер бездетным, и в своем завещании о Дмитрове ничего не указал - видимо боялся раздоров между братьями. Выморочные Дмитров, Серпухов и Можайск Иван присоединил к великому княжению, что вызвало законное, в общем-то, неудовольствие со стороны младших братьев. В конце концов, сошлись на том, что великий князь уступит Андрею Большому Тарусу, Борису – Вышгород, а Андрею Меньшому вдовая великая княгиня передаст городок Романов.
    
    12. СОФЬИНО ПРИДАНОЕ И АРИСТОТЕЛЕВЫ КИРПИЧИ. В 1472 году ливонские рыцари, решив тряхнуть стариной, сожгли несколько русских деревень по берегам Синего озера, при помощи русских же проводников сумев незамеченными просочиться сквозь псковские заставы. Что уж они там пытались доказать псковитянам, не известно, но времена нынче были уже не те, что прежде, и нападение на Псков отныне приравнивалось к нападению на Москву, со всеми вытекающими последствиями. Москва же нападения на себя любимую воспринимала всегда крайне болезненно. Вот и сейчас на выручку Пскову немедленно примчался лучший полководец Ивана III, Даниил Холмский, с сильным русско-татарским войском. Рыцари, даже не успев как следует получить по бронированной заднице, немедленно запросили мира и взяли на себя обязательство не вступать в псковские земли и не препятствовать русской торговле.
     Мирный договор, заключенный с Орденом на 25 лет стараниями Даниила Холмского, вошел в русские летописи, как «Данильев мир». Сам полководец в награду за очередную свою победу получил боярский титул, и как это часто бывает у нас в таких случаях, ему этого не простили. Как известно, стремительная карьера и почести, выпавшие на долю одного, всегда вызывают зависть и неприятие у остальных. Всегда найдется кто-то, кто посчитает себя несправедливо забытым и обойденным наградами, и кто станет плевать в спину своему более удачливому сопернику, сумевшему обойти его на дистанции. А иные, до уровня которых счастливому «выскочке», вступившему на пьедестал, удастся в конечном итоге подняться, с явной неохотой принимая его в свой круг, надменно и брезгливо выпятят нижнюю губу и заявят: «Куда лезешь, здесь, на Олимпе, и без тебя тесно». Разумеется, появились недруги и у Даниила Холмского, причем недруги могущественные – в боярской среде. Общими усилиями им удалось популярного в войсках воеводу оклеветать в глазах самого великого князя. Холмского обвинили в намерении вместе с семьей бежать за границу и посадили под арест. Лишь заступничество Церкви и поручительство сразу нескольких бояр да воевод спасло Даниила от дальнейших разбирательств и репрессий. Иван III согласился поверить в невиновность своего лучшего полководца и распорядился выпустить его из-под стражи, предварительно содрав с поручителей 2000 рублей в качестве залога. Ну, очень прагматичный был мужик!
     В 1473 году возник мелкий конфликт и на границе с Литвой. Московитяне зачем-то разграбили город Любутск, угнав с собой толпу пленников, а любутский воевода в ответ напал на приграничные русские земли, ничем поживиться не смог, но убил в сражении князя Симеона Оболенского. Этот конфликт продолжения не имел. И Литве и Москве война сейчас была не нужна. У Литвы были и другие заботы, а русский государь в это время готовился к самому важному событию в своей жизни.
     Еще 16 января 1472 года государев сват Фрязин вторично отправился в Рим к царевне Софье, но на этот раз его сопровождали несколько бояр. Видимо портрет Софьи Ивану приглянулся. В Рим сваты прибыли 23 мая, а уже 1 июня 1472 года в базилике святых апостолов Петра и Павла состоялось заочное обручение. «Заместителем» великого князя был все тот же Иван Фрязин. В качестве гостей на церемонии присутствовали жена правителя Флоренции Лоренцо Великолепного, Клариче Орсини, и королева Боснии Катарина. Кроме подарков папа отсыпал невесте в приданое 6000 дукатов и, если верить легенде, накидал ей в повозку кучу книг, тех самых, что позже лягут в основу собрания знаменитой библиотеки Ивана Грозного. 24 июня 1472 года большой обоз Софии Палеолог выехал из Рима. Кроме Фрязина государеву невесту сопровождал кардинал Виссарион Никейский, который должен был попытаться все же реализовать возможности, открывавшиеся перед Святым Престолом вследствие этого брака. В ходе предварительных переговоров Ватикан уже пытался уговорить Москву посодействовать в переговорах понтифика с Ордой, дабы склонить хана на войну с османами. Москва тогда ответила уклончиво, заявив, что искать союзника в Орде опасно, ибо Орда – союзник ненадежный. Ватикан настаивать не решился, но и от своей затеи опереться на русскую помощь в этом вопросе видимо не отказался. Да и вопрос о союзе Церквей по-прежнему оставался открытым.
     Осенью 1473 года Софья прибыла на Русь. В предместьях Пскова её встречали посадник и духовенство с крестами и хоругвями. Присутствие в свите царевны кардинала в его вызывающе красных одеждах и перчатках, которые он не снимал даже для благословения, да к тому же еще, здоровенное католическое распятие, что несли перед ним прислужники, несколько смущали простых обывателей, однако поведение самой царевны никаких нареканий с их стороны не вызвало. Софья истово молилась в Троицком соборе, усердно прикладывалась к иконам и своей набожностью очень понравилась местным прихожанам и духовенству. Вступительный экзамен на должность великой княгини был ею сдан на «отлично». Кардиналу же, дабы он не испортил первого впечатления о царевой невесте, настоятельно посоветовали от греха подальше упрятать свой крест в обоз, ибо в Москве его дерзость могли и не оценить. 12 ноября обоз с государевой невестой прибыл в русскую столицу, и в тот же день при огромном стечении народа была совершена церемония бракосочетания.
     Римское посольство потом гостило в Москве ещё три месяца. Кардинала Виссариона великий князь Иоанн III принимал дружелюбно, был с ним щедр и предупредителен, но вопросов религии в беседах с посланником папы не затрагивал. Когда же кардинал сам завел речь о возможности соединения Церквей, государь тут же перепоручил его заботам митрополита Филиппа, который, недолго думая, «натравил» на несчастного кардинала некоего книжника по имени Никита Попович. Сей книжник был напичкан священными текстами по самую макушку. На каждое слово, сказанное римлянином, он тут же выдавал на-гора целую богословскую лекцию, щедро сдобренную цитатами из Священного Писания. Все доводы своего оппонента Попович разбивал вдребезги, словно чемпион мира по стендовой стрельбе, скрупулезно расстреливающий одинокие тарелочки, взмывающие в облака откуда-то из-за горизонта. В конце концов, взмокший Виссарион понял, что переговорить русского ему не удастся, и он начал собираться в дорогу, не желая, однако признавать поражение и мотивируя свой отъезд отсутствием в его багаже нужных книг. Попытка понтифика объединить две Церкви вновь провалилась. Менять свои взгляды на суть вещей русские не пожелали.
     Отъезд кардинала никого в Москве не огорчил. Кардинал уехал, но Софья-то осталась. И этот факт почти сразу изменил расклад сил на всем европейском политическом театре. Россию, наконец, заметили, и не только в Центральной Европе. Со всех сторон в Москву потянулись послы и гонцы. Надеясь на покровительство соотечественницы, к царице из династии Палеологов в далекую Московию отправились греческие художники, строители, книжники, мастеровые. С собой они, кроме всего прочего, везли древние книги и манускрипты, некогда спасенные от турок и вывезенные из Константинополя. Появились и первые переселенцы из самого Стамбула – знатные греческие семьи, пытавшиеся ужиться с султаном, но потом всё же сделавшие выбор в пользу московской государыни Софьи Палеолог.
     Глядя на всю эту развеселую кампанию, полученную им в приданое за женой, Иоанн III и сам вскоре стал искренне считать себя правопреемником славы и могущества византийских императоров. А почему бы и нет? Идея «Третьего Рима», легким ветерком порхавшая над Киевской Русью аж со времен Владимира Святого, то набирая силу, то вновь затухая, была для русских не нова. Теперь же, после гибели Константинополя, она материализовалась окончательно и большой греко-русской толпой, галдя и радостно жестикулируя, всосалась в распахнутые настежь ворота московского Кремля, где к её встрече уже всё было готово. Чуть позже, желая официально утвердить на Руси новую имперскую идею, Иван принял к себе и другого «беженца» - византийского двуглавого орла, который после превращения Константинополя в Стамбул остался не удел. В качестве нового российского герба его соединили на великокняжеской печати с гербом московским - всадником, поражающим копьем дракона. Тем самым была утверждена символическая передача московскому государю Ивану III прав византийских императоров, которыми формально была наделена его жена. Впрочем, ни императором, ни, даже, царем Иоанн III себя никогда не величал. Он по-прежнему был «великий князь, Божьей милостью Господарь всея Руси». Всего лишь! Родственникам Софьи и её сторонникам тоже никаких больших должностей или особых привилегий не обломилось. Даже родной брат Софьи, Андрей, пошлявшись какое-то время по Боровицкому холму, был вынужден покинуть Русь, так и не сумев выпросить у царственного зятя никаких чинов и постов для себя любимого. В Москве была собственная отлаженная вертикаль власти, в которую чужаков впускали всегда с крайней неохотой, и то лишь тех, кто мог предложить взамен что-то существенное.
     Итак, все то, что Софья могла предложить и предложила своему мужу в качестве приданого, мы с Вами уже разобрали. А что же Иван? Чем ответил он? Смог ли он взамен предложить своей жене хоть что-нибудь еще, кроме самого большого в мире православного трона и более или менее регулярных плотских утех?
     Как выяснилось почти сразу, ничего стоящего Иван III своей греческой жене предложить не мог. Мало того, что формально он по-прежнему являлся вассалом степного хана, так и дом у него был - не пойми что, одна стыдоба! Нет, разумеется, у него и золотишко имелось, и власть его на Руси границ не имела, и подданные его почитали, как государя, и все это можно было осознать, а кое-что, даже, пощупать, для чего достаточно было прогуляться с женой в казну и открыть перед ней сундуки. Но вот что показать другим, тем, кто со всей Европы вдруг начал съезжаться в твою столицу, желая видеть тебя своим партнером? Ведь во всем мире испокон веков «встречают по одёжке», и первое впечатление о Московии будет дорогого стоить. Ну не станешь же ты, в самом деле, таскать всех без исключения иноземных гостей к своим сундукам или ежедневно устраивать смотр войску, дабы все видели, какой ты сильный! И что же тогда они увидят наяву? Выйди-ка сам на крыльцо великокняжеского дворца. Что ты там видишь? Кругом - деревня деревней, не смотри, что – столица. Даже белокаменный Кремль Дмитрия Донского настолько обветшал и так плотно залатан бревнами, что в донесении своему правительству венецианский посол ошибочно называет его деревянным. А храмы? Что с ними стало. Главный храм Московской Руси, Успенский Собор, и тот на одном честном слове держится. Раньше до всего этого у тебя просто руки не доходили. Но теперь оправданий нет ни у тебя ни у твоих бояр. Зато есть стыд перед Европами и совсем уж конфузно перед молодой женой: еще решит, что вышла замуж за деревенщину.
     Известковый камень, из которого на Москве в ту пору строили и стены и соборы и дома, добывался в селе Мячково, и он явно не был тем материалом, из которого можно было строить на века. Мало того, что он был почти бессилен перед огнем пушек, которые с каждым годом становились все совершеннее, и крепости подобные старому московскому кремлю прошивали буквально насквозь, так он к тому же ещё был и очень недолговечным. Ивану же теперь требовалась не столько мощная непробиваемая огнем артиллерии цитадель, сколько архитектурный символ величия и мощи русского государства, а еще лучше - и то и другое.
     Реконструкцию Кремля было решено начать со строительства нового Успенского Собора. Старый от древности и пожаров был уже на грани разрушения и держался только на подпорках. Однако первая же попытка перестройки Собора оказалась неудачной. Московские мастера Кривцов и Мышкин взялись за работу и даже возвели стены, но 20 мая 1474 года стены рухнули то ли по причине грубых ошибок в строительстве, то ли из-за внезапного землетрясения. Вызванные в срочном порядке мастера из Пскова, ознакомившись с фронтом работ, вообще отказались браться за этот сложный заказ, настолько, по их мнению, все было плохо. В дело пришлось вмешаться княгине Софье, которая посоветовала мужу найти мастеров в Италии. Так московские власти и поступили.
     В том же 1474 году в Москву из далекой Болоньи прибыли «первые ласточки» - известный итальянский архитектор 58-летний Аристотель Фиорованти с сыном Андреем. В Европе Аристотеля знали хорошо. Он к тому времени уже успел отгрохать несколько крепостей для доброго десятка итальянских герцогов, возвел новую резиденцию для венгерского короля и даже умудрился передвинуть с одного места на другое огромную колокольню. В своей стране он был весьма влиятельным человеком и непререкаемым авторитетом во всем, что касалось архитектуры. И вот теперь, бросив все, он вдруг уехал в неведомую Московию, чтобы войти в историю русского народа и одарить наших предков и нас с Вами легендарным и ныне узнаваемым во всем мире ансамблем московского Кремля, того самого, что и по сей день является символом могущества России. Видимо и тут не обошлось без заботливого вмешательства непредсказуемого в своих симпатиях Провидения.
     Аристотеля поселили прямо в Кремле и наделили небывалыми для обычного мастерового полномочиями, денег московские власти тоже не пожалели. Ну а большего архитектору-трудоголику и не требовалось. Создав генеральную схему Кремлевской крепости и её центра – Соборной площади, Аристотель пришел к выводу, что стены и башни надо строить из кирпича – они лучше всего выдерживали пушечный огонь. На реке Яузе под руководством итальянца в срочном порядке был построен кирпичный завод, который выпускал узкие, длинные и необычайно крепкие кирпичи, рецепт которых также был разработан лично Аристотелем Фиораванти.
     И работа закипела. В 1475 году, ознакомившись с образцами русского зодчества во Владимире и на севере Руси, итальянец принялся возводить на Соборной Площади Успенский Собор. Кроме строительства, Фиораванти по просьбе русского правительства занялся и ещё одним крайне важным для возрождающейся Руси делом - он набрал себе русских подмастерьев, дабы обучить их литейному мастерству. Именно этот итальянец фактически стал основателем русской школы литейщиков, трудами которых чуть позже на Москве была открыта первая «пушечная изба».
     Москва начала приводить себя в порядок, собираясь выйти на мировую арену и образом своим и делами. Образ должен был стать величественным, а дела великими. За всеми этими грандиозными переменами и ещё более грандиозными планами осталось незамеченным событие, произошедшее осенью 1474 года и имевшее для судеб нашей страны ничуть не меньшее значение, чем строительство Кремля или, даже, победа над Ордой. Именно в 1474 году, так и не добравшись до родной Твери, в дороге под Смоленском умер великий русский путешественник и писатель Афанасий Никитин. Свой не ближний путь он начал ещё в 1468 году в Нижнем Новгороде. Афанасий был купцом и, отправляясь в путь, он вовсе не собирался становиться великим путешественником и, уж тем более, классиком русской литературы. В устье Волги его ограбили астраханские татары, и Никитин, не желая возвращаться восвояси с пустыми руками, решил отправиться дальше, надеясь сбыть по выгодной цене хотя бы то единственное, что у него осталось, – коня. Шесть лет он скитался по Персии, Индии и Турции, делая многочисленные заметки о политическом устройстве, экономике, культуре и образе жизни других стран. Разбогатеть ему так и не удалось, но зато на свет Божий появилось первое в истории России литературное произведение, которое не воспевало деяния какого-нибудь там князя или боярина, и не описывало паломничество очередного праведника по Святым местам, а подробно и талантливо излагало обычную коммерческую поездку. До нас с Вами это произведение дошло лишь благодаря любознательности московского дьяка Василия Момырёва, который, случайно наткнувшись на рукопись Афанасия Никитина, не поленился и внимательно её прочитал, после чего счёл необходимым внести «Хождение за три моря» в Летописный Свод 1489 года.
    
    13. МЕНГЛИ-ГИРЕЙ И ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ. А теперь давайте перенесёмся на юг и попытаемся незамеченными пробраться в тыл Большой Орде, туда, где в начале 70-х годов 15 века объявился новый пока ещё малоизвестный, но для нас с Вами небезынтересный персонаж. Именно тогда из-за Перекопского вала на просторы Дикого Поля все чаще стало высовывать свою хищную мордочку юное Крымское Ханство. Окруженное со всех сторон могущественными соседями, оно, чтобы выжить, просто не могло не вплестись в тугой узел противоречий, завязавшийся в ту эпоху в Северном Причерноморье. Крымскому Ханству очень хотелось свободы и чужого добра, желательно побольше и так, чтобы не делиться им ни с кем. Но ни к тому, ни к другому его пока не подпускали. Вот почему главным врагом всех без исключения крымских ханов в ту пору была Большая Орда, частью которой Крым некогда был. Орда стремилась вернуть свое, а Крым своим для Орды быть уже не хотел.
     Первым сепаратистскими устремлениями Крыма решил воспользоваться молдавский господарь Стефан III Великий, у которого, как и у крымского хана, друзей по соседству просто не было. Зато враги у него были, все как на подбор, головорез на головорезе: что турки, что ордынцы, что венгры, что поляки. Отбиваться в прямом смысле слова приходилось на все четыре стороны. В конце концов, с помощью грамотной дипломатии Стефану удалось привлечь на свою сторону и крымского хана, и правителей крымских городов-государств Мангула и Каффы, которым, как и ему угрожали турки. В 1470 году Великая Орда пыталась наказать молдавского государя за союз с Крымом, но была разгромлена им в битве у Липника. В том бою полегло много знатных ханов, а сын повелителя Орды угодил в плен. Попытки ордынцев выкупить своего царевича закончились неудачей - Стефан казнил и самого царевича и тех, кто приехал его выкупать.
     К 1470 году на крымском троне утвердиться хан Менгли-Гирей - очень верткий, цепкий и алчный парень. Не будь он таким, он никогда бы не смог согнать с отцовского стола своего старшего брата, хана Кордулата, который, чудом избежав смерти, укрылся в Польше у Казимира. Приняв к себе главного врага нового крымского правителя, Казимир автоматически сам стал для Менгли-Гирея врагом. В свою очередь, Менгли-Гирей, заняв крымский трон, опять же автоматически, стал врагом Большой Орды. Так Казимир Польский и Большая Орда стали врагами одновременно и для Крыма и для Москвы. А ведь, ничто так не сближает совершенно незнакомых людей, как общие враги. Говорят, что первыми этот расклад поняли в Москве, поняли и немедленно дали знать в Крым о своем желании наладить с ним взаимовыгодные отношения. Менгли-Гирей о возросшей мощи Московской Руси тоже уже был наслышан и от предложенной дружбы отказываться не стал. В Москву немедленно отправился шурин крымского хана, Хози Кокос, с «ласковой грамотой», и 15 ноября 1474 года союз двух государей был утвержден.
     На первых порах от дружбы Ивана Московского с Менгли-Гиреем проку не было никакого. Хан на крымском троне сидел непрочно, и уже в 1475 году был сброшен с престола своими братьями. В генуэзской Кафе, куда он сбежал, уже вовсю хозяйничали турки, а рассчитывать на теплый прием у турок, будучи союзником Стефана Молдавского, Менгли-Гирей не мог. Убивать его, правда, не стали, но под стражу взяли немедленно. Беглый хан был переправлен в Стамбул, где и пропал на три года. Туда же вскоре отправился и турецкий военачальник Гедик Ахмет Паша, завоевавший для своего султана Восточное и Северное Причерноморье. Его ждало наказание за самоуправство и недальновидность. Взяв Азов, Менкур, Кафу и еще семь генуэзских колоний на Черном море, разгоряченные боем турки не особо разбирали, кого можно бить и грабить, а кого нет. Своих врагов, генуэзцев, от русских купцов они не отсеивали. В результате несколько россиян было убито, остальные лишились своего имущества. Русская торговля во всех захваченных городах тут же прекратилась. Портить же отношения с далекой Россией султан пока не намеревался потому, как еще не решил, что ему выгоднее: ссориться с ней или дружить. Гедик Ахмет за нападение на русских, совершенное им без ведома османских властей, был отозван в Стамбул и там в воспитательных целях какое-то время посидел под стражей, после чего отправился утверждать власть своего султана в Средиземноморье.
     После захвата Крыма турками резко ухудшилось положение Молдавии. В 1476 году начался новый поход 150-тысячной османской армии на Молдову, но молдавская армия, численностью примерно 40 тысяч человек, не дала туркам переправиться через Дунай. И вот тогда турки впервые натравили на молдаван крымскую конницу. Стефану пришлось срочно перебрасывать главные силы на восточный рубеж и громить своих бывших союзников. Войска татар были уничтожены, но вернуться на Дунай и помешать переправе турок Стефан уже не смог. Молдавской армии ничего не оставалось, как пустить в ход старую проверенную временем славяно-скифскую тактику «выжженной земли» и молниеносных атак из засад. Изнывая от бескормицы и теряя людей в стычках с молдавскими отрядами, турецкая армия доползла до Белой долины и 26 июля схватилась с главными силами Стефана. Молдавская армия, по-прежнему значительно уступавшая противнику числом, была разгромлена, рассеялась по окрестным оврагам и балкам, но через какое-то время, благодаря всеобщей мобилизации, вновь выросла за спиной своего господаря в количестве 16 тысяч бойцов. Теряющая силу турецкая армия безуспешно попыталась взять Сучаву, еще какое-то время ползала по Молдавии слепо тыкаясь в стены крепостей, каждый раз получая по зубам и слабея ещё больше и, наконец, встала. Снабжать многочисленную армию стало сложно, из-за постоянных атак молдавских конников на обозы. Чтобы не потерять всё, султан был вынужден повернуть обратно.
     В 1476 году в крымские дела решил, наконец, вмешаться Ахмат. Большая часть турецкой армии к тому времени уже покинула полуостров, увозя с собой Менгли-Гирея, и повелителю Большой Орды не составило большого труда вернуть Крым в состав своей кочевой империи. Новым крымским ханом стал Ахматов ставленник Зенебек, являвшийся то ли братом Менгли, то ли племянником самого Ахмата. Получив в свои руки бразды правления территорией, которая являлась яблоком разбора сразу для нескольких соседних государств, Зенебек особой радости не испытал. Сидеть на таком троне ему ещё не доводилось. Дело это для парня было новое, неопробованное, и парень боялся всего и всех, включая и своего сарайского патрона. Поговаривали, что однажды он уже просился на русскую службу, дабы вытащить свою задницу из опасного для её здоровья Дикого Поля. Неудивительно поэтому, что сразу же после своего воцарения на полуострове Зенебек погнал гонцов в далекую Москву с просьбой принять его на Русь в качестве беженца, если ему не удастся усидеть в Крыму. Ответ от Ивана III пришел незамедлительно: «Ныне радуюсь твоему благополучию, но, если обстоятельства переменятся, то считай мою землю верным для себя пристанищем». Союз, заключенный Москвой с Менгли-Гиреем, был подтвержден с Зенебеком.
     В самом факте того, что крымский хан-мусульманин, готовя себе путь к возможному отступлению, ищет покровительства у православной Москвы, ничего необычного уже не было. Татары и русские за два с лишком столетия совместного проживания под ордынской крышей уже привыкли относиться друг к другу, если уж не как к своим, то, как к давним соседям, с которыми можно поссориться, можно помириться, но которые, по крайней мере, тебе понятны и, в общем-то, предсказуемы. Точек соприкосновения между ними было больше даже, чем в древности между киевскими князьями и половецкими ханами.
     Было ли известно повелителю Большой Орды Ахмату о переговорах его крымского вассала с Иваном Москвским, летописи умалчивают. Одно известно точно: после захвата Крыма, Ахмат стал себя чувствовать на порядок увереннее, если не сказать, самоувереннее. Дело воссоединения Золотой Орды и возрождения её былой мощи шло полным ходом. По крайней мере, сам Ахмат в это искренне верил. Первым делом он направил дружеское, но полное высокомерия послание к султану Мехмеду II, назвав свою грамотку ярлыком. Фактически это означало, что правитель Золотой Орды Ахмат готов оказать султану свое покровительство, как сюзерен покровительствует вассалу. В том же году посол Ахматов прибыл и в Москву. Мурза Бучук передал Ивану III послание своего господина с требованием явится пред светлые очи ордынского царя для подтверждения своих великокняжеских полномочий. Иван с мурзой ругаться не стал, принял его честь по чести, одарил всякими драгоценными безделушками и снарядил в Орду боярина Тимофея Бестужева с богатыми дарами для самого хана. Не исключено, что в тот год в Орду была выплачена дань. Ссориться с Ордой Москве сейчас было не с руки. Она готовилась к куда более важному для неё предприятию. Впрочем, сам Иван III в Орду так и не поехал.
    
    14. ПАДЕНИЕ НОВГОРОДСКОЙ РЕСПУБЛИКИ. То, что Новгород когда-нибудь войдет в состав его государства, Иван III не сомневался ни на минуту. Лично у него все было к этому готово. Придворные мастера уже, наверное, и сундучок сработали с резными картинками и замком секретным, чтобы было, куда ключи от новгородской цитадели положить. И тем не менее, с последним ударом Иван не спешил. События последних лет доказали ему, что в военном плане вечевая республика ему уже не соперник. Однако, будучи прагматиком до мозга костей, он, как никто, понимал, что удержать за собой самый большой и самый богатый на Руси город одной только силой будет невозможно. Для полноценного контроля над республикой в её недрах нужно создать «пятую колонну» - промосковскую партию, способную на равных противостоять могучим боярским кланам. «Ручные» новгородцы сами потом сдадут центральным властям всех тайных и явных лидеров оппозиции. Тем более что сторонников сближения с Москвой в Новгороде было уже довольно много.
     Поначалу Иван действовал незатейливо. Он всего лишь искусно подогревал раздоры между новгородской аристократией и чернью. Любая, даже очень продвинутая демократия, когда-нибудь сталкивается с неизбежным – с расслоением общества по материальному признаку. То, что некогда принадлежало всем, постепенно перетекает в сундуки ограниченного и крайне узкого круга небожителей - избранников Фортуны. Всем остальным – хлеба и зрелищ, но на общественном дне. «Гусь свинье не товарищ» - именно так звучит название самого уязвимого компонента в системе отношений, складывающихся в человеческих сообществах подобного рода. И в этом случае главное - не ошибиться с тем, кого ты хочешь перетянуть на свою сторону, свиней или гусей. Великий князь Иван III решил, что договориться с теми, кого новгородское общество довело до «свинского» состояния, ему будет несравненно легче. Тот у кого, ничего нет, не станет торговаться.
     Иван много делал для Новгорода, еще больше обещал, при первой же возможности вмешивался во всевозможные судебные дела, как мог, боролся через своих наместников с произволом местной знати и, в конце концов, сумел-таки навербовать себе среди новгородцев изрядное число сторонников.
     В 1475 году великий князь, желая, видимо, ещё больше обострить ситуацию в накалившемся добела Новгороде и тем самым ускорить развязку, лично прибыл в северную столицу, дабы вершить княжий суд над мздоимцами и самоуправцами. Несколько дней он пировал на своем подворье, а московские агенты тем временем бродили по городу и громко зазывали всякого, у кого есть жалобы или прошения к великому князю, идти к нему на суд. Когда ворота дворца, как и было обещано, гостеприимно распахнулись перед жалобщиками, за их створами уже собралась изрядная толпа тех, кому было, что порассказать своему государю. С утра до вечера Иван терпеливо выслушивал жалобщиков, сочувственно качал головой, грозно хмурил брови, в гневе сжимал кулаки. В те дни ему поведали обо всем, о чем он и сам давно уже знал: и о том, что правители города не пользуются ни доверием, ни любовью горожан, и о том, что они пекутся только о собственных выгодах, что торгуют властью и доходными местами, словно купцы на базаре, что на все более или мене важные должности утверждают своих друзей и родственников, притесняют неугодных, залезают в городскую казну, как в свой карман, и прочее, прочее, прочее… Целые улицы требовали княжеского суда над проворовавшимися чиновниками, и великий князь тут же, на месте, принялся вершить суд, который неожиданно для всех оказался и жёстким и скорым. Сразу несколько знатных новгородцев были лишены имений и всех должностей, взяты под стражу и высланы в Москву. Такой решительности от великого князя не ожидали даже его сторонники. Пока же город переваривал всё произошедшее и решал, как ему на всё это реагировать, Иван вдруг собрал вещички и был таков – как ветром сдуло. В городе вновь стало тихо и спокойно, так будто ничего и не произошло.
     Обескураженная всем произошедшим новгородская знать какое-то время пребывала в состоянии легкой паники и растерянности. Что это было? – как бы спрашивали себя бояре, но ответа на этот вопрос найти не могли. В конце концов, все решили, что Москве вновь потребовались деньги, а значит и все Ивановы строгости - лишь очередной наезд московитов ради новгородского серебра, и опальных новгородцев у Ивана можно просто выкупить. Поскольку чернь новгородская к судьбе арестантов проявила полнейшее равнодушие, боярам пришлось срочно скидываться и гнать коней вослед великокняжескому обозу. Посадник, несколько бояр и сам архиепископ Феофил прибыли в Москву и били великому князю челом за своих несчастных земляков. Иван III был с послами дружелюбен, вежлив, из уважения к сану пригласил Феофила во дворец, отобедал с ним, но ни одного арестанта из кутузки не выпустил. Ещё более обескураженное посольство уехало ни с чем.
     Суд Ивана III над новгородским боярством сошел московитам с рук. Боярский Новгород «утерся» в надежде на то, что теперь-то его уже долго не тронут. Не тут-то было! Началось такое, чего допрежь никогда и не было. Сначала на Москву потянулись новгородцы, искавшие суда у великого князя, и он разбирал из жалобы не в Новгороде, как это было принято, а у себя в Москве, что нарушало все древние вечевые уставы, гласившие: судить новгородца может только Новгород и только в Новгороде. А потом сотворилось и вовсе нечто крамольное! Прошло без малого два года после посещения Иваном северной столицы, и многочисленные сторонники московского князя в Новгороде Великом начали, наконец, оправдывать возложенные на них надежды и вложенные в них средства. Действовали они исподтишка, втайне от республиканских властей, но с ведома властей московских. В противном случае затеянная ими провокация могла застать врасплох обе стороны, и тогда все усилия промосковской «пятой колонны» могли пойти прахом. В 1477 году из Новгорода в Москву прибыли некие послы, Назарий и дъяк Захарий, которые в разговоре с Иваном III от лица всех новгородцев именовали его не просто «господином», как раньше, а «государем». Эта «оговорка» была воспринята на Москве, как некая декларация о намерениях, и в вечевую республику немедленно отправился боярин Федор Давидович с запросом: коли новгородцы называют великого князя своим государем, не означает ли это, что они готовы присягнуть ему, как своему законному властителю, единственному и полноправному?
     Как и следовало ожидать, запрос великого князя взбаламутил вечевую республику, и Новгород Великий тут же встал на дыбы. Новгородцы терпели княжий суд, как чрезвычайную необходимость, как единственный противовес боярскому произволу, но отказываться от своих древних свобод они вовсе не собирались. Послу было заявлено: «Мы не посылали с тем к великому князю, это ложь». Марфа и её единомышленники тут же воспрянули духом, во всю глотку начали кричать на вече, что они предупреждали о том, что так и будет, обвиняли сторонников Москвы в открытой измене, звали народ на бунт. По городу прокатилась волна погромов и убийств. Пострадали и те, кто ездил в Москву к великому князю на суд, и те, кто не скрывал своих симпатий к Ивану, и те, чьё поведение просто показалось подозрительным. В городе вновь стали раздаваться голоса о необходимости союза с Литвой, будто бы этот союз мог ещё что-то изменить. Правда двор московского посла и его многочисленную охрану бунтовщики предпочитали пока не трогать и обходили их стороной.
     Иван III известие о чрезвычайно нервной реакции новгородцев на его запрос и об их категорическом нежелании признавать его своим государем воспринял с легкой обидой. Хороший все-таки он был артист, почти профессионал. Призвав на совет митрополита Геронтия, свою мать и думных бояр, он изобразил на лице выражение глубокой грусти, даже, скорби и с легкой дрожью в голосе сообщил собравшимся, что Новгород, произвольно дав ему имя государя, теперь запирается в том, выставляет его лжецом перед глазами всей Земли Русской, казнит его сторонников, как злодеев, да к тому же ещё грозиться изменить и святой клятве, и самому Православию, и всему Отечеству. Скорбь великого князя была столь убедительной, что руки бояр и воевод сами собой потянулись за мечами да секирами. В итоге, кроме самого Вечного Города на Руси не оказалось ни одного местечка или города, которые не прислали бы своих ратников в великокняжеское ополчение. В Новгород немедленно отправился гонец с объявлением войны.
     9 мая громадное общерусское ополчение, ведомое самим Иваном III, выступило из Москвы и двинулось в поход. 8 ноября передовые отряды вступили в Елин, где уже скопилась изрядная толпа новгородцев всех сословий, бежавших от бунта. Большинство из них тут же присягнули на верность московскому государю и просились к нему на службу. Туда же, в Елин, 23 ноября прибыло новгородское посольство во главе с Феофилом с просьбой о милости, но с отказом признать Ивана своим государем. Послов не стали прогонять сразу, позволили им вкратце изложить московским властям свое видение проблемы, а заодно побродить по громадному великокняжескому лагерю и впечатлиться. Пока московские бояре спорили с послами, боярин-князь Даниил Холмский, боярин федор Давидович, князь Оболенский-Стрига и другие воеводы выдвинулись со своими отрядами из Бронниц к Городищу и заняли все окрестные монастыри, дабы не позволить новгородцам придать их огню. Затем Холмский перешёл по льду Ильмень и в одну ночь, взял Новгород в кольцо. Только после этого новгородским послам было велено возвращаться в свой город и передать его обитателям слова великого князя: «Буде Новгород действительно желает нашей милости, то ему известны условия». 27 ноября к новгородским стенам начали стягиваться главные силы великого князя. 29 ноября город был взят в плотное кольцо осады и отрезан от внешнего мира. Половину войск Иван III тут же распустил по окрестным селениям для поиска съестных припасов, повелев воеводам вернуться в великокняжеский лагерь до 11 декабря. Окрестности северной столицы подверглись разграблению и разорению. В Псков, к наместнику Василию Шуйскому отправился гонец с приказом выступить на соединение с великокняжеским войском. Очевидно, это было чем-то вроде проверки на «вшивость». Войск Ивану и своих хватало, но ему было необходимо узнать мнение Пскова на счет всего происходящего, а может, хотелось продемонстрировать вольнолюбивым псковским гражданам, к чему приводит измена своему государю.
     Новгородцы меж тем, готовились к последнему бою. Они, как могли, укрепили свою цитадель, перегородили Волхов судами, соорудив на них нечто вроде стены, и дали друг другу клятву биться до последнего. Все бразды правления городским ополчением бояре вручили Василию Шуйскому Гребенке. Впрочем, мирного договора, пусть даже и тяжкого, им хотелось больше, нежели бесперспективной войны. Тем более что к этому времени в городе уже начались перебои с хлебом. 4 декабря Феофил и послы новгородские вторично прибыли в лагерь к великому князю и молили его о мире. Однако их даже не пустили к государю на порог, заявив, что им уже известно о том, как надобно бить челом великому князю. В тот же день к Новгороду подтянулись тверские полки и татарская конница. 5 декабря владыка Феофил вновь бил челом государю и его братьям за Новгород, заявив: «Мы, виновные, ожидаем милости твоей, но какую власть желаешь иметь над нами?» Покорность послов пришлась Ивану по душе, и он им ответил: «Я доволен, что вы признаете вину свою и сами на себя свидетельствуете. Хочу властвовать в Новгороде, как властвую в Москве». После этого послы были отпущены в Новгород с приказом дать ответ в три дня. 7 декабря переговоры возобновились, но вновь безрезультатно. Возможно, Фиофилу удалось получить еще одну отсрочку для дачи окончательного ответа.
     Пока вечники размышляли, к осажденному городу подошли псковские полки, а архитектор Аристотель Фиораванти, которого Иван взял с собой в поход, в кратчайшие сроки выстроил под Городищем наплавной мост через Волхов, заслужив за скорость произведенных работ похвалу самого государя. Новгородцы сообразили, что осаждающие готовят штурм, и 14 декабря согласились на все условия, выдвинутые великим князем. 29 декабря в великокняжеский лагерь прибыли полномочные послы веча, которые шесть дней договаривались с московскими переговорщиками об условиях сдачи города. Иван получил право: включить новгородские территории в состав Московского государства, конфисковать или жаловать по своему усмотрению новгородские земли, пользоваться новгородской казной и воинскими подразделениями. 10 января 1478 года Иван III присягнул Новгороду в том, что будет честно блюсти его интересы. 13 января первая группа знатных горожан присягнула на верность государю. 15 января, жалобно громыхнув напоследок, был снят и приготовлен к отправке в Москву вечевой колокол. Вече окончательно потеряло свою власть. 18 января на верность московскому государю в массовом порядке присягнули остальные жители города. 29 января состоялся пир, на котором помимо великого князя и московских воевод присутствовали все новгородские бояре. 2 февраля были взяты под стражу: Марфа Посадница, её родичи и все самые ярые её сторонники - вожди пролитовской партии. Их имущество и огромные земельные владения отошли казне.
     В 1478 году впервые в русской истории было конфисковано в казну и часть церковных земель, подотчетных новгородскому владыке. Возможно бояре новгородские, таким образом пытались спасти от конфискации собственные вотчины. Церковь на этот счет своего неудовольствия явно не высказала. Жаловаться ей было больше некому. По всем выкладкам выше государя на Руси теперь был только Бог. По крайней мере, сам Иван верил в это безоговорочно, и потому уже тогда стал подумывать о конфискации части церковных земель в пользу государства. Дворянское войско стремительно росло в численности, и для служилых людей требовались все новые и новые поместья.
     Василий Шуйский Гребенка, руководивший обороной Новгорода репрессирован не был, поскольку не являлся врагом идейным и исполнял лишь функции наемного воеводы. Позже он даже был возведен в боярский сан и отправлен наместничать в Нижний Новгород, где через пару лет и умер.
     17 февраля Иван III отправился в Москву, оставив в покоренном городе сильный гарнизон и своего наместника. 5 января 1478 года великий князь Иван III торжественно въехал в столицу. Вслед за ним везли «плененный» в Новгороде вечевой колокол и 300 возов с серебром, золотом, драгоценностями и мехами, захваченными в новгородской казне и в имениях опальных новгородских бояр. Вечевой колокол Иван распорядился повесить на колокольне строящегося Успенского Собора. Торжество великого князя было полным. Ему удалось то, о чем его предки после смерти Ярослава Мудрого могли только мечтать. Новгородская Вечевая Республика на вечные времена прекратила свое существование, покорившись московской ветви потомков Рюрика Новгородского.
     После новгородского дела Иван III два года ни с кем не воевал, если не считать набег казанских татар на Хлынов и ответный поход русских ратей к Казани, закончившийся подписанием нового мирного договора, заключенного на тех же условиях, что и договор 1469 года. В 1479 году казанский царь Ибрагим умер, и освободившийся трон занял один из его сыновей – Ильхам. Новый казанский царь во внешней политике ориентировался не на Москву, а на Ногайскую Орду, в то время как его младший братишка, десятилетний Мухаммед-Эмин, был претендентом на казанский престол от промосковской партии. Это обстоятельство делало его крайне ценным персонажем во всех последующих событиях, которые могли иметь место на восточном направлении. Царевича было решено срочно перевезти в русскую столицу, дабы, Ильхам не попытался избавиться от опасного соперника.
     В 1479 году царица Софья произвела на свет мальчика, названного Василием – будущего русского государя. Как записал летописец: «марта 25 в восемь час ночи родился Великому князю сын, и наречено бысть имя ему Василий Парийский, и крести его архиепископ ростовский Васиян в Сергееве монастыре в Вербную неделю». Надо отметить, что слова «царь», «царица», «царевич» после появления на Руси Софьи начали использоваться в дипломатической переписке с европейскими государями все чаще, но официально и внутри страны Иван III по-прежнему назывался великим князем.
     В том же 1479 году Аристотель Фиораванти закончил, наконец, возведение Успенского собора. 12 августа храм был освящен. Пятиглавая громада, возведенная итальянским мастером на русские деньги и в русском стиле, поражала современников своими размерами и ощущением монолитности всего строения. С расстояния храм казался высеченными из одного гигантского куска камня. Параллельно с возведением Успенского Собора неизвестные псковские мастера начали перестройку домовой церкви царского двора – Благовещенского Собора. Собор возводился на старом фундаменте, а в его первоначальном иконостасе были использованы иконы работы Андрея Рублева и Феофана Грека. В глубоких белокаменных подвалах Благовещенского Собора итальянский архитектор Марко Руффо заложил новую Казенную Палату, для хранения государевой казны.
     Москва завоевывала земли, строилась, копила силы и готовилась внести ясность в свои отношения с Диким Полем. После присоединения к своему государству Новгорода Великого Иван III стал чувствовать себя гораздо увереннее и, видимо, вновь прекратил выплаты даней в Орду.
    
    15. СТОЯНИЕ НА УГРЕ. В то время как у Ивана Московского дела складывались самым, что ни на есть, наилучшим образом, дела его естественного врага, ордынского царя Ахмата, шли, мягко говоря, не шатко не валко. В 1477 году его ставленник, крымский хан Зенибек, не выдержав постоянного турецкого давления, бежал в Москву и, как и было ему обещано, получил у Ивана III убежище. Ахмат попытался урегулировать с турками спор вокруг Крыма в очередном своем послании к султану, уже не таком напыщенном и самоуверенном, как первое, но предложенный им военно-политический союз Стамбулом принят не был. А в 1478 году на полуостров из турецкого плена вернулся наш с Вами старый «приятель», Менгли-Гирей. На турецких «штыках» он без особого труда водворился на свой прежний трон и тут же признал Крымское Ханство вассалом Турции. К 1479 году туркам удалось захватить Черкезистан и Тамань. Все православное население Крымского полуострова было вынуждено «добровольно» принять ислам. Турция получила право быть единственным скупщиком всех захваченных татарами пленных и всего награбленного ими имущества. Исключение составляли лишь пленные, отпущенные за выкуп. На этом интерес турок к персоне Ахмата иссяк. Двигаться дальше, на север, они пока не намеревались. Формально султан поддерживал с ордынским ханом дружеские отношения, но особой заинтересованности в этих отношениях не имел и своему новому вассалу, Менгли-Гирею, разрешил действовать по обстановке. Мол, ты поступай, как знаешь, а мое дело – сторона. Фактически это означало войну, ни больше, ни меньше. Ахмат ведь от своих притязаний на Крым не отказался, просто теперь, когда за спиной крымского хана стоял могущественный покровитель – турецкий султан, повелитель Большой Орды решил с возвращением крымского улуса погодить и переключился на Москву, за спиной у которой была только Северная Русь. Крым и Москва вновь стали естественными союзниками. Прекрасно это понимая, Менгли-Гирей поспешил известить Ивана о своем возвращении, а Иван уже в 1480 году снарядил на полуостров своего ближнего боярина, дабы тот заверил крымского хана в том, что ни Зенибек, ни даже родные братья Менгли, перебравшиеся в Москву из Литвы, угрожать его трону не станут. После того, как и самому Менгли-Гирею была передана грамота, в которой московский государь обязывался предоставить хану убежище на Руси в случае неблагоприятного для него развития событий, союз между Москвой и Крымом был возобновлен. Москва брала на себя обязательство помочь Крыму в войне с Большой Ордой, а Крым обязался открыть второй фронт против Литвы. Вскоре к этому союзу изъявил желание примкнуть и молдавский господарь Стефан Великий. Враги у него были те же.
     Первым актом театрального действа, поименованного в истории, как «Стояние на Угре» стал приезд в Москву в 1480 году ордынского посола с требованием возобновления выплат даней. Традиционно принято считать, что осторожный Иван III все ещё не очень уверенный в своих силах, склонялся к тому, чтобы и на этот раз откупиться от Орды серебром. Тем более что старый московский Кремль уже обветшал, а новый еще только начал отстраиваться. Бояре московские тоже вроде как не были склонны к кровопролитию, но в момент принятия окончательного решения слово взяла «ночная кукушка», которая тут же всех дневных «птиц» перекуковала. Великая княгиня Софья – а это была она – со слезами на глазах начала вещать о том, как стыдно ей, потомку славной династии Палеологов, быть женой чьего-то данника. Вы мол, как хотите, но мой позор стоит вашей смерти. Иван, как известно, жену свою любил, причем, любил и очень, и часто. Детей она ему рожала исправно, хоть и не все из них выжили после рождения. Право голоса она имела и по положению и по происхождению, и не прислушаться к её мнению государь просто не мог. Если все так и было, то, судя по всему, именно Софья срежиссировала и второй акт этой исторической пьесы. Во дворец были приглашены все иностранные дипломаты, и в их присутствии Иван III разорвал символическое изображение золотоордынского хана – басму, переданную ему ордынским посланником, после чего велел прикончить всех Ахматовых послов кроме одного. Этому, последнему, было велено вернуться в Орду и рассказать своему господину обо всем, что произошло.
     Впрочем, существует весьма устойчивое мнение, что ничего этого на самом деле не было. На самом деле, не склонный к резким телодвижениям и дешевым театральным эффектам Иван III принял послов милостиво, но не дал им вразумительного ответа. Возможно, даже, он согласился выплатить Орде разовую дань, в качестве откупного, но от регулярных выплат в ордынскую казну отказался.
     Как бы там ни было, но ответ Москвы Ахмата не удовлетворил. Он начал готовить свои орды к большому походу на Русь и погнал гонцов к Казимиру, призывая того вооружиться наконец против общего врага. Летом того же 1480 года великий хан Ахмат, шестеро его сыновей, племянник Касыдой и целая куча вассалов, совокупив свои орды в громадный кулак, двинулись к московским пределам.
     А на Москве тем временем, весьма некстати, шла склока нешуточная. Над страной так это слегка, совсем чуть-чуть, но все равно довольно вонюче пахнуло новой княжеской усобицей. Началось же все с того, что Иван III решил жёстко отреагировать на поток жалоб из Великих Лук от тамошних обывателей, обвинявших князя Ивана Оболенского–Лыко, сидевшего в городе наместником, во всяческих злоупотреблениях и незаконных поборах. Государь жалобы сии рассмотрел и отдал Оболенскому приказ вернуть горожанам все незаконно у них добытое, пока те окончательно не разбежались, кто в Тверь, а кто в Литву. Оболенскому расставаться с чужим, но уже своим добром не захотелось, и он тут же дал деру, перебравшись со всеми сундуками и мешками под крылышко к брату великого князя, Борису. На требование Москвы выдать преступника Борис ответил отказом. Дескать, своей головой жить умеем, нам ваши приказы и требования – что негру загар. Мы тут сами с усами. Ну, и так далее в том же духе. С расхорохорившимся братом Иван спорить не стал, а просто велел верным людям беглого боярина выкрасть. Оболенский под белы рученьки был в цепях препровожден в столицу и посажен под замок.
     Узнав о «самоуправстве» старшего брата, Борис Васильевич Волоцкий пришел в неописуемую ярость. Ему, сыну Василия Темного, при всех плюнули в лицо. Его опять не спросили, опять сделали всё по-своему, не интересуясь его мнением. Ох, и рассвирепел же князюшка. А потом их и вовсе стало двое. Второй Иванов брат, Андрей Большой, был во всем солидарен с Борисом. Ему тоже уже надоело поясно кланяться старшему брату, как господину, будто бы у него у самого никаких прав на московский стол не было. Нет, ну, по сути, прав то у него как раз и не было. Для того чтобы оседлать московский трон ему бы пришлось прикончить сначала брата Ивана, а затем и племянника - наследника престола Ивана Ивановича Молодого, который к тому времени уже фактически был соправителем своего отца. Дело это было абсолютно невыполнимое, и Андрей бесился не меньше Бориса. Закончилось все тем, что два этих честолюбивых отморозка соединили свои дружины и в бессильной злобе вместе принялись разорять русские села, словно монголы какие, совершенно опустошив окрестности Великих Лук. Затем, запершись в разграбленном ими городе, они отправили послов к Казимиру, и тот, на радостях, что в Московии назревает новая смута, выделил обидчивым братьям в кормление Витебск, на тот случай, если им придется спасать свою шкуру бегством. Возможно, смутьяны звали присоединиться к ним и Андрея Меньшого, но младший братишка к тому времени уже успел задолжать Ивану III 30 тысяч рублей, и в драку не полез – все равно ведь побьют, а потом ещё и бабки заставят назад вернуть. Ну уж нет, сами разбирайтесь! Как раз в это время пришли вести о враждебных движениях Ахматовой Орды. Очевидно, только поэтому Иван пошел с братьями на мировую. Можно с большой долей вероятности утверждать, что «ночная кукушка» советовала ему нечто иное. Однако, не всегда советы и просьбы, высказанные во время ночных утех, способны преодолеть объективную необходимость. Иван обратился за помощью к матери, и та, погрозив Андрею и Борису ремнем с солдатской пряжкой, заставила их утихомирить свой пыл. Братья тут же пошли на мировую, ибо и без материнского осуждения уже поняли, что гражданскую войну им не разжечь. Никто, кроме Оболенского, их не поддержал. Оболенского-Лыко, кстати говоря, тоже довольно скоро отпустили. Воевода он был опытный и мог еще пригодиться.
     А Ахмат медленно надвигался на Русь. Ахмат не спешил. Ахмат ждал известий от своего союзника, Казимира, но никак не мог их дождаться. Казимир молчал. Королю сейчас было не до Москвы и не до Ахмата. Союзник Ивана III, крымский хан Менгли-Гирей, внезапным свирепым набегом разорил литовскую подолию, и Казимиру со всей его армией пришлось спешить на защиту собственных рубежей. Ахмат же вовсе не был уверен в том, что сможет справиться с Москвой без литовской тяжелой конницы и артиллерии.
     На Москве тем часом тоже далеко не все были уверены в своих силах. Готовясь принять у себя Большую Орду, Иван велел Софье с детьми, с двором, с боярынями, с княжеской казной и с крепкой стражей безопасности ради перебраться в Дмитров, а уже оттуда выехать на Белоозеро. В случае же, если Ахмату удастся перейти Оку и взять Москву, ей было велено бежать дальше к северному морю. Панические настроения в царской семье были столь явными, что даже владыка ростовский, Виссарион, в своем посланий открыто предостерег великого князя от постоянных дум и излишней привязанности к жене и детям. Великому князю следовало в первую очередь думать о стране, доверенной ему самим Господом.
     Меж тем, страна обстоятельно и неторопливо готовилась к бою. Дело это для неё было уже знакомое, даже, привычное. Сначала московское командование снарядило военную экспедицию к самому Сараю, что и по тем временам было для русских большой дерзостью. Но риск был тщательно просчитанным и оправданным, затеянная игра стоила свеч. Сильный отряд воеводы Василия Ноздреватого и крымского царевича Нордоулата должен был на судах спуститься по Волге к столице Большой Орды, в которой по слухам совсем не осталось войск, и показать тамошним обитателям «мать Кузьмы». Одновременно на берег Оки начали прибывать передовые русские заслоны. 8 июня княжич Иван Молодой с главными силами выступил из Москвы и двинулся к Серпухову. Туда же отправились полки его дяди, Андрея. Сам Иван, поручив столицу своему дяде, Михаилу Андреевичу Верейскому и боярину-князю Ивану Юрьевичу, перебрался в Коломну, в которой, как обычно, разместился штаб обороны окского рубежа.
     Узнав о том, что мощное русское войско рассредоточилось по берегу Оки, перекрыв все пути к Москве, Ахмат несколько изменил маршрут своего движения и от Дона двинулся мимо Мценска, Одоева и Любутска к Угре, все еще надеясь, видимо, на соединение с Казимиром. Иван Молодой с дядей Андреем, зеркально повторяя маневр степняков, выступили из Серпухова и Тарусы и двинулись к Калуге. Ахмат явно не спешил, его дальнейшие планы были русским не известны, и Иван вернулся в Москву, повелев готовить город к осаде, для чего приказал спалить посады и усилить дополнительными ратями гарнизоны в Дмитрове и Переславле. Возвращение великого князя в Москву, уничтожение столичных посадов и тревожные лица ближайших Ивановых советников были не без оснований расценены москвичами, как проявление малодушия, и в городе поднялся ропот. Высшее духовенство вновь требовало от Ивана решительности и отваги, и 3 октября он вынужденно вернулся к войскам, избрав в качестве своей новой ставки Кременец на реке Лужа. Вскоре пришли известия о первых стычках с ордынцами.
     8 октября сражение мелких отрядов из корпуса Даниила Холмского с ордынской конницей продолжалось весь день, но в противостояние главных сил не переросло. Еще три дня степняки упорно пытались прорваться за Угру, но не смогли преодолеть плотный огонь из дальнобойных русских пищалей. Наконец Ахмату надоело терять людей в этих бестолковых наскоках, и он отвел свою конницу от реки на две версты, после чего распустил орду по литовской украине для сбора съестных припасов. Пользуясь невольным перемирием, Иван III снарядил к Ахмату послов с предложением мира, чем несказанно обрадовал великого хана, к тому времени уже прекрасно понимавшего, что его орда угодила в тупиковую ситуацию, и что из этой ситуации нужно срочно искать хоть какой-нибудь мало-мальски приличный выход. Впрочем, Ахмат, видимо, слишком уж переоценивал свои силы и свою значимость и потому выдвинул заведомо невыполнимые условия, кроме всего прочего, потребовав прибытия в его стан или самого Ивана или его сына, или кого-нибудь из его братьев. Затем, очевидно, ордынцы сами поняли, что зарываются, и требования были снижены. Ахмат соглашался уже и на приезд боярина Никифора Басенка, что некогда сидел при нем московским послом. Однако к этому времени под давлением своих воевод и духовенства Иван вновь передумал мириться. Переговоры были прерваны.
     Прошли уже около двух недель бескровного «стояния на Угре». Река начала покрываться льдом. Русская армия за счет подкреплений из дальних волостей усилилось настолько, что от робости Ивановой не осталось и следа. В конце октября русские войска неожиданно отступили от берега вглубь своей территории к городу Боровску, как бы приглашая противника на поединок. Не исключено, впрочем, что после того, как вслед за Угрой начала замерзать и Ока, перестав быть естественным рубежом на пути степной конницы к Москве, Иван предпочел держаться к своей столице поближе. Именно в этот момент видимо до Ахмата дошли печальные вести о судьбе его собственной столицы. Корпус воеводы Ноздреватого без помех добрался до Сарая и разграбил его в чистую, нахватав в городе толпу пленников. Татарам, которые пришли вместе с русскими, с большим трудом удалось уговорить воеводу не уничтожать полностью этот ненавидимый россиянами город. Для татар Орда была матерью, и они не хотели присутствовать при её окончательной гибели. Ахмат, наконец, понял, что проиграл, и дабы не потерять всё, 7 ноября велел седлать коней. Отступая в степь, он еще пытался сделать хорошую мину при плохой игре, отправив Ивану послание с угрозами и требованием дани, но ответа не получил. На обратном пути ордынцы разорили 12 литовских городков в верховъях Оки, то ли за бездействие Казимира, то ли за намерение местных жителей переметнуться к Москве. Своего сына, царевича Амуротозу, Ахмат отправил в карательный набег на окраинные русские земли.
     Самого Ахмата русские догнать не смогли, а вот его сынка, братья великого князя отколошматили и вышвырнули из русских пределов.
     Той же осенью Иван III победителем вернулся в столицу. Его семья вернулась в Москву только зимой. Ну, очень осторожный был парень этот Иван III. Может за то и прослыл Великим?
     «Стояние ни Угре» по праву считается самой громкой среди самых бескровных побед русского оружия. Конечно, она была всего лишь своеобразной «печатью» заверившей «документ», содержание которого итак давно уже ни у кого не вызывало сомнений. То была декларация о независимости Московской Руси - свидетельство о рождении нового русского государства. На берегах Угры, великий князь Иван III заверил его юридически.
    
    16. ДЕЛА ВНЕШНИЕ. Фактическая ликвидация иноземного ига на Руси, продержавшегося после Батыева нашествия 242 года, прошла незамеченной, если, конечно, не считать обязательные в таких случаях торжества по поводу очередной победы над Ордой. Никто не прошёл по домам и избам, не поздравил россиян с праздником, не поставил их в известность об учреждении в стране ежегодного празднования Дня Независимости и не обрадовал известием о снижении налогового бремени. Осознание всего случившегося придет значительно позже. А пока ничего ни в жизни, ни в сознании людском не изменилось, все осталось, как прежде. И даже на рубежах спокойнее не стало.
     Сначала на Русь какого-то ляда припёрлись недобитые ливонцы. Началось все, как обычно, с мелочи. В Риге и Дерпте, неизвестно по какой причине, были задержаны псковские купцы, а псковитяне в ответ сделали то же самое с купцами дерптскими. Дело было неприятное, но обычное. Все были уверены, что войны не случится, и возникшие трения удастся разрешить в ходе мирных переговоров. Вот почему вести о захвате рыцарями Вышегородка стали для псковитян полной неожиданностью. Теперь уже приходилось срочно хвататься за топоры и реагировать быстро и адекватно. Гонец с западного рубежа прискакал ночью, а уже утром псковское ополчение выступило из города. На помощь псковитянам из Новгорода примчался великокняжеский воевода князь Никита Андреевич Ноготь. Под Гдовом русские встретили рыцарей и тут же их атаковали. Вражеский отряд был разгромлен. На плечах бегущего противника русские ворвались в Ливонию, спалили Костер на реке Эмбахе, захватили там несколько пушек, разорили окрестности Дерпта и с добычей вернулись на Русь. На этом бы всему и закончится, но в Ливонии видимо были осведомлены о том, что большая часть русских войск сейчас стянута к окскому рубежу, а значит, Пскову придется полагаться только на собственные силы. Не исключено, что это ни кто иной, как Казимир, таким вот способом при посредстве Ордена решил проверить прочность западного русского рубежа, не подставляя при этом собственную задницу.
     Новое вторжение ливонцев на Русь было куда более масштабным, чем предыдущее. Немцы, поставив «под ружье» толпы смердов, разорили окрестности Избоска, безрезультатно потыкались в избоскую цитадель, спалили городок Кобылий, перебив там до 4000 россиян, пытавшихся спастись за невысоким городским тыном, и 4 августа 1480 года осадили сам Псков. Узрев у своих стен стотысячную толпу немецких крестьян, псковитяне поначалу растерялись. Некоторые из них, те, у кого было куда бежать, предпочли спасти свою жизнь бегством. Даже князь Шуйский начал было подумывать о том, как бы ему под шумок ретироваться, но его чуть ли не силком заставили вернуться к исполнению своих обязанностей. Оказалось, что черт вовсе же не так страшен, как его обычно малюют. Немцы в тот раз сумели организовать всего один приступ к городу. На 13 судах они приблизились к псковской цитадели и начали высаживаться на берег. Псковитяне с секирами, мечами и камнями в руках густой толпой вывалились из города и прижали немецкий десант к реке. Ливонцы всей массой откачнулись к своим судам и в панике, спихивая друг друга в воду, начали карабкаться по сходням. Спастись удалось не многим. Той же ночью рыцари сняли осаду и ушли восвояси.
     Поживиться в небогатых русских деревнях немцам удалось не многим, не говоря уже и о том, что главная цель их похода Псков вновь устоял. Магистр Бернгард теперь мог только огорченно качать головой, да горестно вздыхать, с некоторой обидой поглядывая на распятие, что висело на стене в его покоях - опять Спаситель отвернулся от «божьих воинов» и не одарил их победой. В конце концов магистр засунул свой меч в дальний угол, где он до того пылился несколько лет, и блаженно закутал озябшие ноги в одеяло, свернувшись калачиком на нагретой слугами перинке - осень в этом году выдались ранняя, студеная. Свое ополчение он распустил по домам - нечего этим бездельникам шататься без дела у стен замка, когда работа стоит.
     В неге и покое магистр пребывал недолго.
     На исходе февраля 1481 года здоровенная русская армия тремя клиньями взрезала рыхлое и податливое тело орденской Ливонии, двигаясь в направлении Дерпта, Мариенбурга и Вальна. Застигнутый врасплох неприятель сопротивления почти не оказывал. Все, что находилось вне крепостных стен, в буквальном смысле досталось на съедение русским и татарам. Избавившись от страха перед Ахматовой ордой, Москва могла теперь позволить себе небольшую прогулку по странам Балтии. Целый месяц россияне безнаказанно шлялись по Ливонии: грабили, жгли, насильничали, хватали пленных, угоняли скот, гнали в обоз телеги груженые золотом, серебром, ценным барахлом. Магистр Бернгард едва спасся, сумев сбежать из Феллина всего за день до прихода россиян. Обоз магистра пытался вырваться из осажденного города вслед за своим хозяином, но был перехвачен русскими и пополнил собой богатую «коллекцию» их трофеев. Сам Фелин, равно как и город Тарваст, были взяты на щит и разграблены вчистую. Большинство других ливонских городов предпочли с разбуянившимся врагом не связываться и купили себе спокойствие золотом и серебром. Только весенняя распутица смогла предотвратить дальнейшее разорение орденских владений. Опасаясь увязнуть со своими тяжелогружеными телегами в грязи, русские полки и татарская конница начали покидать пределы Ливонского Ордена, гоня перед собой толпы пленников всех сословий и возрастов.
     Погром, учиненный русскими Ордену, заставил магистра Бернгарда переоценить свои возможности в сторону их значительного понижения. 1 сентября того же года стороны подписали перемирие сроком на 10 лет.
     В том же 1481 году нестройные толпы вогуличей-манси во главе с пелымским князьком Асыкой ворвались в Великую Пермь и спалили столицу края, Покчу. Князь Михаил Ермолаевич Великопермский и несколько его сыновей погибли в яростном сражении. Разорив округу, язычники всей толпой повалили к Чердыни. Чердынь была укреплена несравненно лучше Покчи и смогла продержаться до прихода подкреплений из Устюга. В конце концов, манси были отброшены от города и рассеялись в лесах. Новым пермским князем стал сын убитого в Покче Михаила, Матвей Великопермский.
     В том же году Иван III, видимо мстя Казимиру за его контакты с Андреем Большим и Борисом, профинансировал заговор своего двоюродного брата Михаила Олельковича Киевского, организованный с целью убийства или отстранения Казимира от власти. Участие Москвы в этом заговоре документально не подтверждено, но, поскольку заговорщики явно действовали в её интересах, это участие было более чем вероятно. Главными действующими лицами готовившегося покушения стали Михаил Олелькович Киевский, Федор Иванович Бельский и Иван Юрьевич Гольшанский - потомки православного литовского князя Владимира Ольгердовича. Заговор имел реальные шансы на успех, так как мог рассчитывать и на широкую поддержку внутри Литвы, и на помощь соседних государств: Москвы и Крыма. Только благодаря доносу киевских бояр Ходкевичей заговор был вовремя раскрыт. Бельскому удалось бежать в Москву, где он был принят на службу, получив в кормление город Демон. Двум другим заговорщикам повезло меньше, в августе того же года Михаил Олелькович и Иван Гольшанский закончили свои дни на плахе. Опасаясь разрастания смуты и возможного нашествия россиян, Казимир пригнал в Смоленск 10 000 ратников, но войны не начал. Москва тоже пока не стала дергаться. У неё в запасе были и другие способы навредить Литве.
     Отмщение за гибель Михаила Киевского было скорым и жестоким. В 1482 году союзник московского князя Менгли-Гирей «по слову великого князя московского Ивана Васильевича всея Руси» со всей своей ордой явился на берегах Днепра, спалил несколько литовских городков и 1 сентября взял штурмом Киев, разграбив его дочиста. Толпы киевлян вереницами потянулись в плен. Вместе со всеми отправился в Крым и воевода киевский Иван Ходкевич со всей своей семьей. Там, в плену, он и умер. Вся Южная Русь подверглась разграблению. Неплохо поживилась орда и в самом Киеве. Отлитые из золота дискос и потир из Софийского Собора, Менгли-Гирей потом отправил в Москву, Ивану в подарок. После этого набега боеспособность литовских войск значительно понизилась.
     В 1482 году закончились двухлетние переговоры Ивана III с молдавским господарем Стефаном Великим о союзе против Польши и Литвы. Союз был заключен и закреплен браком дочери Стефана, Елены, с наследником московского престола Иваном Молодым. В самый разгар переговоров с молдавским господарем русским властям стало известно о неких контактах Казимира IV с Менгли-Гиреем, во время которых стороны якобы пытались договориться о совместных действиях против Москвы. Крымский хан был союзникам московского князя и пока ни словом, ни делом не давал повода усомниться в своей лояльности этому союзу, однако безоговорочно верить в слово данное степняком на Руси разучились уже давно. Вот почему в далекий Крым пришлось срочно снаряжать посольство во главе с окольничим Юрием Шестаком-Кутузовым, дабы он прояснил ситуацию. Была ли в том заслуга Кутузова, или Менгли-Гирей и сам не собирался пока менять свои внешнеполитические приоритеты, но планам польско-литовского короля не суждено было сбыться.
     В том же 1482 году закончились дни великого хана Ахмата. После возвращения из похода на Русь он крайне неосторожно распустил свое войско по домам, даже личной охране дозволив отдохнуть в своих вежах. Почти сразу после этого его ставка была атакована отрядами ногайского и тюменского правителей, которых Ахмат искренне считал своими союзниками и вместе с которыми не так давно громил орды узбекского хана. Вероятно, и здесь не обошлось без московского серебра. В бою на берегу Северского Донца Ахмат был убит. Это был последний правитель Золотой Орды, который вел довольно грамотную политику и которому многое удалось. Однако возродить Золотую Орду в прежних границах сейчас уже не смог бы и более талантливый властитель. Не те нынче были времена, и не те нынче у Большой Орды были соседи. После смерти Ахмата борьбу за возрождение Золотой Орды повели его сыновья Муртаза, Сайид-Ахмад и Шейх-Ахмед. Ни единства, ни братской любви между этими парнями уже не было, однако, навредить своим врагам они еще могли.
     Избавившись от векового страха перед Сараем, Иван III в 1482 году начал собирать войска для нового похода на Казань. Дабы не беспокоиться за свой восточный рубеж перед главными боями на рубеже западном, Москве было необходимо посадить в Казанском Ханстве своего человека – подросшего царевича Мухаммеда-Эмина. Армия была собрана неслабая, при ней даже состояла артиллерия под руководством Аристотеля Фиораванти, но казанские дипломаты сумели предотвратить готовящееся нашествие. Какими бы не были условия Москвы, Казань их приняла, и войны в тот год не случилось.
     В 1483 году, пользуясь коротким затишьем на рубежах, Москва сумела, наконец, организовать карательную экспедицию на Пелым и югру, дабы ответить тамошним обитателям кровью на кровь. Московские воеводы Федор Курбский-Черный и Салтык-Травин с отрядом московских дворян, устюжскими и пермскими ратями отправились в дальний поход за Урал. 29 июля в устье Пелыни они разгромили отряд вогульского князя Асыки, перебив толпу аборигенов и потеряв семерых своих, спустились на судах вниз по реке Тавде, без боя миновали Тюмень, где сидел хан Ибак формально с Москвой не враждовавший, и вышли к Сибири, откуда берегом Иртыша добрались до Оби, разом вымахнув на оперативный простор Югорской Земли. Дальше всё было делом техники. Наведя страху на местное население, воеводы пленили князя Молдана, нагрузились добычей и через несколько месяцев возвратились в Устюг. В 1484 году были снова побиты вогулы-манси, а в 1485 русские повторно колотили югру. После этих походов набеги язычников на северо-восточные рубежи Руси на какое-то время прекратились. Владетели югорские, включая и Асыкина сынка Юмшана, признали себя вассалами московского князя и обязались выплачивать дань пушниной.
    
    17. СОБИРАТЕЛЬСТВО ЗЕМЕЛЬ. Присоединив к своей вотчине самый богатый город средневековой Руси - Великий Новгород, Иван III окончательно поверил в свою звезду, и с удвоенной энергией, даже с неким азартом, кинулся добирать земли, лежавшие окрест, но не считавшиеся пока его собственностью. Политика «собирательства земель» к этому времени перешла на качественно иной уровень. Если раньше русские подбирали только то, что и так по идее должно было принадлежать им, при этом все время озираясь на Сарай и Вильно, то теперь им можно было прихватить под шумок и чужое, ни на кого при этом не оглядываясь и средств особо не выбирая. Однако вначале все же необходимо было покончить с последними удельными «белыми пятнами» что продолжали еще высвечиваться на карте Суздальской Земли.
     В 1481 году тихо ушел из жизни брат великого князя, удельный вологодский князь Андрей Меньшой. Поскольку умер он бездетным, да к тому же ещё остался должен кучу денег великому князю, вся его вотчина отошла к Ивану.
     4 февраля 1482 года Ивану удалось уломать своего родственника номинально независимого верейско-белозёрского князя Михаила Андреевича, доводившегося внуком самому Дмитрию Донскому, заключить договор, согласно которому после смерти Михаила к великому князю переходил город Белоозеро со всеми его окрестностями. Неизвестно, как и чем «уламывали» старого верейского князя, но заключенный договор явно нарушал права единственного Михайлова наследника – его сына Василия Удалого. Василий, разумеется, был в корне с этим не согласен, но, по-видимому, отмолчался, так как прекрасно понимал, что изменить что-либо он уже не в силах, а значит, и Белоозера ему теперь не видать, как своих ушей. Единственное, что он еще мог попытаться сделать, дабы упрочить свое положение при дворе, так это – стать для великого князя «своим». Путь к достижению этой цели был у него всего один – попытаться породниться с великокняжеской семьей, пусть и «косвенно». Он даже и предполагать не мог, чем все это может для него обернуться.
     В один прекрасный день великий князь Иван Васильевич хватился вдруг драгоценного украшения - «саженья», богато украшенного жемчугом и каменьями, которое прежде принадлежало его первой супруге, Марии Борисовне. Иван намеревался преподнести украшение в дар жене своего старшего сына - дочери Стефана Великого, Елене Волошанке, но в хранилище этой вещицы не оказалось. Иван, естественно, начал недоуменно интересоваться у всех, кто имел допуск к казне, судьбой пропавшего украшения, и тут вдруг такое дело вызналось! Оказывается, великая княгиня Софья без мужниного ведома в качестве свадебного подарка передала сию драгоценную безделушку своей племяннице, устроив ей выгодный брак с князем Василием Верейским Удалым. Мало того! Стало известно, что государыня вообще довольно часто наведывалась в хранилище, дабы одарить золотишком то своего братца Андрея, то кого-нибудь из приближенных. Государю батюшке тут бы и заткнуться деликатно, да замять это семейное дело к всеобщему удовлетворению и пониманию, с тем чтобы, позже с глазу на глаз высказать жене все, что он на этот счет думает, но у Ивана на молодого верейского князя были свои далеко-идущие планы. Вот почему он решил на всю развеселую кампанию нежданных родственничков разгневаться явно. Когда высочайшим повелением был учинен розыск о пропаже ценностей из царевой казны, Василий Удалой, быстро сообразив, чем это ему может грозить, забрал жену и рванул от греха подальше в Литву. Иван III тут же перестал топать в праведном гневе ноженьками по персидскому ковру, вздымая под потолок клубы дворцовой пыли, и, подхватив полы кафтана, чтоб не споткнуться на бегу, чуть ли не вприпрыжку помчался к Михаилу Андреевичу Верейскому, дабы уговорить старика переписать на великого князя не только Белоозеро, но и весь удел целиком в виду бегства его единственного наследника к врагу. Уставший от государевых интриг и земной несправедливости Михаил, который уже готовился отправиться туда, где все богатства мира не стоят и дуновения ветерка, мысленно плюнул великому князю в его расчетливую до откровенной алчности физиономию и 12 января 1483 года все подписал.
     Меж тем, «верейский» опыт пополнения казны путём борьбы с внезапно раскрытой крамолой, пусть даже и ничем не подтвержденной, показался Ивану крайне занимательным. В том же году в Новгороде Великом был объявлен неожиданный розыск по обвинению тамошних бояр в государственной измене, после чего по городу прокатилась новая волна арестов, обысков, конфискаций.
     В 1483 году умер в заточении бывший новгородский архиепископ Феофил. Его место занял лояльно настроенный к властям архимандрит Чудового монастыря Геннадий Гонзов. Если в Москве все ещё опасались, что Новгород вновь может встать на дыбы с тем, чтобы попытаться отбить своих репрессированных бояр или хотя бы возмутиться произволом центральных властей, то эти страхи очень быстро развеялись. Бывшим вечникам было уже безразлично, кого и за что московиты забирают.
     Иван, меж тем, вошел во вкус! Ему, что называется, попёрло! В 1483 году тверской князь Михаил Борисович, видимо от отчаяния, совершил ошибку, которая ускорила развязку в старом родовом споре Москвы с Тверью. Зажатая между Новгородом, Литвой и Москвой Тверская Земля переживала, мягко говоря, не самые лучшие свои времена: тверская знать постепенно перебиралась на службу к московскому государю, московские и тверские «вотчинники» без устали грызлись из-за спорных земель, а Церковь без особого успеха сражалась с ересями, буквально наводнившими слабеющее княжество. Долго так продолжаться не могло, нужно было что-то решать, и Михаил, памятуя о печальной участи новгородских бояр и верейских князей, решил подстраховаться своей женитьбой на внучке могущественного, как ему тогда показалось, Казимира IV, подписав с королем союзный договор. В договоре том, кроме всего прочего, был пункт, согласно которому Михаил обязывался помочь Литве против всех её врагов без исключения, что было прямым нарушением его же обязательств перед Москвой. В Москве только этого и ждали.
     Иван III известие об «измене» тверского князя воспринял, как дар Небес, только что в ножки гонцу не поклонился от радости. У него появился, наконец, повод покончить еще с одним «белым пятном» в самом сердце Московской Руси. Да еще, какой повод! Да еще, с каким пятном! Великий князь немедленно объявил бывшему шурину войну и буквально наводнил Тверское княжество своими войсками. Но, вот незадача! Михаил сдался как-то уж очень быстро, даже и не дёрнулся вответ. Хоть бы из пушек пострелял ради приличия, что ли. Тверь громогласно признала свое поражение, и войска великому князю пришлось отзывать. Прихлопнуть Михаила просто так без всякого на то повода, что называется, «за здорово живешь», было как-то неудобно, и Иван III начал требовать, чтобы Михаил Тверской признал себя «младшим братом» московского князя, уступил Москве часть своих земель и разорвал договор с Литвой. В Москве, видимо, рассчитывали, что Михаил такого унижения не стерпит и чего-нибудь такое эдакое да и выкинет, за что его потом вновь можно будет в землю закопать. Но Михаил стерпел. Осенью 1484 года унизительный для Твери договор был подписан.
     4 июня на Москве провожали в последний путь вдовую великую княгиню Марию Ярославну – главную заступницу перед царствующим сыном за его младших братьев. Теперь руки Ивана были полностью развязаны. Выморочный материнский удел, кроме всего прочего включавший в себя и половину Ростова, Иван III присоединил к великому княжению. В Ростове, как и в иных землях, перешедших под руку Ивана III, немедленно начался процесс «поверстания» местной элиты на службу великому князю, причём ростовские князья сохранили в своих руках значительно меньшие вотчин по сравнению, скажем, с князьями ярославскими. Ряд владений был приобретён самим великим князем и его боярами.
     Схоронив мать и разобравшись с Ростовом, великий князь тут же взялся за староё. Нет, не любил он без дела сидеть. Да и как тут усидишь, когда города и княжества буквально сами тебе в руки валятся? Только знай ладошки подставляй. Страсть к коллекционированию чужих уделов и вотчин была неотъемлемой частью Ивановой души, она досталась ему в наследство от его великих предков. И вот сейчас его вновь начала будоражить навязчивая мысль – Тверь, Тверь, Тверь, Тверь…
     Вот так вот запросто, отпускать уже почти совсем завоеванную им Тверь Ивану III очень не хотелось, и он от Твери не отступился. Он принялся «ковырять» своего соседа тишком, всеми доступными средствами пытаясь разбередить его зияющие раны с тем, чтобы заставить Михаила совершить ещё один опрометчивый шаг. Подданных Михаила Тверского московские чиновники начали притеснять и прессовать, везде, где только можно, не гнушаясь и банальными грабежами. Михаил писал жалобы в Москву, но там на них никто не обращал внимания. Тверские обыватели, осознав, наконец, что их собственный князь защитить их уже не способен, начали через его голову искать защиты в Москве. Вассалы тверского князя, князья Микулинский и Дорогобужский, перешли на службу к московскому государю и получили от него в поместье Дмитров и Ярославль. Вслед за князьями на поклон к великому князю потянулись и бояре. Михаил, всеми фибрами души ощущая приближение катастрофы, вновь начал пересылаться с Казимиром, договариваясь с ним об убежище для себя и для членов своей семьи. Когда один из гонцов тверского князя был перехвачен московскими агентами, дни Великого Тверского Княжества были сочтены. Не продержавшийся и года мирный договор был Москвой разорван.
     Разгром некогда могущественного Тверского Княжества был совершён до не приличия быстро. 21 августа 1485 года новгородские и московские полки с двух сторон вступили в Тверскую Землю, сожгли предместья Твери и в сентябре осадили сам город. Михаил, даже и не думая сопротивляться, бежал в Литву, где потом и умер не оставив потомков. 15 сентября брошенные своими верховниками тверские жители приняли присягу на верность Москве, и война тут же прекратилась. Отдав своим воеводам приказ прекратить грабежи в Тверской Земле, Иван III счел необходимым лично въехать в поверженный великий город. Этот город почти два столетия пытался вырвать пальму первенства из рук его предков, и вот теперь он лежал у его ног. Ну как тут не возгордиться?
     Новым «великим князем тверским» был объявлен наследник московского престола княжич Иван Молодой, который должен был управлять своим уделом при помощи местных бояр. Впрочем, истинным правителем Твери отныне стал великокняжеский наместник Василий Образец-Добрынский, который был подотчетен одному только государю.
     А еще через полгода скончался Михаил Андреевич Верейско-Белозерский. Как и было записано в договоре с Москвой, весь Михайлов удел без каких-либо изъятий вошел в состав великого княжения. Опальный верейский князь Василий Удалой по-прежнему сидел в Литве и претендовать на отцову вотчину не мог. Из всех удельных русских княжеств только Рязань сохраняла ещё видимую независимость, и все лишь благодаря тому, что после смерти в 1483 году Василия Рязанского, всеми делами в этом княжестве заправляла родная сестра великого князя, Анна. Из любви к сестре Иван дозволил её сыновьям, Ивану и Фёдору, «править»: первому - в Переславле Рязанском, второму - в Старой Рязани.
     После падения Твери и смерти Михаила Верейского удельная структура власти в русской земле была ликвидирована окончательно. Пережив без малого пять столетий удельной раздробленности, Русь вновь могла на вполне законных основаниях считаться единым государством, и на этот раз уже бесповоротно.
     В 1485 году в Москве закончилось строительство Тайницкой башни – первого «бриллианта» в кирпичном «ожерелье», опоясавшем русскую столицу стараниями итальянских мастеров. Башня была возведена по чертежам Антона Фрязина по самой середине стены, обращенной к Москва-реке. Свое название она получила уже впоследствии, благодаря тайному роднику, что был спрятан в её основании.
     К 1486 году Иван III был уже настолько уверен в своих силах и в незыблемости своего трона, что решил расставить все точки над «i» в отношениях с родными братьями. Борис и Андрей были вызваны на ковер к «начальству» и под пристальным оком старшего брата подписали новые договоры, по которым каждый из них признавал великого князя «старейшим» братом, «господином», и «великим князем всея Руси» - единственным и незаменимы. Впрочем, даже и после этого, положение братьев великого князя оставалось крайне шатким. Иван был слишком осторожен и недоверчив, и очень хорошо помнил печальную участь своего отца, для того, чтобы безоговорочно доверять ближайшим родственникам. Затаив обиду, московские князья разъехались по своим уделам. Они всё прекрасно понимали.
    
    18. СОЮЗНИКИ. В 1483 году «раскаявшийся» коррупционер Оболенский-Лыко, прощенный Иваном и возвращенный из опалы, отправился послом в далекий Крым, дабы от имени своего государя уверить Менгли-Гирея в намерении Москвы соблюдать все прежние договоренности. Для хана это было тем более отрадно, что в Диком Поле у крымской орды не все складывалось, как хотелось бы. Война Крыма с Большой Ордой даже после гибели Ахмата шла с переменным успехом.
     В 1484 году объединенные войска султана Баязида II и Менгли-Гирея шутя зачистили Северное Причерноморье от поляков и литвы, но с Большой Ордой, даже с турецкой помощью, крымскому хану было пока не справиться. А в 1485 году Менгли-Гирею стало совсем грустно. Два Ахматовых сына, те, что раньше яростно и бескомпромиссно спорили друг с другом из-за отцовского трона, вдруг перестали лаяться, совокупили свои орды и мощной приливной волной нахлынули на Крымский полуостров. В Крыму в ту пору в самом разгаре были полевые работы, и войско собрать для отпора нежданному врагу там не поспели. Ахматовы ордынцы прошлись облавой по крымским вежам и селам, нахватали пленных, неплохо прибарахлились, чуть не сцапали самого Менгли-Гирея, после чего, нагрузившись награбленным, ушли на север. В любой момент можно было ожидать нового нашествия, и чудом спасшийся от смерти или плена хан погнал гонцов к своему союзнику, Ивану Московскому. Москве неожиданное усиление братьев Ахматовичей тоже было, мягко говоря, неприятно, и Иван поспешил сотворить с Большой Ордой, нечто подобное тому, что она только что сотворила с ордой крымской. Русско-татарское войско прошлось по степи, разоряя Ахматовы вежи и пленяя толпами тамошних обитателей, нападения с севера совсем не ожидавших. Удалось даже отбить часть крымских пленников, которых потом Москва всем скопом переправила на родину, присовокупив еще в придачу и собственные богатые дары для хана. Менгли-Гирей в благодарность отправил Ивану в подарок драгоценную жемчужину, вывезенную из Москвы ещё Тохтамышем.
     В том же году пришлось сильно попотеть и другому союзнику Москвы, молдавскому господарю Стефану Великому, практически в одиночку противостоявшему туркам на Дунае. Усилив за счет обладания крымскими портами свои позиции на Черном море, османы сумели отбить у Стефана две пограничные крепости и в 1485 году организовали мощное вторжение в вглубь страны, прорвавшись к предместьям молдавской столицы - Сучавы. Стефан в это время сражался с польскими католиками, вассалом которых, но формально считался, но фактически уже не был. Покинув более или менее умиротворенный северный рубеж, он стремительным маршем погнал свое войско навстречу туркам. Возле озера Катлабуг османские полчища были разгромлены. Попытка турецкого командования в 1486 году повторить вторжение закончилась так же плачевно. Именно после этого в 1487 году турки и пошли на юридическое закрепления своих и без того довольно тесных контактов с врагом их врага - Польшей. Отношения Молдовы с польско-литовским государством расстроились окончательно, и союз Великого Стефана с Великим Иваном, как никогда прежде, стал актуален для обоих государей.
     В том же 1487 году Москве пришлось вновь взяться за оружие, дабы вмешаться в дела казанские, тем более, что в делах тех даже черт рисковал ногу сломать. Всю политику Казанского Ханства, как внутреннюю, так и внешнюю, в ту пору определяло соперничество двух могущественных группировок местной знати. Первая являлась сторонником мирного добрососедского сосуществования и взаимовыгодной торговли с Московским Государством, вторая, наоборот, придерживалась старой бандитской тактики силового выбивания средств и ликвидного товара из соседей, кем бы они там ни были. Москва, прекрасно осознавая, что если сейчас она не поддержит первых, то потом от вторых ей не отмахаться будет, с середины 80-х годов 15 века начала активно вмешиваться во все внутриказанские разборки. После воцарения в Казани Ильхама к власти в ханстве пришла партия войны, и доселе спокойный казанский рубеж вновь стал для русских сплошной линией фронта. Три года московские власти пытались мирным путем через дипломатов и свою агентуру взять ситуацию в Казанском Ханстве под контроль, но сделать этого не удалась, и Москве пришлось собирать армию. В апреле 1487 года сильное войско, возглавляемое непобедимым Даниилом Холмским, выступило из Москвы и двинулось на восток. 18 мая Холмский осадил Казань, а уже 9 июля занял город и захватил в плен самого Ильхама. Все лидеры антимосковской партии были немедленно казнены. Ильхама сослали в Вологду, а его семья отправилась в Карголом на Белоозере. Новым казанским царем был провозглашен союзник Москвы, юный Мухамед-Эминь. Иван III Московский принял титул «князя Болгарского», но рассаживать по казанским городам своих наместников и присоединять беспокойное полукочевое царство к своей вотчине не рискнул. Возможно, ему не захотелось портить отношения с крымским ханом Менгли-Гиреем, который обоим казанским царям, и новому и свергнутому, доводился родственником. И верно, как потом говорили, Менгли-Гирей был не очень-то доволен пленением и ссылкой Ильхама на русский север, впрочем, явно своего неудовольствия на этот счет он высказывать не стал. В конце концов, Ильхам был союзником Ногайской Орды, а крымский хан и Москва с ногаями враждовали. Кроме Крыма в известность о победе «русского короля» над казанскими татарами были поставлены Ватикан и правительство Венецианской республики, куда отправились особые посольства с дарами.
     Пока Даниил Холмский с войском двигался к Волге, грузился на корабли, плыл к Казани и осаждал татарскую столицу, другой московский воевода, окольничий Юрий Шестак-Кутузов, шел с войском на Вятку, дабы наказать тамошних жителей за очередной мятеж. Теперь уже трудно сказать, как звали ту муху, что в середине 80-х годов 15 века укусила вятчан за причинное место, но они снова отказались участвовать в походах московских войск на Казань, а затем, воспылав вдруг жаждой свободы, выгнали из своих владений великокняжеских наместников и избрали себе собственных атаманов: Ивана Аникеева, Пахомия Лазарева и Полка Богодайщикова. Говорят, что во всем произошедшем были виноваты вятские бояре, которые по наущению казанского царя, получив от него богатые дары и кучу обещаний, надумали организовать Москве второй фронт. Как бы там ни было, но в 1486 году вятское ополчение ходило воевать Устюг и разграбило в его окрестностях три волости. Устюжане пытались выкинуть вятских разбойников из своих лесов, но не смогли их нагнать. 14 мая того же года вятчане на судах вновь приходили изгоном на Устюг, стояли станом под Осиновцем, но после бегства своего воеводы, ушли на Вятку. В конце концов, Москве эта нелепая беготня туда-сюда надоела, и в Устюг было отправлены воеводы Иван Оболенский-Лыко и Юрий Шестак-Кутузов. Пока Оболенский укреплял Устюг, Шестак-Кутузов прибыл на Вятку и осадил Хлынов. Город взять он не смог и, потоптавшись у неподатливой крепости несколько дней, принял от горожан дары с глубочайшими извинениями и «искренним» раскаянием, после чего потащился назад.
     Как и следовало ожидать, результаты безрезультатного похода окольничего Шестака-Кутузова к Хлынову не удовлетворили Москву никоим образом. «Хоть и Кутузов, да не тот» - решили на Москве и снарядили на Вятку другого воеводу. Поздней весной 1489 года в русскую столицу со всех сторон начали сходиться войска. 9 июня передовые рати выступили из Москвы и отправились в дальний поход на восток. 11 июня воевода Григорий Морозов и один из лучших полководцев Ивана Великого, князь Даниил Васильевич Щеня, с хорошо-оснащенной шестидесятитысячной ратью отправились вслед за авангардом. В июле московская рать, соединившись с двинским ополчением Оболенского-Лыко, овладела Котельничем и Орловым, а в середине августа осадила Хлынов. Видя бесперспективность продолжения борьбы, вятчане просили мира, обязались выплатить в государеву казну дань, согласились принять к себе московского наместника, но отдавать своих атаманов отказались наотрез. На этом торг со строптивым населением вольной русской волости закончился. Заметив, что московские ратники со всех сторон стаскивают к городским стенам хворост и сено, дабы спалить Хлынов со всеми, кто внутри - и с теми, кто «за» и с теми, кто «против» - горожане поспешили сдаться на милость победителя и открыли ворота. Аникеев сотоварищи в цепях отправились в Москву, где их давно уже ждала плаха. Богатейших людей вятских с семьями и добром выселили в Боровск, Кременец и Дмитров, а на их место в массовом порядке начали переселяться семьи из Устюга и центральных волостей. После «развода» оставшихся на Вятке обывателей одарили новым гражданским уставом, содержание которого в двух словах можно было обозначить примерно так: «Великий князь всегда прав потому, что у него больше прав». Так прекратила свое существование ещё одна вольная русская республика.
     В истории с Вяткой Москва применила новый очень эффективный способ борьбы с внешними врагами, для начала опробовав его на своих - на русских. Потом его, этот способ, словно некое оружие массового поражения, станут использовать на всех без исключения направлениях. Суть его гениальна и проста: если ты не можешь договориться со своим соседом миром, и он не перестает десятилетиями, а то и столетиями тревожить твой рубеж, нужно отодвинуть этот рубеж ему за спину, подальше от своих исконных владений, после чего его землю забрать себе, а его самого проглотить, перемешать со своими и переварить. У тебя, естественно, тут же появятся новые соседи, но бои с ними будут идти уже на твоей, но пока еще «чужой», только что захваченной территории. Ну, а впоследствии, с новыми соседями можно будет поступить так же, как и с прежними, и делать так до тех пор, пока твои границы не упрутся в амурскую тайгу, афганские горы, Большой Кавказ и Черное море.
     Жаль, что Иван Великий уже тогда не рискнул применить этот способ к Казани. Все было в его руках, но он не рискнул. Мотивов, которыми он руководствовался, мы не знаем. Возможно, Иван Васильевич просто в очередной раз поосторожничал, не захотел тревожить важного союзника – Крым. А в результате Москве и Казани придется пережить ещё полвека взаимного разорения и истребления. Уже даже и самому Ивану III, не смотря на лояльность к Москве нового казанского царя, пришлось весь относительно мирный период правления Мухаммед-Эмина сталкиваться с проявлениями недовольства со стороны казанской знати, подогреваемой ногайскими мурзами, которые задались целью посадить на булгарский трон тюменского царевича. Эту «пятую колонну» следовало бы распихать по дальним волостям, заменив её русскими боярами, да воеводами, но Иван этого не сделал. Почему? Он сам на этот вопрос уже не ответит.
     Вместе с Вяткой, что называется, «под шумок» к Московскому Государству была присоединена и Арская Земля – небольшое феодальное княжество при впадении речки Чепцы в Вятку, некогда входившее в состав Волжской Булгарии. Тамошних князей взяли в плен, отвезли в Москву, приняли от них присягу верности и вернули назад - пусть себе сидят, где сидели. Зачем маленьких обижать?
    
    19. ДИПЛОМАТИЯ ИВАНА ВЕЛИКОГО. В 1488 году брату великого князя, Андрею, доложили, что великий князь намерен его арестовать. Андрей в ответ отправился прямиком во дворец с тем, чтобы объясниться, и Иван III поклялся «Богом и землею и Богом сильным, творцом всея твари» в том, что не собирался преследовать брата. Форма этой клятвы была весьма необычна для христианина. Последующие события, чуть было не закончившиеся церковным расколом, показали, что тому могли быть весьма веские причины. Но об этом чуть позже.
     В 1488 году итальянский оружейник Павел Дебосис отлил на Москве первую «Царь Пушку» в 1000 пудов весом. Она стала своеобразным символом стремительно зарождающейся родной не привозной русской артиллерии. На Москве в ту пору уже вовсю отливали и двухметровые пищали калибром 30 – 40 миллиметров, что поражали открытые цели настильным огнем, и метровые пушки калибром 60 миллиметров для навесного огня каменными и железными ядрами по укрытым целям, и короткоствольные «тюфяки» до 75 миллиметров калибром, косившие картечью вражескую пехоту. Так как никакой артиллерийской науки тогда в Европе не существовало, не было и строгих единых стандартов для отливаемых орудий. Каждый мастер сам устанавливал калибр, толщину ствола и другие характеристики своего орудия. Почти каждая пушка была уникальной, единственной в своем роде и требовала индивидуального подбора боеприпасов. Кроме того пушки снабжались обильными бесполезными в бою украшениями.
     В 1489 году закончилась, наконец, небывалая по своим масштабам процедура «интеграции» Великого Новгорода в Московскую Русь, продолжавшаяся около трех лет и сопровождавшаяся массовыми арестами и выселениями новгородской землевладельческой и торговой знати в низовские города. Всего вглубь страны было выселено свыше 8000 бояр, купцов и «житьих людей». Их вотчины были конфискованы в казну и частично розданы московским дворянам, боярам, купцам. Часть самых лучших земель великий князь забрал себе. Простой новгородский люд переселением затронут не был.
     В 1489 году псковские мастера закончили перестройку Благовещенского Собора – домовой церкви царского двора. В глубокой подклети Собора для хранения государевой казны был сделан новый Казенный Двор. К этому же времени архитектор Марко Руффо заканчивает возведение Беклемишевской башни Кремля, Антон Фрязин сдает в эксплуатацию Водовзводную башню, Пьетро Антонио Соляри достраивает башни Боровицкую и Константино-Еленинскую. Московский Кремль начинает приобретать знакомые нам с детства очертания. В 1490 году Марко Руфо вкупе с выписанным из Италии архитектором Пьетро Антонио Солари, одним из легендарных строителей Миланского Собора, заканчивают возведение Большой Палаты – первого русского каменного дворца. Именно Солари принадлежит идея облицовки восточного фасада палаты четырехгранными камнями – «бриллиантовым рустом», за что впоследствии Палата получит имя «Грановитая». Это уникальное строение, созданное в характерном для итальянской архитектуры стиле Эпохи Возрождения, представляет собой зал площадью 500 квадратных метров, своды которого опираются лишь на один центральный столб. Грановитая Палата должна была стать главной «приемной» московского государя – его тронным залом. Но и самому государю нужно было где-то жить, и потому, параллельно со строительством тронного зала в Москве под руководством обоих архитекторов полным ходом идет строительство жилых помещений нового царского дворца.
     Москва продолжала расстраиваться, обзаводилась новым непривычным для Руси «импортным» хозяйством, богатела. Рост могущества Русского Государства и его воинские успехи не могли не быть замеченными в Европе, и из Европы в русскую столицу потянулись послы и гонцы. В числе первых были возобновлены контакты с Венгрией, прерванные два столетия тому назад. По просьбе Ивана Великого легендарный венгерский реформатор король Матвей I Ворон, уже успевший к этому времени отобрать у Габсбургов Австрию вместе с Веной, слал в Москву пушкарей, инженеров, монетных дел мастеров, горных мастеров – рудознатцев.
     В 1490 году прибыло посольство от немецкого императора Фридриха III. Германский посол от имени своего господина предлагал русскому государю королевскую корону. Иван стал бы русским королем, как Даниил Галицкий, но номинально, как и все европейские государи, считался бы вассалом германского императора. Ивану Великому такая «честь» была нужна, как эскимосу холодильник. Дьяк Курицын от имени своего государя сообщил послу, что на Руси государи поставляются именем Бога, как прародители, а чужого поставления мы «как раньше не хотели ни от кого, так и ныне не хотим». Что мы – Витовты какие? К чему нам ваша корона, когда у нас своя шапка Мономаха есть? Посольство немецкое закончилось ничем.
     В марте того же года русские послы отправились в Рим к папе.
     В 1489 - 90 годах серьезно занемог старший сын великого князя и его соправитель – наследник престола Иван Молодой. В летописях записано, что страдал он «камчюгою в ногах», то есть, подагрой. Мучился мужик изрядно, и великий князь, поддавшись на уговоры жены, выписал из Венеции знаменитого лекаря «мистро Леона». Сей лекарь оказался на поверку либо простым шарлатаном, либо весьма самоуверенным типом. Государю он без обиняков заявил, что царевич будет абсолютно здоров и вскоре снова сможет занять свое место подле отца. 7 марта 1490 года Иван Иванович Молодой неожиданно для всех, ну, или почти для всех, умер. По Москве тут же поползли слухи, что иудей Леон царевича самым дерзким образом уморил. Поговаривали, что виновата во всем Иванова мачеха царица Софья, пытавшаяся таким вот неоригинальным способом расчистить дорогу к трону своему родному сыну Василию. Неизвестно, впрочем, поверил ли великий князь в причастность супруги к смерти старшего сына или нет, но лекаря-то он точно не помиловал. Леон был взят под стражу и через несколько недель казнен принародно на Болванове за Москвой-рекой.
     Вообще иноземным лекарям на Руси не очень везло. Приглашать-то их приглашали, но искусству их не очень доверяли. Смотрели на их ремесло, как на нечто богомерзкое, сродни черной магии. Так за несколько лет до Леона «проштрафился» другой лекарь – немчин по имени Антон. Этот бедолага не смог вылечить одного князька из окружения царевича Данияра, и государь выдал его головой родственникам почившего. Татары, надо отдать им должное, попинали лекаря для порядка, да и отпустили его с миром за выкуп. Ну что вы! Не тут-то было! Великий князь о незадачливом лекаре, оказывается, не забыл. Узнав о том, что он ещё жив, Иван велел его прибить, и татары, чтобы, значит, государя не раздражать, вывели несчастного на лед Москвы-реки и под мостом прирезали, словно овцу. Истинный христианин был государь наш батюшка Иван Васильевич!
     Тем же годом не стало митрополита Геронтия. На его место был избран архимандрит московского Симоновского монастыря Зосима, пользовавшийся покровительством самого государя. У нового митрополита были старые враги, которые тут же пустили по Москве слух, что Зосима является тайным приверженцем иудейской веры, да к тому же ещё любит крепко выпить и к мужскому полу имеет не совсем христианский интерес.
     Летом 1490 года в Москву прибыли послы от австрийского короля Максимилиана, который очень надеялся, что ему удастся столкнуть лбами Русь с Венгрией. Союзник Иванов, Матвей Ворон, к этому времени уже умер, и на венгерский престол взошел сын Казимира IV, Владислав, что не могло приветствоваться ни Москвой, имевшей с Казимира свой спрос, ни Максимилианом, у которого были какие-то права на венгерскую корону. Вот почему идея совместно с Москвой пресануть Венгрию с двух сторон не казалась австрийцам столь уж невыполнимой. Москве эта идея тоже пришлась по вкусу. Венгрия по-прежнему владела несколькими исконно русскими волостями, и Иван Великий, вспомнив о своей страсти к коллекционированию чужих земель, пошел на союз с королем Максимилианом. 16 августа 1490 года был заключен первый в истории двух стран русско-австрийский договор, который, впрочем, как и положено первому блину, вышел комом. Причем, произошло это, как потом будет происходить ещё не раз и не два, не по вине Москвы. Просто Максимимлиан, сумев отбить у венгров несколько городов, сразу же потерял к союзу с Москвой всякий интерес. Свои проблемы он решил, а чужие заботы и чаяния Австрию вообще никогда не волновали и волновать не будут.
     В том же году был заключен дружественный союз с чагатайским царем, владевшим Хивой и Бухарою.
     В 1491 году Ивану III в очередной раз пришлось вооружаться против Ахматовых сыновей, собиравших свои орды для нового похода на союзный Москве Крым. Появление на Донце большого русского войска вынудило ордынцев поспешно отступить от крымских рубежей. Взбаламученное военными приготовлениями Дикое Поле вновь успокоилось, и русские без боя ушли назад. Говорят, что в том походе должен был участвовать и брат великого князя Андрей Большой со своей ратью, однако князюшка крайне опрометчиво остался дома. Его, очевидно, уже окончательно достали императорские замашки царственного братца, ну, или может просто ему не захотелось покидать теплую и мягкую постель, ради того, чтобы глотать степную пыль, спасая какого-то там Менгли-Гирея от каких-то там Ахматовых сыновей. Короче, Андрей Большой, сам того не желая, подарил своему прагматичному брату то, что Иван Великий любил больше всего на Свете, – повод разгневаться. Кара была скорой и неотвратимой. Андрею припомнили его старые проделки - бегство в Литву и сношения с Казимиром - обвинили в измене государю, заковали в цепи и заперли под замок. Сыновья опального князя, Дмитрий и Иван, были отправлены в Переславль под надзор тамошнего воеводы, а удел их отца целиком перешел в собственность великого князя. Во время ареста Андрея Большого под подозрением оказался и другой брат Ивана Великого, Борис Волоцкий. Однако ему удалось оправдаться перед великим князем и остаться на свободе. Видимо, Иван не решился за один раз избавляться от обоих потенциальных претендентов на трон. В вину обоих братьев народ не поверил бы никогда, а с мнением народным тогда ещё было принято считаться. Поэтому первым с дороги убрали того, кто первым «подставился» - Андрея.
     В 1491 году в Москве архитектором Солари было закончено возведение сразу двух башен на Красной Площади – Никольской и Фроловской. Последней предстояло стать главным, парадным входом в Кремль и в последствии быть переименованной в Спасскую. Еще через год Солари сдал Арсенальную башню, ту, что у входа в Александровский парк. Арсенальная стала последним творением гениального мастера. Прожив на Руси всего три года, он внезапно умер, успев за этот короткий срок очень многое. Стараниями Солари и его многочисленных соотечественников Московский Кремль превратился в самую неприступную крепость в Европе. Новые кремлевские стены длинной 2235 метров имели в высоту от 5 до 19 метров и были непробиваемы для артиллерии. Внутри стен, толщина которых местами достигала 6,5 метров, были устроены галереи для тайной переброски войск. Дабы предотвратить вражеские подкопы, со стороны Кремля во все стороны шло множество тайных ходов и «слухов». И все это было густо утыкано новенькими пушками, пищалями, тюфяками. До окончания строительства Московского Кремля было, правда, ещё далековато, но уже сейчас он представлял собой грозную силу.
     В 1491 году на реке Цильне немецкие и итальянские рудознатцы обнаружили крупное месторождение серебряной и медной руды. Это был первый на Руси горно-металлургический промысел. Позже подобные экспедиции, снаряженные за казенный счет, станут обыденным делом. Почти сразу на Москве иноземцы начали плавить руду и чеканить серебряные мелкие монетки из русского серебра. Целая бригада итальянских, немецких и греческих ювелиров трудилась при дворе великого князя, изготавливая для него украшения из серебра и золота.
     В 1492 году Иван Великий узнал, что в Азове в очередной раз ограбили русских купцов. Азов был подконтролен османам, и великий князь через Менгли-Гирея наладил связь с султаном Баязетом, который довольно дружелюбно обещал во всем разобраться. Турки первыми решили, что им пора бы иметь на Москве своего представителя для того, чтобы общаться с русским государем без помощи посредников, но их посольство было задержано на территории Литвы и вернулось назад.
     В начале 90-х годов 15 столетия неплохо складывались и отношения Москвы с Ливонией, прежде всего торговые. Тем не менее, готовясь к войне с Литвой, правительство Ивана III предприняло ряд мер по усилению обороны северо-западного рубежа страны. Наиболее значительным событием этого плана являлась постройка в 1492 году каменной крепости Ивангород на реке Нарове, напротив ливонской Нарвы. Ивангород стал единственным русскими портом на Балтике.
     В 1492 году состоялся первый контакт с Грузией. Иверийский царь Александр, владения которого были со всех сторон окружены мусульманскими землями, просил покровительства своего единоверца, русского царя, называя себя его холопом. Но до Кавказа Москве было ещё не достать.
     В 1493 году Иван Московский заключил военный союз с королем Дании Гансом. Главной и единственной мишенью этого союза была Швеция, от которой Гансу требовалась шведская корона, а Ивану некоторые земли в Финляндии. По Ореховецкому договору 1323 года новгородцы уступили шведам ряд территорий? Теперь же, по мнению Ивана III, наступил самый подходящий момент вернуть их назад. Ганс в случае своего воцарения в Швеции эти земли обещал Москве уступить. Впрочем, на западе обещаниям не верили уже давно, потому и выполнять их было как-то не принято, можно даже сказать - немодно. Русские же «Вани», которым эта истина тоже уже давно была ведома, распространяли это правило только на степных ханов, наивно пологая, будто у «немцев» все совсем иначе. Христиане, все ж таки, хоть и католики! Нашим предкам ещё очень многому придется у Запада научиться!
    
    20. ОТБИРАТЕЛЬСТВО ЗЕМЕЛЬ. В 1492 году завершилось седьмое тысячелетие от сотворения мира по церковному времени. Многие ждали конца Света, а он взял, да и не наступил! Разочарованный люд был вынужден возвращаться к прерванной на радостях работе. А вот Иван Великий был куда большим оптимистом, чем его подданные. Конца Света он не ждал, он готовился к войне. К 1492 году Иван Васильевич счел себя уже достаточно готовым к тому, чтобы предъявить Литве счет за проигранный ею старый спор о том, кому, Вильно или Москве, быть новым центром притяжения для русских земель. Москва в этом споре взяла верх, а значит… отдавай сюда всё, что захапал, не то тебе же хужее будет!
     Уже при Казимире IV некоторые южные русские князья начали слагать с себя обязанности литовских присяжников и со своими вотчинами переходить под протекторат Москвы. Князья одоевские, воротынские, белевские, перемышльские присягнули на верность сильному московскому государю и тут же влезли в бесконечную порубежную войну со своими пока еще «литовскими» родственниками. Василий Вротынский «Кривой» опустошил почти все королевские волости, что прилегали к его владениям, перетащив тамошних крестьян со всеми их пожитками в свой удел. Дмитрий Воротынский тем же макаром разорил села на Брянщине. Сыновья Семена Одоевского выбили своего дядю Федора из Одоева и вычистили его казну. Иван Бельский чуть ли не пинками загнал своего брата Андрея в подданство Москве. Казимир на все это безобразие смотрел с возмущением, но поделать ничего не мог. Он, как никто понимал, что все эти мелкие наезды провоцируются Москвой, которой, как обычно, требовался повод к большой войне.
     А Москва теперь была готова к войне всегда. Она лишь опасалась излишней агрессивностью и беспричинным нарушением мирных договоров с соседями насторожить своих собственных союзников. Со страной, которая не желает соблюдать договора, никто потом не захочет иметь дело. Был и ещё один аспект, который заставлял русского государя искать повод, к тому, чтобы поиграть мускулами перед соседями. Население присягнувшей ему страны с готовностью бралось за оружие лишь в случае, если ему с амвона сообщали, что «нечестивый король» или «нечестивый хан» со всей своею силою напал на Землю Русскую. В этом случае, русские ратники дрались с куда большим воодушевлением, чем, когда их просто выгоняли из изб и домов, сбивали в сотни и тысячи и гнали к черту на куличики воевать неизвестно с кем и неизвестно за что. Понимая все это, Казимир войны не начинал и лишь забрасывал Москву жалобами на то, что Иван, забыв о мирном договоре, принимает к себе перебежчиков, сквозь пальцы смотрит на их разбои в соседнем государстве, и, что многие литовские земли незаконно отошли к России. Иван тоже не отмалчивался. В Литву он слал пространные послания о том, что князья Владимирова племени, добровольно служив Литве, имеют полное право возвратиться в лоно своего древнего отечества - пусть и не Киевской, но Руси.
     25 июня 1492 года король Казимир IV умер. Вместе с его смертью прекратило существование и единство Польско-Литовского государства. На польский трон взошел Казимиров сын Ян Альбреахт, а Литву «оседлал» его родной брат, Александр. При этом Литва, уже фактически находившаяся в состоянии необъявленной войны с Москвой, потеряла возможность опираться на военную помощь Польши, которой с Москвой делить было нечего. Попытка Александра заручиться поддержкой Крыма так же провалилась. Крымское Ханство на данном этапе своей исторического развития альтернативы союзу с Москвой пока не видело.
     Резкое ослабление Литвы и неразбериха, воцарившаяся в королевстве в связи со сменой власти, заставили Москву действовать быстро и решительно, забыв о деликатности и каких-то там поводах. Да, и нужен ли повод для того, чтобы забрать себе то, что у соседа «плохо лежит»? Ответ на этот вопрос мог быть только один.
     Уже через полтора месяца после смерти Казимира, в августе 1492 года, русские войска начали наступление по всей русско-литовской границе. Князь Федор Телепня Оболенский разорил Мценск и Любутск, князья перемышльские и одоевские взяли Мосальск, пленив всех его жителей и князей с их семьями, почти без сопротивления пали города Серпейск, Хлепень, Рогачёв, Одоев, Козельск, Перемышль и Серенск. На сторону Москвы перешло ещё несколько местных князей с дружинами, и позиции русских войск усилились ещё больше. Застигнутый врасплох Александр со всей Литвы стягивал к русской границе войска и слал в Москву гонцов с предложениями мира. Кроме всего прочего литовский государь был готов укрепить мир своим браком с дочерью великого князя. Иван предложения литовцев выслушал с интересом, но решил поторговаться, как обычно торгуется тот, кто понимает, что уже победил, и со своей стороны выдвинул некие условия, которые для Литвы оказались неприемлемы. Переговоры сорвались, и война продолжилась. Князья Воротынские, Семён Федорович и Иван Михайлович, заняли своими дружинами Серпейск и Мещовск, но в начале 1493 года смоленский воевода пан Юрий вместе с князем Семёном Можайским их оттуда выбили. Локальный успех литовских войск пресекли на корню московские и рязанские полки, что шли вторым эшелоном. Московские воеводы Оболенский-Лыко и Даниил Холмский сотоварищи взяли штурмом Серпейск и Опаков, а Мещовск открыл ворота и сдался без боя. Князья Воротынские завоевали Мосальск. Сдались московитам Вязьма и Мезецк. Тамошние князья, присягнув на верность Москве, сохранили свои вотчины. Мезецкому князю, правда, пришлось сначала выдать своих братьев, которых за приверженность Литве отправили на отсидку в Ярославль.
     Поскольку Москва мириться никак не хотела, а собственных сил противостоять русским в одиночку у Александра не было, в Литве было решено применить иной способ – политическое убийство. Исполнить задуманное должен был князь Иван Лукомский, внедренный в окружение русского государя ещё Казимиром IV. Заговор был вовремя раскрыт. Вместе с Лукомским были взяты и смоленские граждане Алексей и Богдан Селевины, уличенные в шпионаже в пользу Литвы. Лукомского вместе с его единомышленником, «латинским толмачом», сожгли в железной клетке на берегу Москвы-реки, Алексею Селевину отрубили голову, а Богдана Селевина засекли кнутом до смерти. Если бы в ту пору на Москве была либеральная оппозиция, то она через «Эхо Москвы», вне всякого сомнения, объявила бы всех четверых невинными мучениками, жертвами сфабрикованного дела о заговоре, которого на самом деле не было. Дескать, режиму потребовался повод для продолжения войны, и он его изобрел. Как бы там ни было, но литовский заговор с целью убийства московского государя не мог способствовать примирению сторон.
     В том же 1493 году к русско-литовской войне подключился Менгли-Гирей Крымский. Сидевший в его ставке Александров посол князь Глинский, требовавший от хана снести город Очаков, выстроенный татарами на литовской территории, так уже достал его своим нытьём, что Менгли-Гирей распорядился посадить князя под замок, а сам поднял орду и выжег окрестности Киева. Только разлив Днепра помешал ему осадить сам город. Орде пришлось спешно отступать к Перекопу, а литовское войско ведомое воеводой Черкасским, пользуясь уходом татар, взяло спорный Очаков приступом и сравняло его с землей.
     В 1493 году, в самый разгар войны с Литвой, ушел из жизни прославленный русский военачальник Даниил Дмитриевич Холмский. Ему не довелось «отметиться» громкими победами над могущественными врагами, и спасителем Отечества он не стал, но для Московской Руси князь Даниил Холмский был тем же, чем через три столетия князь Александр Суворов станет для императорской России. И за то ему Вечная Память!
     7 ноября того же года в тюремной камере умер московский князь Андрей Большой. Поговаривали, что ушёл он не сам, а чужой волей и с чужой помощью – его просто перестали кормить. Каким полководцем был он, мы уже не узнаем. Проявить себя в полную силу ему не позволили. А может, оно и к лучшему? Андрея убили личные нереализованные амбиции и политическая целесообразность. О родственной любви или простых, хоть и сложных, человеческих отношениях речь уже не шла. Иван-человек обязан был пощадить своего брата, Иван-государь не мог не убрать его со своего пути. Интриги, подлость, зависть – всему этому русским на Западе учиться не пришлось. Искусству ненавидеть, презирать и помнить зло мы обучились самостоятельно.
     А война тем временем продолжалась. В конце лета 1494 года союзники Москвы, крымские татары, разгромили Подлию. Московские владения, не столько мечом, сколько приманом, расширились до самого Днепра. Появилась даже опасность, что чрезмерный захват литовской территории может насторожить и московских союзников и союзников Литвы. Ведь, никто и никогда не станет радоваться чужим успехам, в то время как свои дела идут ни шатко ни валко. Это, конечно же, касается и врагов, но в первую очередь это касается друзей. Да и громадный кусок русских земель, присоединенный силой оружия к Московскому Государству, следовало ещё оприходовать. Вот почему отчаянные призывы Александра Литовского продолжить переговоры о мире, были, наконец, Москвой услышаны. На состоявшихся переговорах было решено: Вязьма, Алексин, Тешилов, Рославль, Венев, Мстислав, Таруса, Оболенск, Козельск, Серенск, Новосиль, Одоев, Воротынск, Перемышль, Белев и Мещера остались за Москвой, а Смоленск, Любутск, Мценск, Брянск, Серпейск, Лучин, Мосальск и Лужин - за Литвой. Кроме того Александр обязывался признавать Ивана Московского государем «всея Руси», исключив эту «формулу» из собственного титула, дабы Иван не зарился на древнюю русскую столицу Киев. 5 февраля 1494 года мир был, наконец, заключён. Как и было согласовано, мирный договор скрепили браком дочери Ивана Великого, Елены, с королем Александром. Союзники Москвы, Менгли-Гирей Крымский и Стефан Молдавский мириться с Литвой пока не пожелали.
     Прибрав к своим рукам столько русских городов и волостей, Иван Великий пребывал в прекрасном расположении духа. Возможно, именно поэтому великой княгине Софье удалось, наконец, уговорить мужа снять опалу с Василия Верейского Удалого и его супруги. Василий был прощен и получил дозволение вернуться с семьей в Москву. О возвращении ему его родовой вотчины речь, правда, уже не заходила. Может именно поэтому Василий решил на родину не возвращаться.
     В 1494 году в Москву из далекого Милана перебрался архитектор Алевиз Фрязин. Он немедленно занялся возведением каменных палат для комплекса Теремного Дворца Кремля, а также стен и башен вдоль реки Неглинной. Ему же принадлежат и главные гидротехнические сооружения Москвы тех лет: плотины и оборонительные рвы.
     В том же году умер младший брат великого князя, Борис Волоцкий. Выморочный удел Иван не стал присоединять к великому княжению, а распорядился разделить его между сыновьями умершего брата: Иван получил Рузу, а Фёдор — Волоколамск. Почему государь так поступил? Может все же чувствовал свою вину перед братьями?
    
    21. ЖИДОВСКАЯ ЕРЕСЬ. В мае 1494 года в Русской Православной Церкви произошла смена руководства. Вернее, руководство это было убрано, а замену ему долго не могли найти. Митрополит Зосима, первым сформулировавший основы концепции «Москва – Третий Рим», устав отбиваться от наскоков своих недругов, обвинявших его в тайной приверженности жидовской ереси, мужеложестве и пьянстве, оставил митрополию и ушел в Симоновский монастырь. В самый разгар борьбы с новым доселе неведомым идеологическим врагом Русская Церковь осталась без своего верховного пастыря.
     «Жидовская ересь» в лице некоего «жида Схария» была занесена на Север Руси из Киева и, словно мор какой, открылась сначала в Новгороде, куда она проникла в 1471 в свите князя Михаила Олельковича, а уже оттуда перекинулась в Москву, найдя себе немало сторонников и во властных кругах и в среде высшего духовенства. Кем были этот самый Сахарий и прибывшие вслед за ним Шмойл Скарявый и Моисей Хапуша, кто их прислал, какую цель они преследовали, так и осталось невыяснено. Но они попали именно в тот город и в то самое время, когда их проповеди могли быть услышаны, и были услышаны. Новгород – самый вольнодумный и самый толерантный город Руси той поры. В нем и раньше гнездились всевозможные ереси, подобные той, что некогда отправила на костер инквизиции Яна Гуса, но все они базировались на христианском учении и призывали к реформированию Православной Церкви, а не к её разрушению. Теперь же на север Руси проникло нечто особенное, не имевшее с христианством ничего общего. Главной целью нового учения стало распространение в Новгороде основ иудейской веры, как оказалось позже, очень прилипчивой и живучей. Довольно скоро в Новгороде Великом, переживавшем в ту пору смутное время всеобщего уныния, неуверенности в завтрашнем дне и предчувствия скорого крушения привычного порядка вещей, у велеречивых иудеев нашлись благодарные слушатели, причем, люди то были далеко не глупые. Первыми приняли иудейство попы Денис и Алексий, увлекшие за собой и членов своих семей. Потом покатилось, словно снежный ком. Новообращенные гордились своей сплоченностью и многочисленностью и хотели даже совершить ритуальное обрезание, но ушлые иудейские проповедники благоразумно советовали им воздержаться от этой процедуры, дабы сохранить свое иудейство в тайне. Когда число сторонников их веры возросло до размеров секты, иудеи исчезли в неизвестном направлении, словно их и не было вовсе. Сколько раз еще потом такое вот будет повторяться в нашей истории, когда добрые гости из-за бугра придут сеять на неустойчивую русскую ниву свои чуждые ей идейные семена и, дождавшись всходов, испарятся в пространстве и времени, предоставив нашим предкам самим собирать урожай из скошенных человеческих голов и налитых кровью плодов. Видно правду говорят: «Если один русский призовет 100 евреев разграбить синагогу, его закидают камнями, если один еврей призовет 100 русских разграбить православный храм, всегда найдется человек 10 – 15, которые согласятся к нему присоединиться».
     В Москву новое учение Денис и Алексий привезли в обозе великого князя, сумев так втереться в его доверие, что первого он сразу же сделал протопопом Архангельского Собора, а второго назначил в Успенский Собор. О, эти ребята попали как раз туда, куда им и нужно было! Деятельность по «просвещению» знатных прихожан они развили бурную. В приверженности жидовской ереси обвиняли потом многих придворных в окружении самого государя, включая и его невестку Елену Стефановну - вдову Ивана Молодого, а также доверенного секретаря великого князя - дьяка Федора Курицина, и, возможно, не совсем заслуженно митрополита Зосиму, который в этот круг тоже был вхож. Кроме всего прочего, Зосима не однократно высказывался против казни еретиков, что позволило его недругам еще больше утвердиться в мысли, что митрополит православным только прикидывается. Первосвященника начали обвинять в кощунстве, в издевательстве над распятиями и иконами, в отрицании загробной жизни. Правда, слухам этим верили далеко не все. Вскоре стали появляться слухи, что и сама государыня, великая княгиня Софья, не чурается общения с еретиками и потворствует Елене.
     У «жидовствующих» была сформирована собственная система взглядов на основные положения Священного Писания, которая, базировалась в основном на отрицании тех или иных общепринятых догматов. «Сектанты» отрицали сам факт существования Святой Троицы, отказываясь признавать значение Сына Божия и Святого Духа, отрицали божественность Христа и неизбежность его второго пришествия, отрицали жизнь после смерти, терпеть не могли монашество и отрицали все церковные установления: таинства, иерархию, посты, праздники, храмы, иконопочитание. В их организации отчетливо прослеживались черты масонства: строгая конспирация, проникновение в высшие светские и духовные круги, сложные обряды, включая и обряд поругания святыни. Считается, что это вольнодумное, практически атеистическое учение было занесено на Русь во многом благодаря восстановлению её контактов с «дальним» Западом, уже давно погрязшим во всевозможных ересях, течениях, революциях и «ренессансах». Там и папа-то римский кое-где уже расценивался, как ветхий памятник уходящей эпохи – «вещь» антикварная, но не особо ценная. На Западе все ещё пылали костры инквизиции, но чем ярче они пылали, тем сильнее становились шатания в вере. И вот теперь, все это безобразие обрушилось на головы наших с вами предков. Всякий раз, как только предкам удавалось прорубить на Запад окно, и как только Запад нас в этом окне замечал, в открытые рамы начинали залетать то золотые монетки, то полезные в хозяйстве безделушки, то комки грязи и навоза, и отличить зерна от плевел удавалось не всегда. На этот раз удалось, но далеко не всем и далеко не сразу. Повозиться пришлось изрядно. Чуть позже пришлось и в золе испачкаться. Они ведь тоже были детьми своего времени, древние русичи, и тоже привыкли выжигать крамолу огнем.
     Первым гонение на еретиков открыл архиепископ Новгородский Геннадий, который всячески побуждал Ивана принять строгие меры для прекращения соблазна, вплоть до прилюдных казней. Иван Великий, однако, на письма архиепископа не отвечал, всё медлил в нерешительности, не зная, чью сторону принять. Сказывалось, видимо, влияние жены и её приближенных, да и секретарю своему он по-прежнему верил. А вот к Церкви великий князь относился, мягко говоря, настороженно, на территории Руси это была единственная организация, которую ему, русскому самодержцу, не удавалось взять под свой контроль. Именно на этой неудовлетворенности государя сложившимся в обществе равнозначием светской и духовной властей ловко играли придворные еретики. «Свой» Зосима, пока ещё сидел на митрополии, был Ивану подконтролен и исполнял всё, что ему говорили в Кремле, но митрополит был - ещё не вся Церковь. В общем, трудно даже себе представить, чем бы закончилась вся эта довольно грязная история, не будь новгородский архиепископ Геннадий столь упертым и пламенным борцом с ересью. В конце концов, и у него появились сторонники. Под давлением церковных иерархов митрополит был вынужден созвать в Москве Собор «на жидовствующих», но категорически отказался обречь на казнь отлученных от Церкви и преданных анафеме еретиков, уговорив Ивана заменить осужденным смерть на ссылку в дальние монастыри, откуда эти ребята потом ещё несколько лет продолжали будоражить общество письмами весьма фривольного содержания. Лишь новгородских еретиков выдали Геннадию головой, и он распорядился ввезти их в город сидящими на лошадях лицом к хвосту в берестовых шлемах с надписью: «Се есть сатанино воинство». Народу было предписано плевать в них и всячески поносить словесно. Потом берестовы шлемы были на головах «жидовствующих» еретиков сожжены. Некоторые из осужденных после этой процедуры лишились рассудка. Осужденная Церковным Собором ересь не пошла на убыль, но была вынуждена затаится до поры. Самые влиятельные еретики, такие как Федор Куницын, брат его Волк и Семен Кленов, и вовсе ни коим образом не пострадали и постов своих не лишились.
     А теперь давайте возьмем небольшой тайм-аут и немного порассуждаем. Прежде чем продолжить повествование и начать навешивать на шеи наших с Вами предков «ярлыки», давайте сразу оговоримся, что судить или порицать «жидовствующих» нам с Вами в принципе не за что. Их мировоззрение и их отношение к Русской Православной Церкви, к Христианскому Учению и к церковным обрядам нам известно в основном из записей, оставленных их врагами. Некоторые современные исследователи так и вовсе считают этих ребят наиболее прогрессивной и реформаторской частью российского истеблишмента середины 15 века. Дескать, эти ребята подхватили новое учение, но привнесли в него свое видение проблемы, и искренне желали лишь одного – давно назревшего реформирования церковной жизни. Они не были обрезанными иудеями, они были сомневающимися христианами. Однако так уж зачастую случается, что даже самое искреннее желание улучшить жизнь общества и усовершенствовать царящие в нём порядки в конечном итоге ввергают это же самое общество в такую кровавую кашу, что потом имена патриотов-реформаторов становятся синонимами лжи, коварства и самой, что ни на есть, гнусной измены. В середине 15 века Русской Православной Церкви, едва-едва переступившей порог автокефалии, любые радикальные реформы, тем более основанные на чужеродном учении, были не только вредны для «здоровья», но могли и вовсе её угробить. Любая попытка эволюции для неё неизбежно обернулась бы кровавой революцией, которая почти наверняка разорвала бы Церковь изнутри, а вместе с ней обрушила бы и страну. Это плохо понимали сами реформаторы, с головой погрузившиеся в сладкий кисель своих романтико-утопических грез, но зато отлично понимали агенты внешних врагов, крутившиеся в их среде и всячески их поощрявшие. Полтысячелетия прошло с тех пор, а что изменилось?
     Теперь уже трудно определить, был ли митрополит Зосима жидовствующим «масоном» или просто, как человек мягкий и незлобивый, он не пожелал проливать чужую кровь. Победить жидовскую ересь ему было не по силам, и он предпочел ретироваться, освободив свое место для кого-то более решительного и менее жалостливого, того, кто сможет спасти от гибели последнюю на Земном шарике Православную Церковь. Впрочем, есть и другая трактовка событий, которая утверждает, что Зосима не сам покинул митрополичью кафедру, его свели оттуда принудительно, обвинив в пьянстве и содомии. Почему сразу не обвинили в ереси? Потому что это было сложнее доказать.
     Драка за нового митрополита шла потом еще полтора года.
    
    22. ВЫБОРГСКИЙ ГРОМ И СЕВЕРНЫЙ МОРСКОЙ ПУТЬ. В 1494 году Иван Великий, сам того не желая, нанес непоправимый удар по русской торговле на западе. Получив известия о гибели одного из русских торговых людей в Германии и о нелестных отзывах немцев о личности самого московского государя, Иван вместо того, чтобы потребовать объяснений от имперских властей, крайне недальновидно решил предъявить счет ко всей немецкой торговой братии, разрешив своим людям разграбить в Новгороде и Москве лавки ганзейских купцов. Был закрыт и Ганзейский Двор в Новгороде. После этого в страну, где гнев государя мог безо всякого суда лишить достояния, а то и самой жизни, любого иноземца, никто уже не рискнул ехать. Немецкие ряды на русских ярмарках начали пустеть, и центр торговли русскими товарами переместился в Ригу, Дерпт, Ревель и Нарву. Торговые пошлины, разумеется, утекли туда же. Чего хотел добиться Иван III, когда начинал торговую войну с Ганзейским Союзом, сказать трудно. Может, просто Великий Ваня, поверив в свою звезду, «зазвездился» сам и начал, что называется, зарываться. Звездная болезнь – самый страшный и опасный недуг, которому подвержены многие, сумевшие подняться к звездам и умудрившиеся задержаться там надолго. Ивану этого никто не объяснил, и он продолжил бессмысленное разрушение новгородской и невской торговли, приказав в 1495 году отправить в тюрьму ещё около полутора сотен ревельских, дерптских, любекских, гамбургских купцов и торговых людей из других ганзейских городов. Впрочем, именно так звучит старый, наиболее употребимый ранее комментарий к данному событию. Нынешние исследователи высказываются на этот счет не так однозначно. В конце концов, раньше Иван столь резких и непродуманных шагов никогда не делал. А значит и на конфликт с Ганзой он пошел осмысленно. Почему? Ответов много. Быть может он таким способом пытался окончательно дожать Новгород, все ещё сильный и по-прежнему опасный? А может, накануне большой войны на западном рубеже ему потребовались влиятельные заложники? Ну, или, возможно, он таким способом пытался избавиться от ганзейских перекупщиков, торговавших русскими товарами по всей Европе. И верно, зачем посредники, если есть Ивангород, куда можно плавать и покупать товар по дешевке у самих русских? Впрочем, более чем вероятно, что во главу угла им все же был поставлен союзный договор с Данией, которая с Ганзой враждовала уже давно. Ну да Бог с ним! Сделал – и сделал! Знать, ему так надо было.
     В 1495 году во исполнение союзнического долга перед Гансом Датским Иван Великий выделил войска и средства на войну со Швецией. Причем, по некоторым источникам, первыми все же начали шведы, которым приготовления датчан и московитов были уже известны, возможно, даже, всё от тех же ганзейских купцов, которые до Ивановых репрессий свободно болтались со своими обозами по всей Руси и многое могли увидеть собственными глазами.
     Итак, летом 1495 года шведское войско вторглось на русскую территорию, но получив решительный отпор, поспешило ретироваться и укрылось в Выборге. Ранней осенью того же года московские воеводы князь Даниил Щеня и Василий Шуйский с московскими и псковскими полками осадили Выборг и три месяца стреляли по замку из пушек, попутно занимаясь планомерным разграблением окрестных сел. 30 ноября русские предприняли решительный штурм, и гарнизон готов был уже сложить оружие, но в последний момент комендант замка приказал взорвать запасы пороха, хранившиеся в подвалах одной из башен. Со стороны этой башни как раз и шел штурм. После гигантского взрыва башня рухнула, штурмовые лестницы были отброшены взрывной волной от стены, сверху на атакующих посыпался град обломков. Много русских ратников погибло. После этого неприятного инцидента, вошедшего в историю города, как «Выборгский Гром», русские воеводы отчего-то пришли в замешательство, для чего-то свернули лагерь, почему-то прекратили осаду и отступили от полуразрушенной и уже почти захваченной ими крепости.
     Иван Великий из сбивчивых докладов своих воевод видимо ничего толком не понял, но в следующем году на Выборг войска уже не посылал, справедливо полагая, что шведы сей город укрепят и дополнительными отрядами, и припасами, и кирпичами. Вместо этого воеводы Василий Косой, Андрей Челяднин, Василий Ростовский и Дмитрий Шеин вновь ворвались в шведскую Финляндию, опустошили земли в районе Саво и Хяме, разрушили пару-тройку шведских крепостей и, разогнав отряд в несколько тысяч человек, пытавшийся преградить им путь, в середине февраля достигли Ботанического залива в районе Турку. Правитель Швеции Стен Стуре, сидевший в Турку, сумел к тому времени стянуть к городу около 40 тысяч ратников, большинство из которых были плохо обученными рекрутами, однако русские уклонились от боя с превосходящими силами противника и без каких-либо помех с добычей и пленными отступили к русской границе. 6 марта русская армия возвратилась в Новгород.
     В 1496 году была предпринята и ещё одна военная экспедиция вглубь финской территории – экспедиция во многом неординарная, и для Московской Руси небывалая. Удар был совершен на неожиданном для шведов направлении. Московские воеводы князья Иван-Ляпун и Петр Ушатые из рода ярославских князей, с ополчением из устюжан, двинян, вожан и пермичей на судах, позаимствованных у русских поморов, совершили дальний морской поход. Пройдя через Белое Море, они обогнули Кольский полуостров, захватили три шведских корабля, никак не ожидавшие встретить в этих водах русских военных, и вторглись в Финляндию с севера, где вообще не было шведских войск. Парусно-гребные суда поморов имели неглубокую осадку и, как в древности корабли викингов, одинаково хорошо ходили как по морю, так и по рекам. Не встречая сопротивления, московская рать повоевала берега рек Кемь, Торма, Колокол, Овлуй, Сиговая, Гавка, Путаш и Лименга, и вынудила жителей «Каянской Земли», селившихся по берегам Лименги, признать свою зависимость от Москвы. Местные вожди отправились в русскую столицу для принесения формальной присяги великому князю Ивану III.
     Стен Стуре Старший, продолжавший сидеть в Турку, и так и не рискнувший встречаться с московскими воеводами в поле, ответил русским тем, что снарядил воеводу Сванте Нильсона с отрядом из 2000 человек для захвата Ивангорода – новой русской крепости, построенной Иваном III для защиты от ливонских рыцарей. Операция прошла на удивление легко. Шведские ратники вместе с артиллерией погрузились на 70 кораблей, пересекли Финский залив, высадились неподалеку от Ивангорода и после семичасового штурма овладели крепостью. Крепость была ещё не достроена, да и нападения не ожидала, однако главной причиной её столь скорого падения стал все же человеческий фактор, а конкретно - разгильдяйство и трусость воеводы Юрия Бабича, который мало того, что в военное время врага не стерёгся, так ещё и драпанул при первом же его появлении. Впрочем, удержать недостроенную крепость своими силами шведы тоже не надеялись. Они даже предложили передать её безвозмездно ливонским рыцарям. Ордену, однако, воевать с Москвой не было никакого резона, и рыцари от шведского подарка благоразумно отказались. Скандинавам не оставалось ничего иного, как спалить крепость, попутно перебив там всех от мала до велика, и отплыть на родину ни с чем, довольствуясь лишь единым чувством удовлетворенной мести.
     В том же году из устья Двины морским путем в Данию была отправлена дипломатическая миссия. Толмач великого князя Григорий Истома на четырех судах дошел по морю до Тонхейма и далее уже сухим путем через Норвегию добрался до конечной цели своего путешествия. Таким образом, фактически Северный морской путь начал функционировать за полвека до того, как корабль англичанина Ченслера будет случайно прибит штормом к русским берегам.
     Вскоре бои на шведском направлении были приостановлены. Датский король Ганс все-таки сумел утвердиться на Шведском престоле.
     В 1495 году в самый разгар боев на западном рубеже, на рубеже восточном возникли проблемы у московского ставленника Муххамед-Эмина Казанского. Недобитая Иваном местная знать решила самостоятельно сменить фигуры на булгарской шахматной доске, для чего пригласила в Казань сибирского царевича Мамука. Москве пришлось собирать по городам ещё одну рать, и отгонять Мамука от казанских рубежей. Однако стоило московскому воеводе князю Семену Ряполовскому уйти на Русь, как Мамука вновь нарисовался возле Казани и выбил Муххамед-Эмина из города. Впрочем, Мамук за местных взялся круче даже, чем московиты, и те, кто его звали, сами же потом его из Казани и гнали. В городе произошел переворот, и на казанский престол с согласия Москвы был призван Абдул-Латиф, тоже состоявший на службе у великого князя. Муххамед-Эмин ради утешения получил в кормление Каширу, Серпухов и Катунь.
    
    23. ЗАКОНОТВОРЧЕСТВО. В сентябре 1495 года Русская Православная Церковь обрела, наконец, своего первоиерарха. Им стал митрополит Симон, прежде бывший игуменом Троице-Сергиева монастыря. Проволочка с поставлением нового митрополита была, видимо, делом интриг «жидовствующих» еретиков, и в первую очередь – главного государева советника дьяка Курицына. Новый митрополит был строго православных убеждений, но начать активные действия против еретиков, которые были ещё очень сильны, он смог не сразу. «Жидовствующим» до поры неплохо удавалось сковывать действия Симона. Кроме того, через своих людей при дворе они смогли в значительной степени нейтрализовать и главного своего противника – пламенного борца с ересью Геннадия Новгородского. Курицын сумел провести в архимандриты крупнейшего в Новгороде Юрьева монастыря влиятельного еретика Кассиана, который превратил древнюю обитель в центр вновь активизировавшейся в Новгороде ереси. Родной брат Кассиана – Ивашка Черный – при этом проявил такую ревность по части «жидовства», что даже принял обрезание и ездил в Литву, где общался с тамошними иудеями и бежавшими из Новгорода и Москвы еретиками. На кого конкретно работали эти ребята, сказать трудно, но их главной и единственной мишенью по-прежнему была Русская Православная Церковь – в этом сомневаться не приходится.
     В 1497 году к делу борьбы с ересью примкнул волоцкий игумен Иосиф – личность в высшей степени приметная, хоть и неизвестная пока широким массам россиян. Мало того, что Иосиф, как и дьяк Курицын, был близок ко двору самого великого князя, так он кроме всего прочего обладал выдающимися способностями писателя-полемиста. Поскольку, как уже было сказано, широкой известности у него на Руси тогда ещё не было, и устные проповеди его должного впечатления на прихожан не произвели бы, потому, как о них мало кто смог бы узнать, Иосиф решил взяться за перо. Свои идеи он изложил в книге «Просветитель» в виде полемики с еретиками, прямо из окошка своей кельи по пунктам «расстреляв» их лукавое учение. По сути это был первый русский учебник Богословия и догматики. Теперь, по крайней мере, простые и не очень просвещённые обыватели могли из Иосифова «справочника» узнать, в чем заключается смысл православного учения и его основных догматов. Борьба за умы россиян разгорелась с новой силой.
     А Иван Великий, тем временем, все никак не мог определиться, как ему поступить с «жидовствующими». Он был умный мужик, все прекрасно видел, и всё прекрасно понимал. Поначалу его, не то чтобы забавляло, а где-то, даже устраивало то, с каким рвением и коварством еретики ковыряли могущественный и прежде непоколебимый столп Русской Православной Церкви. Можно было ещё пару лет «не замечать» всего происходящего и дождаться, когда Церковь ослабеет в неравной борьбе настолько, что её можно будет подмять под себя со всеми её богатствами: материальными и земельными. Не хотите, святые отцы, с государем своим делиться? Натравлю на вас свору голодных псов, сами тогда всё отдадите. По-прошествии некоторого времени он, кажется, начал все же понимать, что таким образом он собственными руками спилит сук, на котором сам же и восседает, что если, уже сейчас всемогущая Русская Православная Церковь не может обуздать иноземную заразу, то ему, великому князю московскому, без помощи Церкви и подавно её потом будет не одолеть. Впрочем, осознание этого к прагматичному Ивану пришло не сразу. Сейчас его слух ласкали льстивые речи дьяка Курицина и иже с ним, советовавшие великому князю впредь не церемониться больше со святыми отцами и присвоить себе немалое церковное имущество.
     В 1497 году произошла очередная неожиданность, коих за время правления на Руси непредсказуемого Ивана III Великого было не счесть: сын великой княгини Софьи Палеолог, княжич Василий, высочайшим указом был внезапно лишен тверского трона, что означало, что он больше не является наследником престола. Тверской двор окончательно слился с московским, а некоторые тверские бояре перешли в московскую думу. Эту своеобразную опалу, наложенную Иваном на их общего с Софьей сына, многие исследователи объясняют активной подрывной деятельностью молдавской невестки великого князя, Елены Стефановны. Елена «Волошанка» в ту пору пользовалась покровительством всемогущего дьяка Курицына, возглавлявшего придворный кружок еретиков, в состав которого молдаванка тоже была допущена. При жизни мужа, Ивана Молодого, Елена была женой соправителя и наследника русского «царя». Царица Елена – вот как её должны были когда-нибудь называть! Но Иван Молодой не оправдал надежд, возложенных на него Стефаном Великим и Еленой Стефановной. Он их обоих самым наглым образом «обманул» - взял, да и умер прежде своего отца. И теперь отпрыск Софьи Палеолог княжич Василий, как старший среди сыновей Ивана III, стал главным претендентом на русский престол. Все о чем Елена мечтала, все, на что она рассчитывала, могло теперь пойти прахом.
     Вышло так, что только придворные «масоны» были способны помочь опечаленной вдове Ивана Молодого в её беде. Они были могущественны, их ряды были сплочены, они имели влияние на государя, и они плевать хотели на всякие там обычаи и порядки, включая и порядок престолонаследия. Правда главный заступник «жидовствующих» перед великим князем, дьяк Федор Курицын, которого кроме всего прочего обвиняли и в том, что он сумел пристрастить государя к астрологии, посодействовать молдавской принцессе в её возвращении во власть не поспел. В том же году он отправился на Божий Суд, где, вне всякого сомнения, получил по заслугам. Вечно колеблющийся Иван III лишился своего главного советника и тут же начал «трезветь». Находясь уже в преклонном возрасте, он все чаще стал задумываться о скорой уже смерти, о грехе, о своей душе, о Небесах. Итогом таких вот долгих и невеселых размышлений, скорее всего, и стал знаменитый «приступ» покаяния, когда Иван Великий, созвав высшее духовенство, долго бил себя в грудь, смахивал с глаз слезы, хлюпал носом и, понуро опустив голову, горевал о несчастной судьбе своего брата, Андрея Большого, которого он «своим грехом, несторожею, уморил». Но душа – душой, а дело – делом. Излив душу батюшкам, государь тут же и остыл. Андрееву смерть иерархи государю отмолили, а про Андреевых детей никто и не вспомнил. Они так и остались сидеть под арестом.
     В 1497 году Иван занялся делами купеческими, и в очередной раз попытался договориться с турками о возобновлении русской торговли в причерноморских городах. Русский посол Михаил Плещеев отправился с этой важной миссией в Стамбул, но оказавшись не очень гибким дипломатом, вел себя в ставке султана непозволительно дерзко, кроме всего прочего, отказавшись выполнить в точности церемониал представления султану, сочтя его слишком унизительным для Москвы. Возможно, именно поэтому постоянные отношения между двумя государствами вновь не завязались. Несколько обескураженный заносчивостью посла из далекой Московии султан отказался послать к Ивану своего дипломата, но дал Плещееву грамоту, которая гарантировала русским купцам преимущества по торговле в турецких пределах. Торговля русская в Причерноморье возобновилась. Попытки Ивана Великого жаловаться султану также и на разбои азовских казаков особого успеха не имели. Эта вольная братия была Стамбулу практически неподконтрольна.
     В 1497 году московскими властями была, наконец, закончена кропотливая работа по унификации законодательства для всех без исключения подвластных Москве земель. Русь Московская в ту пору представляла собой сложный конгломерат былых княжеств, вотчин и волостей, скрепленных в одно целое единством веры, единством культуры и единым государем. Порядки же везде царили разные, доставшиеся той или иной земле в наследство от развеселого удельного вчера. На этой вот разности, словно плесень на сырости, пышным ковром произрастала коррупция во всех самых уродливых её проявлениях. И чем дальше та или иная волость была от Москвы, тем уродливее там были коррупционные всходы. Всяк воевода, всяк наместник судил и рядил в подконтрольной ему волости по своему разумению, так, как ему вздумается, как у себя дома, исправно насыщая собственные сундуки и амбары, и откровенным произволом настраивая местное население и против себя и против Москвы. Чем больше расширялась территория государства, тем сложнее становилось контролировать деятельность чиновников, отвечавших перед государем за порядок и сбор податей в отдаленных владениях. Предел этому безобразию и должен был положить вышедший в свет «Судебник» Ивана Великого – новый свод законов и постановлений по судоустройству и судопроизводству. Комиссия, которой по непроверенным, а ныне зачастую опровергаемым слухам управлял дьяк Владимир Гусев, рассмотрела древние судные грамоты, кое-что в них исправила, кое-что добавила и, взяв за основу «Русскую Правду» Ярослава Мудрого, составила новый свод.
     По новому закону вся Московская Русь была разделена на «сохи» - участки, различавшиеся по величине в зависимости от качества пахотных земель. Для каждого такого участка была рассчитан свой собственный размер подати. В городах подати рассчитывали соразмерно доходам населения, для чего были составлены специальные «писцовые книги». Среди прочих установлений «Судебника» было введено и ограничение ухода крестьян от землевладельца. Если раньше, землепашец мог менять хозяина в течение всего года, то теперь для этого были введены временные рамки: неделя до Юрьева Дня, 26 ноября, и неделя после. Это время приходилось на позднюю осень, когда весь урожай был уже собран, и ущерб землевладельцу от ухода работника был минимальным. Кроме того, теперь за право ухода крестьянин должен был заплатить хозяину «пожилое» в размере одного рубля. Так на территории Руси было положено начало оформлению крепостного права. Крестьяне стали постепенно превращаться в «материальную ценность», коей правительство оплачивало услуги «служилых людей». Что толку наделять нужного тебе человека землей, если её некому будет обрабатывать?
     В 1498 году на Руси была учреждена городская управа – полиция. На улицах крупных городов появились первые «рогатки» - прообраз постовой полицейской службы.
     В том же году в Москву из Рима пришло известие о смерти французского кардинала Фридерика от неведомой болезни, завезенной в Европу из недавно открытой Америки. Великий князь распорядился принять в пограничных и купеческих городах все возможные меры, дабы не пропустить срамную заразу на Русь. Как именно они это делали, одному Богу известно, ибо речь шла о сифилисе.
    
     24. ЖЕНА И НЕВЕСТКА. Многолетнее влияние племянницы византийского императора Софьи Палеолог на русского государя Ивана III не могло не сказаться на образе жизни великокняжеского двора и, даже, на самой личности государя. Софья, с малолетства привыкшая к византийской роскоши и чопорности, не слишком одобряла «деревенские» нравы, издревле царившие на Москве. Ей претило то, что её муж, самодержец московский, вот так вот запросто общается с боярами и мастеровыми, не стесняется жить в простых деревянных хоромах, и вообще не держит никакой дистанции между собой и теми, кто ниже его по положению, то бишь, со всеми. Под влиянием более умудренной в вопросах дворцового этикета жены Иван III начал постепенно меняться, уступая её натиску. Вряд ли он был столь уж честолюбив и искренне жаждал, чтобы подданные благоговейно целовали ему ноги и поклонялись словно земному божеству. Думается, что поначалу ему просто было стыдно. Жену он любил, и выглядеть в её глазах деревенщиной ему не хотелось. Очень скоро окружающие стали замечать разительные перемены в великом князе. Сначала он начал окружать себя роскошью, установил при дворе торжественные обязательные для исполнения обряды и ввел дополнительные придворные должности – все, как у греков. Ё моё! А чем мы хуже? Их уже нет, а мы уже есть! Значит, мы лучше! Старые бояре, не привыкшие к таким новшествам и невзлюбившие их с самого начала, вскоре стали замечать, что постепенно меняется и сам государь. Нет, он не заставлял их ползать перед ним на брюхе и не подставлял для лобзания сапог, просто он стал заметно более строгим и более взыскательным. Иван III перестал быть первым среди равных, как это было прежде. Образно говоря, он вскарабкался на свой трон и сразу же на полкорпуса стал выше всех тех, кто столпился вокруг. Теперь он мог видеть и слышать всех, и все могли видеть и слышать его. И если в задних рядах не все могли разобрать, о чем государь говорит, это ничего, пусть учатся читать по губам.
     Неприятную перемену в великом князе бояре московские вполне законно связали с византийским «поветрием» которое Иван Великий, словно заразу какую, подхватил от своей жены. Государя надо было срочно «лечить», но как это сделать, если Софья все время находится подле него? Софья буквально самим фактом своего существования отталкивала от себя русскую знать, ещё больше увеличивая число сторонников Елены Волошанки и её сына Дмитрия. Все прекрасно понимали, что после смерти немолодого уже Ивана III этих двоих «молдован» гораздо легче будет взять под контроль, чем строптивую и своенравную экс-католичку имперских кровей. Вскоре составился заговор, во главе которого встали ближние советники Ивана III, два могущественных боярина: князь Иван Юрьевич Патрикеев и князь Семен Иванович Ряполовский. Именно они и решили перекуковать ночную кукушку.
     В 1498 году сторонники Елены и Дмитрия начали действовать. Им помогло то, что их влияние при дворе было пока неоспоримым, а доверие у государя безграничным. Вот почему, когда один из заговорщиков примчался вдруг к великому князю и, едва отдышавшись после тяжелой пробежки по крутым ступенькам, сообщил ему о заговоре против его невестки Елены и его внука Дмитрия, во главе которого фактически стоит старший Иванов сын Василий, великий князь в это тут же поверил. По сей день неизвестно, имел ли в действительности место заговор Софьи против Елены и её отпрыска, или всё дело изначально было шито белыми нитками, но гнев великого князя был страшен. Дьяк Федор Стромилов, на которого государю указали, как на одного из инициаторов заговора, был схвачен, передан в руки заплечных дел мастеру и под пытками сознался во всем, в чем его обвиняли. Да и попробовал бы он не сознаться! Если уж НКВД умел добывать из невинных людей нужные сведения, то в 15 веке этим искусством владели в совершенстве. В результате, ближний круг Софьи Палеолог в кратчайшие сроки был прорежен с максимальной жёсткостью. Казнили «заговорщиков» как всегда прилюдно, на Москве-реке. Дьякам Федору Стромилову и Владимиру Гусеву, князю Ивану Палецкому и Скрябину отсекли головы. Афанасия Яропкина и Поярка сначала четвертовали, затем обезглавили. «Заговорщиков» рангом пониже, кого перетопили в Москве-реке, кого разослали по тюрьмам кормить вшей, а если не повезет, то и крыс. Княжича Василия посадили под домашний арест. Софью великий князь велел из виду не выпускать и следить за ней денно и нощно, дабы она не отравила Елену и Дмитрия Внука. Софья пыталась с мужем объясниться, но её к нему просто не подпускали.
     4 февраля 1498 года в Успенском соборе в обстановке большой пышности прошла коронация пятнадцатилетнего княжича Дмитрия. Возложив на голову внука «шапку Мономаха», Иван III объявил его своим приемником. Елена просто сияла от счастья. Софью и её сына Василия на торжество не пригласили, дабы они случайно на глаза государю не попались. А вдруг увидит, затоскует, и ему захочется все-таки с ними поговорить! Что тогда? Лучше не рисковать без нужды. Ушлые они тогда были, собачьи дети, всё смогли просчитать, да не всё смогли предвидеть.
     Уже в 1499 году, то ли из любви к супруге и сыну, то ли во время очередного приступа покаяния Иван повелел ещё раз исследовать доносы на Софью и Василя. И почти сразу же вскрылось, что доносы и допросные листы буквально пестрят нестыковками, нелепостями и откровенной ложью. Да, братцы, на Руси, как нигде, ложь иногда бывает откровенной, и это часто помогает вывести лжецов на чистую воду. И тут опять началось! Сначала взяли князя Ивана Юрьевича Патрикеева, и его двух сыновей, Василия с Иваном. Это произошло 31 января. Затем арестовали зятя Патрикеевых, князя Семена Ряполовского. Уже 5 февраля Ряполовский был казнен без суда и практически без следствия. Видимо самому Ивану было уже все ясно без всяких там игр в справедливый суд. Ну, или, может, Ряполовский слишком много знал о самом венценосце и мог на суде болтнуть лишнего. Патрикеевых от смерти спасло лишь заступничество митрополита Симона. Их постригли в монахи и разослали по разным монастырям. Вытащить с того света ещё и Ряполовского подталкиваемый в спину великими боярами Симон просто не успел. Очень уж быстро все произошло. Елену и Дмитрия Внука пока не тронули. Их роль во всем произошедшем была не ясна, и Иван Великий побоялся вновь ошибиться.
     Спустя шесть недель после дознания и казни Ряполовского Иван освободил Василия из-под стражи и объявил его «государем великим князем», что фактически означало: Василий вновь стал соправителем своего отца. Любимая жена Софья тоже вернулась в опочивальню любящего мужа. Желая хоть чем-то загладить свою вину перед старшим сыном, Иван решил пожаловать Василия Ивановича новгородским и псковским княжением. Новгородцы на это никак не отреагировали, они уже интегрировались в Московскую Русь по полной, и их абсолютно не волновало, кто кому и что дарит. А вот псковичи, которые процедуру «интеграции» ещё не проходили, расценили решение великого князя как нарушение «старины». Однако попытки посадников в ходе переговоров в Москве мирным путем изменить ситуацию привели лишь к их аресту. Впрочем, и натравливать на строптивый город армейских Иван тоже не стал. Псков все последние годы исправно демонстрировал свою лояльность центральным властям, и это было тем более ценно, что главные события рубежа 15 и 16 веков должны были произойти на западной границе, где Псков во все времена являлся одним из основных узлов русской обороны. К сентябрю того же года, после обещания Ивана соблюдать «старину», конфликт был улажен.
    
    25. БЕСКРОВНЫЕ ЗАВОЕВАНИЯ. В 1499 году князья Семён Курбский, Петр Ушатов и Заболоцкий-Бражник в очередной раз отправились приводить к покорности Северное Зауралье. С отрядом из 4000 дворян московских и ополченцев устюжских, двинских и вятских они разными путями добрались до Печоры, заложили на её берегу крепость Пустозёрск, ставшую первым русским городом за Полярным Кругом, и 21 ноября на лыжах отправились к «Каменному Поясу». Матерясь, на чем свет стоит, и срываясь с обледенелых горных троп вниз, толпа вооруженных россиян с большим трудом взошла на Уральский хребет, мимоходом покорила мирных самоедов, убив под горячую руку 50 аборигенов, и спустилась на равнину уже с другой стороны хребта, вынырнув из пурги возле городка Ляпина. За Ляпиным в русский лагерь начали съезжаться князья и вожди югорские и обдорские, предлагая мир и вечное подданство русскому государю. 4000 московских «биатлонистов» выглядели столь устрашающе, что никто даже и не думал им противиться. Пересев с лыж на собачьи упряжки, воеводы отправились приводить к покорности местное население и, захватив около 40 укрепленных городищ, свыше 1000 пленных и полсотни «князей», обязали местных жителей клятвой верности своему государю. В Москву возвратились с добычей. Поход завершился полным успехом, и Иван этому был, конечно же, рад, но югорская пушнина его сейчас не особо заботила. Его взор был вновь направлен на запад - туда, где окруженная врагами Литва, с трудом отбиваясь от набегов молдаван и крымских татар, из последних сил пыталась удержать в своих руках все то, что было завоёвано её предками на территории Киевской Руси.
     В 1477 году союзная Литве Польша под предлогом попытки отбить у турок две молдавские крепости без приглашения вторглась на территорию Молдовы, которая тогда ещё считалась её вассалом. Однако, вместо войны с турками, польская армия вдруг развернулась на Сучаву и попыталась её осадить. Стефан Великий немедленно взял поляков в кольцо и предложил без боя проводить незваных гостей до польской границы, пообещав не причинить им никакого вреда, в том случае, конечно, если они сами не станут дергаться. Возле Козминского леса поляки прекратили отступление и «дернулись». Стефану пришлось их уничтожить. Литовская армия, спешившая на соединение с поляками, по требованию Ивана III Московского была вынуждена повернуть назад. В 1499 году Польше пришлось признать независимость Молдавского Государства, как свершившийся факт.
     Москве события вокруг Литвы и союзной ей Польши были небезразличны хотя бы потому, что её отношения с Литвой продолжали оставаться натянутыми. Граница между государствами все ещё не была чётко обозначена, и долгосрочный мирный договор, который устроил бы обе стороны, все ещё не был заключен. К тому же крымский властитель Менгли-Гирей через своих послов продолжал натравливать Ивана Московского на Литву, желая под шумок урвать что-нибудь для себя. Пепел Очакова стучал в его сердце. В 1498 году крымские татары вместе с турками разорили Галичину и Подолию, угнав с собой 100 тысяч пленных. Через год крымская орда вновь ворвалась в Подолию. Это все вполне устраивало Москву, однако сам Иван события пока не торопил. У него на шее сейчас висело сразу несколько мелких конфликтов на разных направлениях, семейные проблемы, такие, что на трезвую голову и не разберешь, и жидовская ересь, разделившая его приближенных на два непримиримых лагеря, а в 1499 году вновь активизировались золотоордынцы, совершившие набег на Козельск. Какие уж тут войны?
     Впрочем, в том же 1499 году настроение Ивана Великого начало улучшаться. Пограничные конфликты были улажены, жидовской ересью при московском дворе вплотную занялись церковные иерархи, а любимая жена Софья и любимый сын Василий вновь стали Ивану самыми близкими людьми. Ну а когда человеку становится хорошо, ему всегда хочется, чтобы стало ещё лучше. Ради этого зачастую приходится делать плохо кому-то другому. И все потому, что «хорошо» - это дар Провидения, а «ещё лучше» - это уже излишество. Ну а поскольку Провидение излишествами не занимается, добывать их всегда приходится самому. На этот же раз излишества даже и добывать не пришлось, они сами просились в руки, и оставалось лишь кое-что предпринять: во-первых, самое легкое – взять чужое добро, и, во-вторых, самое трудное – удержать чужое добро в своих руках. Впрочем, попытка – не пытка. Чем черт не шутит, когда Бог спит?
     В 1499 году от наместника Вязьмы в Москву начали поступать вести о новых гонениях на православных христиан в Литве. Поговаривали, что смоленский епископ Иосиф обещал королю Александру обратить всех его подданных в латинскую веру, дабы они больше не смотрели с надеждой на единоверную Москву. Александр этому благому делу противиться не стал, и начал даже принуждать к смене веры свою жену Елену – дочь Ивана Великого. И если Елена отцу на мужа никогда не жаловалась, то Литовская Русь стерпеть такие новации в общественной жизни не смогла и немедленно пришла в движение, целыми областями, со всеми своими князьями и боярами качнувшись в сторону Москвы. При этом следует напомнить уважаемому читателю, что православным стало неуютно в Литве уже очень и очень давно, но на Москву они побежали только теперь. Почему? Потому что все эти бесчисленные потомки Рюрика и Ольгерда уже поняли – Москва сильнее. Если сейчас самому не переметнуться к тому, кто сильнее, завтра у тебя отберут всё силой и в лучшем случае спровадят куда-нибудь за Урал собирать дань с югорских оленеводов.
     Первыми под руку Москвы переметнулись: князь Симеон Бельский, князь хотетовский, князья мосальские, бояре мценские и серпейские. Вслед за ними принялись слагать с себя вассальные обязательства перед литовским королем и другие южнорусские властители. Александр тут же начал забрасывать своего тестя нотами, требуя не нарушать условий мирного договора и немедленно прекратить прием перебежчиков в московское подданство. Ему вежливо отвечали, что Литве самой бы не следовало в нарушение мирного договора с Москвой касаться вопросов веры, и тогда её подданные не начали бы разбегаться во все стороны.
     Войны впрочем, судя по всему, не хотели обе державы. И более чем очевидно, что в тот год Иван с Александром в драку бы друг с другом так и не полезли, не случись непредвиденное. С одной из веток гнущегося под ударами стихии литовского дерева вдруг шлепнулся на землю здоровенный сочный плод, который тут же откатился к ногам московского государя. То были, ни много – ни мало, исконные враги Ивана III Московского, самые рьяные защитники литовских интересов в русских землях, потомки Дмитрия Юрьевича Шемяки и Ивана Андреевича Можайского. Устав уже враждовать со своими бывшими соотечественниками, они сами просились в русское подданство и кланялись Ивану Великому Черниговым, Стародубом, Гомелем, Любечем, Рыльском и Новгородом–Северским. Все эти земли и города ещё следовало очистить от литовских гарнизонов, но все равно, это было нечто! После Новгорода Великого это был, пожалуй, самый большой куш, который можно было забрать у нерадивого соседа запросто и на самых законных основаниях. Южная Русь добровольно просилась в подданство Москве, а значит и война с Литвой за обладание ею становилась не захватнической, а национально-освободительной. Вот почему, боярин Телешев немедленно отправился в Литву с объявлением войны.
     Как и в прошлый раз, наступление русских войск на запад шло стремительно. Мценск и Серпейск сдались московским воеводам без боя. Брянск пытался обороняться, но был взят приступом; брянский епископ и королевский наместник под крепкой стражей отправились в Москву. На берегу Кондовы московскую рать встретили два Симеона - черниговский князь и внук Шемяки. Оба тут же присягнули на верность московскому государю. Их примеру последовали и потомки Ольгерда, князья Трубецкие – властители трубчевские. Ещё одна московская рать двинулась в сторону Смоленска и овладела Дорогобужем.
     На этом бескровный этап новой войны закончился. Дальше рекой потекла кровь.
    
     26. БОЛЬШАЯ ВОЙНА НА ИСТОЩЕНИЕ. Литовский король Александр очутился перед дилеммой: либо он сидит и спокойно наблюдает, как громадные куски русских земель отваливаются от литовского государства, но при этом сохраняются и казна и войско, либо он бросает в пекло войны все, что у него есть, и пытается удержать за собой хоть что-нибудь. Первый вариант был мене затратный, но грозил потерей авторитета в глазах соседних государей и собственной шляхты. Второй вариант был более разорительный и менее предсказуемый, но зато с авторитетом все было бы в полном порядке. После недолгих раздумий Александр решил не ударить перед «Европами» в грязь лицом.
     Ответный удар литовская армия, собранная королем в кулак, нанесла со стороны Смоленска. Потомок Романа Галицкого, князь Константин Острожский, введенный королем в достоинство гетмана литовского, с 40-тысячным войском выступил в направлении Дорогобужа, захваченного в мае 1500 года московским воеводой Юрием Захарьевичем Кошкиным, намереваясь поколотить московитов и отбить у них город. Уже в Ельне от «языка» гетман узнал, что корпус Кошкина значительно усилился за счет прибывших на соединение с ним дружин южно-русских князей и тверской рати, которую привел Даниил Васильевич Щеня-Патрикеев. Острожский, тем не менее, решил идти дальше и вскоре нашел 40 тысяч русских на Митьковом Поле возле реки Ведроши. Многими современными исследователями цифры в 40 тысяч ратников с обеих сторон называются явно завышенными, но почти все сходятся в том, что численного перевеса ни у одной из сторон не было.
     Битву литовцы начали почти с марша. Передовой полк московитов, стоявший у села Ведроши и внезапно атакованный неприятелем, не выдержав натиска, начал отступать к реке Тросне, за которой расположились лагерем основные силы русских. Говорят, что отступление сие было притворным и заранее спланированным. Как бы там ни было, но 14 июля Острожский перешёл по мосту через Тросну и вновь атаковал россиян. При этом Передовой полк, отступавший под натиском литовцев из-за реки, просочился сквозь плотные ряды Большого полка, даже не нарушив целостность русского строя, настолько хорошо, видимо, всё было заранее отрепетировано. После этого шесть часов противники остервенело резались и рубились, поливали друг друга огнем артиллерии, без особого успеха пытаясь выявить сильнейшего. Когда их силы начали иссякать, засадный русский полк обошел литву с тыла и, разрушив мост через Тросну, пошел в атаку. Получив неожиданный удар в спину, литовцы пришли в замешательство и начали поспешно отступать к реке, где один лишь вид разрушенного моста превратил их поспешное отступление в паническое бегство. Преследуя бегущего противника, русские перебили около 8000 человек, еще несколько тысяч вместе с обозами и со всей артиллерией захватили в плен. Весь цвет королевского войска, лучшие силы короля Александра были фактически ликвидированы русскими уже в самом начале войны. Среди прочих сдались и гетман Константин Острожский, смоленский наместник Станислав, маршалки Григорий Остюкович и Литавр Хребтович, князья друцкие, мосальские, паны и чиновники всех мастей и званий. Константин Острожский долго отнекивался от «чести» принятия присяги Ивану Великому, но, в конце концов, под страхом оказаться в подвале одной из свежевыстроенных кремлевских башен, присягнул. Хранить верность этой своей присяге он, разумеется, не собирался.
     После поражения на берегу Тросны ресурсы Александра Литовского иссякли, он смог позволить себе лишь одну крупную военную операцию, и её провал фактически означал для него прекращение активных действий на всем фронте и переход к пассивной обороне. Иван Великий со своей стороны мог позволить себе нечто большее. Например, он мог собрать ещё и вторую, и третью армии и бросить их в бой на других участках русско-литовской границы.
     Вскоре после Ведрошской победы пришли приятные вести из Новгорода. Племянники великого князя, Иван и Фёдор Борисовичи, и новгородский наместник Андрей Федорович Челяднин с псковскими, новгородскими и великолуцкими полками разгромили неприятеля в битве близ Ловати и 9 августа отбили у Литвы Торопец. Одновременно с ними на юге, усилив своё войско южными дружинами, воевода Яков Захарьевич и царевич Муххамед-Эмин 6 августа овладели Путивлем, захватили в плен князя Богдана Глинского с женой и почти без кровопролития заняли всю Литовскую Русь от Калуги и Тулы до Киевских предместий.
     Желая развить успех, Иван погнал своих воевод дальше на запад, в расчете увенчать кампанию 1500 года взятием Смоленска, но дождливая осень с непролазной грязью, а затем и ранняя зима с обильными снегопадами, сделали невозможным дальнейшее продвижение войск и их бесперебойное снабжение припасами. Боевые действия пришлось отложить до следующего года.
     29 сентября 1500 боярин Иван Григорьевич Меньшой Мамонов, исполнявший при Иване великом роль «посланника по спецпоручениям», отправился с посольством к Менгли-Гирею дабы поведать хану об успехах русского оружия в Литве и в очередной раз уверить Крым в приверженности Москвы к союзническим отношениям. По пути посольство было атаковано азовскими татарами, отбиться от которых удалось с большими потерями, и людскими и материальными. По прибытии в Крым Мамонов остался при дворе хана уже в качестве постоянного представителя Москвы.
     Меж тем король Александр использовал предоставленную ему передышку настолько эффективно, насколько только мог. Он укрепил Витебск, Полоцк, Оршу, Смоленск, заключил мир с Молдавией и начал швыряться казёнными деньгами направо и налево, пачками закупая ратников в Венгрии, Германии, Богемии, Польше. В 1501 году само Провидение, уставшее уже наблюдать за тем, как русские безнаказанно и без особого напряга прессуют Литву, решило прийти королю Александру на помощь, дабы хоть немного уровнять шансы противоборствующих сторон. В Польше скончался другой Казимиров сын, Ян Альбрехт, и Александр, заняв место брата, вновь объединил под своей властью Польшу и Литву. Удалось также договориться о союзе против Москвы с Ливонским Орденом, который видимо, начал опасаться, что после Литвы, неугомонный Иван III вспомнит и о старой вражде русских с крестоносными рыцарями. Так в довесок к своей потрепанной уже армии Александр получил в дар от Провидения сразу две – целёхонькие и давно небитые. Удалось ему заслониться и от крымского хана. Наобещав в три короба золотоордынскому хану Шиг-Ахмету, он поднял Большую Орду на Крым. Ордынцы всей гурьбой подвалили к Перекопу, прорваться в Крым не сумели, но встав близ устья Тихой Сосны, отрезали Менгли-Гирея от Литвы.
     В 1501 году Менгли-Гирей, прихватив с собой русского посла Ивана Мамонова, выступил из Крыма и со всей своею ордой отправился к Дону, дабы покончить с Шиг-Ахметом одним ударом. Однако его надежды на то, что русские пришлют ему пищали, не оправдалась. Москва была занята литовскими делами, и помощь оказать просто не могла. Покочевав со своей ордой неподалеку от Перекопа, Менгли-Гирей ушел в Крым. Последовать совету Мамонова и ударить по Правобережной Украине он не отважился. Близость Шиг-Ахмедовой орды заставила его быть осторожным.
     В том же году, несмотря на внезапное усиление своего зятя Александра, Иван III Великий приказал начать новую кампанию на западном фронте. Сын великого князя, Василий, с новгородским наместником должны были атаковать Литву с севера, а войско Симеона Черниговского и Василия Шемякина двинулось к Мстиславлю. Эти удары призваны были оттянуть на себя главные силы литовцев и тем облегчить московским ратям взятие Смоленска. Однако на этот раз противник начал первым, и вовсе не там, где его ждали.
     На исходе лета ливонская армия – 4 тысячи бронированных всадников, тяжелая артиллерия и порядка 20 тысяч пехоты, составленной по большей части из плохо-вооруженных крестьян - ворвалась, в Псковскую волость и прожорливой саранчой потекла к Изборску. В 10 верстах от Изборска 27 августа магистра Плеттенберга остановило русское войско. Дальше произошло неожиданное. Русская армия, превосходившая противника числом, была разбита. Сражения как такового не получилось. Псковский полк, который шел первым, не выдержал прицельного огня ливонских пушек, и почти сразу побежал. Во время бегства псковитяне смяли русский строй, вынудив московских воевод отвести свои главные силы без боя, побросав при этом и обозы и пушки. Немцы ни кого не преследовали, опасаясь видимо засады или какой иной хитрости со стороны россиян, что позволило жителям Изборска беспрепятственно перетащить брошенные обозы и орудия в город. Последовавший вслед за этим приступ к Изборску был отбит. От Изборска магистр, не решаясь идти к Пскову, где все ещё топталась недобитая русская армия, повернул на юг и 7 сентября взял приступом замок Остров, забитый беженцами из окрестных сел. 4000 россиян всех возрастов были безжалостно истреблены бронированными монахами, видимо во искупление грехов. На этом «славный» поход ливонских рыцарей по русской земле закончился. Эпидемия какой-то кишечной инфекции, разыгравшаяся вдруг в немецком лагере, заставила магистра прекратить дальнейшее наступление и уводить свои пропоносившиеся войска в Ливонию. Александр, король литовский и польский, на помощь которого магистр рассчитывал, на соединение с ливонцами не пришел, мотивируя это тем, что его войска тоже обгадились.
     Тем временем на Руси была закончена уборка урожая, отряды ополченцев со всех сторон начали сходиться к западной границе, и московские воеводы принялись исполнять планы на осеннюю кампанию 1501 года. Возле Мосальска русских встретила новенькая польско-литовская армия. 4 ноября в яростном сражении россияне положили на месте до 7000 врагов, захватили множество пленников и все знамена и затолкали остатки литовского войска в крепость. Сам Мосальск воеводам не поддался. Русские несколько раз сходили на приступ, успеха не добились и, разорив округу, ушли восвояси. После этого дела бои на литовском рубеже постепенно сошли на нет. Русское командование в спешном порядке начало переброску своих главных сил на север.
     1 ноября 1501 года, продравшись сквозь ливни, разливы рек и дорожную грязь, московские воеводы Даниил Щеня и Пенко с мощной армией ворвались в Ливонию со стороны Ивангорода и принялись разорять окрестности Дерпта, Нейгаузена и Мариенбурга, не отвлекаясь на штурм крепостей и сконцентрировав свои усилия лишь на разорении сельской местности. По Ливонии бродили долго, добрались даже до Ревеля. Несколько тысяч пленников и обозы с трофеями потянулись к русской границе. Рыцари сидели в крепостях, не отваживаясь выйти в поле, и лишь в окрестностях Гельмета решились ночью напасть на потерявших бдительность россиян. В суматохе ночной потасовки погиб князь Александр Оболенский, который собрав вокруг себя растерявшихся было воинов, до последнего держал оборону, пока остальные полки строились к бою. Расчет немцев на панику в русском лагере не оправдался. На этот раз московские воеводы быстро взяли ситуацию в свои руки, решительной атакой опрокинули немцев и погнали их прочь. Полк дерптского епископа русские и татары истребили полностью, как утверждает летопись, не мечами, а шестоперами. Зимой 1502 года полки Щени и Пенко возвратились на Русь, превратив в пустыню почти всю Ливонию.
     В январе 1502 года на ландтаге в Вольмаре магистр Плеттенберг, потребовал продолжения войны, и после бурных дебатов ландтаг все же ввел новую подать на военные нужды. Меж тем дерптский епископ, земли которого непрерывно опустошались русскими, постоянно просил помощи и настоятельно советовал своему начальству вступить в переговоры с неприятелем. Средства Ордена и епископа были истощены. Пришлось даже объявить дополнительную продажу индульгенций для сбора денег. Тем не менее, в марте 1502 года ливонцы вновь перешли русскую границу, атаковали предместья Ивангорода и в окрестностях Красного разгромили русское войско, убив в сражении воеводу Лобана Колычева. Немногие выжившие россияне бежали до Ямгорода, но сам Ивангород был уже полностью достроен и штурм выдержал.
     Весной 1502 года золотоордынский хан Шиг-Ахмет, наконец уразумел, что его союз с Литвой против Крыма – лишь фикция. Король слал в Орду гонцов с дарами, но на соединение с Ахметовыми татарами не шёл. Куда бы ни двинулся хан со своей конницей, он тут же натыкался либо на русские полки, прикрывавшие свою южную границу, либо на крымских татар, что большими массами начали выплескиваться из Крыма в Дикое Поле. Отчаянная попытка договориться с Москвой о союзе против Литвы закончилась провалом. Москва соглашалась на переговоры лишь с участием Крыма, а Шиг-Ахмет мириться с Менгли-Гиреем не собирался. В раздражении хан разорил Новгород-Северский и ряд малых городов на юге Руси, после чего начал кочевать между Киевом и Черниговом. Той же весной крымская орда внезапным набегом разнесла вдребезги голодные толпы ордынцев в сражении возле устья Сулы. Шиг-Ахмет бежал в сторону Киева, а в Москву тут же помчался гонец от Менгли-Гирея с радостным известием: «Улусы злодея нашего в руке моей, а ты брат любезный, слыша столь добрые вести, ликуй и радуйся!» Остатки Большой Орды разбежались в разные стороны: Шиг-Ахмет с сыновьями ушел в Литву, где их всех, тут же взяли под стражу, а его племянники, астраханские царевичи, Исуп и Шигавлияр, поступили на службу к Ивану Московскому. Так усилиями крымских татар Батыево творение, Золотая Орда, прекратила свое существование. Литва вновь стала уязвима со стороны Крыма.
     В июле 1502 года сын великого князя, Дмитрий Иванович Жилка, с многочисленными полками двинулся к Смоленску. Походу этому Иван Великий придавал особое значение. Фактически именно ради Смоленска вся эта война и затевалась. Вот почему княжича сопровождали почти все наиболее известные и прославленные московские воеводы. Часть отрядов, как уже было принято в русской тактике той поры снарядили к Березине и Двине с отвлекающими ударами. Русские взяли Оршу, выжгли предместья Витебска и Полоцка, захватили в селах и деревнях большой полон, но сам Смоленск русскому ополчению не поддался. Сказались и невысокая дисциплина в войсках, уставших уже от бесконечных переходов и скудного рациона, и просчеты с обеспечением войск припасами, и недостаток артиллерии, и упорное нежелание защитников города сдаваться московитам. К тому же вскоре стало известно о приближении литовского войска, сформированного Александром из европейских наемников. 23 октября 1502 года русская армия сняла осаду и отступила.
     В августе того же года 90 тысяч крымских татар ворвались в южные литовские владения, опустошив окрестности Луцка, Турова, Львова, Бреславля, Люблина, Вишневца, Бельза, Кракова. Стефан Молдавский, поспешил воспользоваться этим погромом и захватил на Днестре Колымью, Галич, Снятин и Красное.
     В первой половине августа 1502 года в орденский Венден примчались послы короля Александра, сообщившие, что король вновь не сможет послать войска на Псков, так как ему угрожают крымские татары, и он просит Орден помочь войском ему. В Ливонии на литовского посла посмотрели, как пришельца с Марса, только что в лицо не рассмеялись, сдержались как-то. Потом все же деликатно объяснили, что помочь королю войском рыцари не могут, потому как им самим теперь придется один на один воевать с русскими.
     В начале сентября 5000 ливонцев, ведомые магистром, стремительнвм маршем скрытно пробрались к Пскову, выжгли пригороды и изготовились к штурму. Русские воеводы, которые ждали неприятеля со стороны Ивангорода, тем не менее сумели сориентироваться быстро, и почти сразу из Новгорода к осажденному Пскову начали прибывать войска Даниила Щени и Василия Шуйского. 13 сентября близ Смолинского озера произошла битва, в ходе которой русские, разгромив ливонский обоз, который охранялся эстонскими и латышскими рекрутами, навалились на немецкую пехоту, но не смогли сломить её сопротивление, а после атаки тяжелой рыцарской конницы откатились в полном беспорядке. Одержав очередную важную, но бесполезную победу над московитами, которых вновь удалось победить, но не удалось разгромить, магистр три дня стоял на костях в ожидании нового нападения, а затем, свернув лагерь, ушёл в Ливонию, не взяв ни одного города.
     В сентябре 1502 вблизи Ивангорода между русскими и ливонцами произошла очередная «сеча великая», вновь не выявившая победителя. После этого Ливония выдохлась окончательно и активных действий больше не предпринимала.
     В декабре того же года князья северские, Семён Стародубский и Василий Шемякин с московскими и рязанскими полками опять ходили на Литву. Городов не брали, жгли села и хватали пленных. Это были последние всплески пламени войны. Военные действия начали постепенно стихать, как стихает пламя костра, после того, как в него перестают подбрасывать дрова.
    
    27. ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ. В 1503 году в Москву примчались королевские послы. Литве уже нечем было воевать. Треть её территории отошла к России. Её лучшие ратники полегли в сражениях и мелких стычках с русскими, татарами и молдаванами. Заменить их было некем. Её союзники, польские шляхтичи, учувствовали в разорительной и ненужной им войне с Московией крайне неохотно, Золотая Орда, прекратив своё существование, больше не сдерживала Крым, а Ливония, полностью истощив и средства и людские резервы, жаждала мира. Тем не менее, послы Александровы сразу же завысили планку требований, сделав дальнейшие переговоры просто бессмысленными. Нет, Москва была вовсе не против того, чтобы помириться. Она тоже была истощена бесконечными наборами ратников по городам и селам, отрывавшими людей от повседневных дел, да и содержание большой действующей армии обходилось казне недёшево. Но отдавать ради вечного мира всё завоёванное и всех пленных, как того требовали литовцы и поляки, она, конечно же не собиралась. Литовцам ответные требования Москвы также показались неумеренными. Поэтому 25 марта с Литвой было заключено перемирие на шесть лет, согласно которому 19 городов с волостями, захваченные русскими в ходе войны, оставались за Москвой на срок действия договора. Кроме всего прочего к Москве отошли Чернигов, Новгород-Северский, Стародуб, Гомель, Брянск, Торопец, Мценск и Дорогобуж.
     Такое же перемирие 6 апреля русские дипломаты заключили и с Ливонским Орденом. Границу установили по реке Нарове, и вроде бы даже Орден обязался выплатить Москве дань в качестве откупного. Других территориальных и материальных приобретений ни у той, ни у другой стороны не было. Зато было опустошение огромной территории в Прибалтике и желание обеих сторон помириться, как можно быстрее. Для вечного мира, правда, и здесь дело не дошло. Противникам хотелось хоть чем-то возместить свои потери, но согласия в этом вопросе они не нашли, ибо ни те ни другие себя проигравшими не считали.
     Соглашаясь на перемирие с Литвой и Орденом, но не подписывая с ними вечный мир, Иван Великий, незадолго до того перенесший инсульт и чувствовавший уже приближение смерти, как бы говорил своему будущему приемнику: «Я со своей стороны сделал всё, что мог, а чем всё это закончится, зависит уже от тебя!»
     Последние два года своей жизни государь, занимался в основном делами «семейными», что для Руси означало – дела внутриполитические.
     Ещё в 1502 году, 11 апреля, при московском дворе закончилась борьба двух соперничающих друг с другом группировок знати. «Кружок» Курицина был разгромлен окончательно. Иван III аннулировал свое же решение о назначении Дмитрия Внука наследником престола и приказал заключить невестку и бывшего наследника под домашний арест, откуда перевёл обоих в тюремную камеру. Сторонники Елены Волошанки были казнены. Стефан Великий требовал освободить его дочь из заточения, но на обострение отношений с Москвой не шел. Возможно, он рассчитывал, что опала Елены – лишь временная мера. Да и интересы страны он всегда ставил превыше личных. Москва тоже не горела желанием ссориться с молдавским господарем из-за своих внутрисемейных склок. Так Русь за два года до смерти Ивана III избавилась от опасности увидеть на своем троне молодого царя, воспитанного «жидовствующей» матерью.
     В 1503 году в Москве был созван Церковный Собор, призванный привести в порядок внутрицерковные дела. Кое-какие негативные явления в жизни Церкви, на которые в том числе обращала внимание и пропаганда еретиков, были упразднены. Ужесточались меры церковной дисциплины. В первую очередь это касалось нравственной чистоты клириков и мирян, и отдельных примеров аморального поведения представителей духовенства. К исходу 15 – началу 16 веков уже становились заметными признаки кризиса в монашестве, как, впрочем, и в духовной жизни всего русского народа в целом. Даже среди монахов иногда встречались откровенно опустившиеся личности. Говорят, что главной причиной этого была политическая стабильность в сочетании с жесткой централизацией власти, что должно было спасти и спасло страну от окончательной гибели, но привело и к своеобразному застою в духовной жизни. Подвижники в ту пору ещё встречались, но их деятельность уже не находила того отклика в людских сердцах, как прежде. Сейчас, для того, чтобы поднять народ на борьбу, не требовались призывы популярных в народе отшельников, для этого достаточно было указа из великокняжеского дворца, где сидел тот, кто всё контролировал, и за всё держал ответ. И пока это устраивало подавляющее большинство россиян.
     В 1503 году Иван III наделил своего сына Юрия уделом, уступив ему казенный Дмитров. Тогда же он объявил старшего сына, Василия, приемником московского трона. Все остальные сыновья государя должны были во всем подчиняться старшему брату на правах только частных землевладельцев. Исполняя завещание отца, братья обещались жить в согласии, младшие клялись считать Василия господином и «братом старейшим».
     В том же году после смерти князя Ивана Борисовича в казну отошли Руза и Ржев.
     В 1504 году умер молдавский господарь Стефан Великий, советовавший сыну Богдану покориться Отоманской Империи, дабы предотвратить дальнейшее разорение отечества. Со смертью отца исчезли и последние надежды Елены Волошанки на скорое освобождение из заточения.
     За год до своей смерти Иван III Великий после долгих бесед с церковными иерархами окончательно раскаялся в том, что некогда благоволил еретикам. Возможно, этому способствовала и смерть в 1504 году великой княгини Софьи, до последнего вздоха удерживавшей мужа от принятия решительных мер против «жидовствующих». Было велено произвести тщательный розыск и привлечь к суду всех обнаруженных еретиков. Рассмотрение дела о ереси было возобновлено в ноябре того же года на специально созванном с этой целью Соборе Русской Православной Церкви, который должен был решить, что с выявленными «жидовствующими» делать дальше. Митрополит Симон и подавляющее большинство иерархов требовали для еретиков смертной казни. Главной причиной столь кровожадных настроений в среде русских иерархов стали массовые случаи «ложного покаяния», когда уличенный в ереси сначала каялся, а затем, как ни в чём не бывало, продолжал свою антицерковную деятельность. В конце концов, решением Собора почти все еретики были выданы светской власти на расправу. 27 декабря в Москве произошла казнь: Иван Волк Курицын, Митя Коноплев и Ивашка Максимов были сожжены в клетках заживо. Чуть позже в Новгороде были сожжены: Некрас Рукавов, которому предварительно вырезали язык, юрьевский архимандрит Кассиан, его брат Ивашка Черный и ещё несколько еретиков. Полностью, даже столь строгими мерами, ересь изжить не удалось, но как явление масштабное и организованное, она была разгромлена. Большинству самых влиятельных «жидовствующих» удалось сохранить жизнь. Не смотря на предостережения Иосифа Волоцкого, Иван Великий простил раскаявшихся в своем грехе еретиков и отпустил их на все четыре стороны. Видимо ему не хотелось уходить на Тот Свет, плавая в лужах чужой крови, быть может, даже, и невинной. Ну, или просто его совесть замучила! В конце концов, он был прекрасно осведомлен и о самой секте и об атаках еретиков на Православную Церковь, но и пальцем не пошевелил, чтобы задавить крамолу ещё в зародыше.
     В 1505 году Иван III надумал, наконец, женить своего сына и наследника Василия, который до сих пор ещё ходил «в девках». Найти достойную невесту за границей не удалось, и супружницу наследнику решили искать среди своих, что называется, «стадным» способом. В Москву со всех концов Руси свезли 1500 девиц всех сословий, кроме подлого, и устроили им смотр. Наилучших потом пропустили через сито повивальных бабок, которые залезли девицам в такие места, куда только они и имели право к незамужним девицам залезать. Лишь после этого кандидаток, прошедших освидетельствование, представили жениху. Василий выбрал Соломонию, дочь незнатного дворянина Юрия Сабурова. Жену будущему государю выбрали, как красивую вещь - вещь бессловесную и бесправную, от которой требовалось лишь одно - она должна была быть достаточно здоровой, чтобы родить Василию здоровых наследников. Этот смотр невест был любопытен ещё и тем, что дочери всяких там князей да бояр не имели никаких преимуществ перед девицами из незнатных фамилий. Для Ивана Великого это уже не имело никакого значения. Все эти князья да бояре сколько угодно долго могли кичиться друг перед другом своими родословными, но в глазах государя они все были, что называется, «на одно лицо». Он мог любого к себе приблизить, мог отдалить, мог сжечь в клетке на потеху толпе, а мог ввести в число своих главных советников, а что они там внизу между собой делят, его уже не касалось.
     В 1505 году Иван III вспомнил вдруг о существовании Перми Великой и, неизвестно по какой причине, отстранил тамошнего потомственного властителя князя Матфея от власти, переселив его со всей семьей поближе к Москве. В Перми сел московский наместник Василий Андреевич Ковр. За что разгневался на Матфея великий князь, доподлинно неизвестно, но с того дня и Пермь Великая перестала быть вотчиной, окончательно влившись в состав Московского Государства.
     В 1505 году в заточении умерла «нужной смертию» Елена Стефановна Волошанка. Сама умерла, или помог кто, сие не известно. Ясно только, что после ухода из жизни её великого отца в ней перестали нуждаться уже окончательно.
     В том же году взбунтовался вдруг Муххамед-Эмин, который незадолго до того с русской помощью сумел в третий раз занять казанский трон. Видимо ему надоело бегать туда-сюда и он, предчувствуя скорый конец страшного своей злопамятностью Ивана Великого, начал проводить значительно более самостоятельную политику, направленную в первую очередь на выход из-под диктата Москвы. В Казани был арестован лидер прорусской партии князь Кель-Ахмет, а 24 июня 1505 года, в день ярмарки, в городе произошёл погром: все русские подданные, жившие в столице, были либо убиты, либо обращены в рабство, а их имущество разграблено. Сразу после этого 60 тысяч казанских татар внезапным набегом разорили окрестности Нижнего Новгорода, пытались штурмовать и сам город, но понеся большой урон, поспешно отступили. В Москве немедленно был объявлен сбор войск, однако сам Иван Великий наказать своего строптивого вассала уже не поспел.
     27 октября 1505 года на 44 году своего правления в возрасте 66 лет Иван III Великий умер и был похоронен в Архангельском Соборе Кремля.
     «Органный игрец» Амборджо Контарини, в числе прочих специалистов приглашенный Иваном III в Москву, оставил нам единственное известное описание этого великого русского государя: «Он высок, но худощав. Вообще он очень красивый человек».
    
    ЭПИЛОГ
     Вот и еще одно столетие позади. Открыты врата в новый век, в неведомое. Сколько невзгод пришлось пережить народу русскому, теперь уже и не сосчитаешь! Скольких бед можно было бы избежать, да как-то вот не удалось, всего ведь не угадаешь! Сколько людей ушло в сыру землю, исполнив свой долг перед отечеством или не успев его исполнить! Сколько было рождений и смертей, сколько городов и жилищ отстроено и сколько разрушено, сколько лиц промелькнуло чужих да своих, красивых да страшных, добрых да злых, сколько ненависти лютой да алчности ненасытной, сколько любви чистой да дружбы бескорыстной, сколько радости и печали, страданий и наслаждений, истошных криков и тишины оглушающей! Сколько всего этого было! И где это всё? Пронеслось перед глазами и исчезло в миг, будто и не было ничего. А что там впереди? Поди-ка узнай! Одному Господу только и ведомо. Взглянуть бы хоть одни глазком, что век грядущий нам готовит?
     Начало 16 века великий князь московский, государь и самодержец всероссийский Иван III Васильевич Великий встретил в зените своего могущества. 66 лет для 16 века – это уже глубокая старость, пора подведения итогов, время неответных вопросов и неразрешенных сомнений, возраст воспоминаний о тех, кто вот только что, ещё совсем недавно был рядом, но вдруг ушёл в никуда оставив после себя лишь зияющую пустоту, время необоримого одиночества, когда вокруг тебя толпа благодарных слушателей, готовая ловить каждое твое слово, а ты все равно одинок.
     Подводя итог совей долгой по меркам того времени и бурной по меркам всех времен жизни, Иван Великий мог гордиться собой. Он сделал всё от него зависящее, дабы подвести логический итог полуторавековой деятельности потомков Даниила Московского. Нет, он не изобрел ничего нового, и даже ничего не изменил в генеральном плане государственного строительства под кодовым названием «Свеча дела Московского». Он просто шёл по накатанной его предшественниками колее и сообразно со своим собственным пониманием стоящей перед ним задачи достраивал, доделывал, доводил до ума. Московская Русь с самого своего зарождения не столько жила, сколько боролась за выживание, скрупулезно пересчитывая гроши в кармане, приучая себя питаться тем, что Бог пошлет, прятаться в лесу, спать на снегу, стоически переносить всевозможные лишения и разорения и каждый час, каждую минуту быть готовой к драке. Всё это в раннем детстве пришлось пережить и самому Ивану. И в том, что он получился, таким, каким получился, его вины не было. Виноваты были учителя, которых Иван не приглашал, но которые приходили сами, дабы поучить желторотого юнца жизни. Иван Великий оказался способным учеником.
     Уделы – главные символы уходящего братоубийственного вчера. Иван III боролся с остатками удельной старины жёстко и бескомпромиссно, раз и навсегда покончив с феодальной раздробленностью Руси и собрав вокруг Москвы русские земли, ранее подчинявшиеся Орде и Литве. Место удельных князей заняли государевы наместники, которые во всем зависели только от него – своего господина. Отныне московскому князю не требовалось уговаривать или убеждать удельных владетелей прислать свои войска в помощь великокняжеской рати. Все без исключения воинские подразделения Руси находились в его распоряжении и, словно шахматные фигуры на громадной доске, готовы были двигаться туда, куда их передвинут.
     Армия – служению ей Иван положил всю свою жизнь. Он лучше, чем кто либо, понимал: выиграть партию одними только пешками невозможно, требуются ещё и тяжелые фигуры – нечто более весомое, чем городские и крестьянские ополчения. И тогда на место княжеских дружин, исчезнувших вместе с удельными князьями, встало объединенное поместное войско – тяжёлая дворянская конница. Дворяне за свою службу в армии получали от государя доходные поместья - земли населенные крестьянами. Дворянин нес воинскую службу, а поместье обеспечивало безбедное существование его семьи. Нерадивость и леность могли привести к потере этого зачастую единственного источника доходов, и потому все служилые люди подчинялись самодержцу беспрекословно. Только слепой может не заметить, что данная схема формирования армии неизбежно порождала одну очевидную закономерность: чем больше у тебя было земель и крестьян, тем большее войско ты мог себе позволить содержать. «Все для фронта, все для победы» - так или почти так в двух словах можно охарактеризовать всю деятельность первого московского самодержца. И именно так будут потом поступать все без исключения русские государи. Старая скифская тактика: если хочешь, чтобы тебя все боялись, стань сильнее всех, а развлечения и удовольствия – это ещё успеется. «Первым делом самолеты, ну а девушки потом».
     Орда – эту гадость вместе со всеми другими неприятностями Иван также получил в наследство от своих предшественников. Впрочем, жаловаться на папу и на дедушку ему было бы грешно. Эти парни уже сделали так, что власть Орды над ним была лишь видимостью. Именно они, а не Иван Великий исправили то, чего вообще, по сути, не должно было произойти. Русь переросла Золотую Орду в экономическом и духовном плане задолго до того, как была ею завоевана. Примитивный организм способен убить или подчинить себе организм более сложный, стоящий на более высокой ступени эволюции, только если его жертва будет ослаблена и подвергнется массированной атаке. Так побеждал Чингисхан, точно так же Батый победил Русь. Но за два с половиной столетия у Руси выработался противоордынский «иммунитет», и все последующие попытки степных ханов вернуть всё на круги своя заканчивались для Москвы лишь легким недомоганием. После этого экономически более развитая и самодостаточная Московская Русь была Орде уже не по зубам. Ивану осталось только официально объявить об окончательном «исцелении» Русского Государства, что он и сделал во время «стояния» на берегах речки Угра.
     Наука – это то, к чему на Руси в 15 веке относились с некоторым недоверием, почти как к колдовству или ворожбе. Особенно нелегко пришлось ученым-медикам. Вся беда была в том, что благодаря всё той же Орде, Русь в экономическом плане сама начала заметно отставать в развитии от своих западных соседей, а в плане образованности так и вовсе откатилась чуть ли не к каменному веку. Ей некогда было строить университеты, школы и публичные библиотеки, некогда, да и не на что было заниматься фундаментальными и прикладными науками. У Ивана Великого на это всё тоже не было ни времени, ни желания. Да и правда, зачем ему всё это? Только бесов тешить! Стране нынче требовались земледельцы, ремесленники и солдаты. Школяры, студенты и профессора там всякие не требовались. Вот почему сразу после покорения Новгорода, где процветало вольнодумство в опасном сочетании с поголовной грамотностью, в городе сразу позакрывали почти все школы. Нечего за книжками сидеть, когда работы непочатый край! А вот денег на иностранных специалистов Иван Великий никогда не жалел. Так было намного проще. Зачем выращивать собственных ученых и десятки лет ждать, когда они добудут необходимые знания, если можно воспользоваться чужим опытом. Иностранцы на Руси искали руду, плавили металлы, чеканили монету, «пекли» прочные кирпичи, отливали пушки, делали украшения, и строили, строили, строили, а у них за спиной гурьбой стояли русские подмастерья и смотрели, как это всё делается. Иностранные специалисты жили на Руси в «золотых клетках», словно птицы диковинные – их осыпали золотом и милостями, но за пределы страны не выпускали, выжимая из них всё, что только можно было выжать. Ни в философах, ни в алхимиках, ни в астрономах, ни в юристах, ни в математиках Иван Великий не нуждался. Он строил не академию наук, а громадный самодостаточный военный лагерь. Первым дело самолеты, а девушки – потом.
     Самовластие – главное достижение Ивана Великого! Что нужно великому правителю для того, чтобы претворить в жизнь всё то, что им задумано? Только одно: чтобы ему не мешали. Иван Великий не хотел, чтобы ему мешали, и он знал лишь один способ, как этого добиться, – самовластие. Самовластие – очень опасная штука, этакая волшебная палочка о двух заряженных волшебной энергией концах, которой можно поразить всех врагов, можно выстроить громадную и надёжную государственную машину, а можно с легкостью и себя погубить и разрушить то, что было создано титаническими трудами твоих предшественников. Все зависит от того, в чьи руки волшебство попадет. Если тебя, к примеру, зовут Август или, даже Тиберий, то палочка - в надежных руках, и твоей Империи ничего не грозит, но если твое имя Калигула или Нерон – жди великой смуты. Иван III не был ни Калигулой, ни Нероном. Он, скорее, был и Августом и Тиберием в одном лице. Он внимательно выслушивал советы умных людей, но окончательное решение всегда принимал сам. Когда ему начинало казаться, что его не хотят слушать, он шел на крайние меры. Никогда ещё на Руси не казнили так часто и так жестоко, как в правление Ивана Великого. Допросы с пытками и массовые казни стали при нем обычным делом. «Страх от государя» - ещё один способ сцементировать общество и заткнуть рты инакомыслящим. Человеческая жизнь на Руси перестала цениться совершенно, даже жизнь священников и иностранцев.
     Церковь и власть – вечные соперники в борьбе за контроль над умами. К началу 16 века на Руси больше не было силы равной по могуществу московскому монарху. И только Православная Церковь была пока для него неуязвима, ибо подчинялась он совсем другому Самодержцу – Вселенскому. До сих пор духовная и светская власть шли рука об руку, поддерживая друг друга. Однако наступил момент, когда власть светская перестала нуждаться в опеке Церкви и даже стала ревновать к её способности управлять людскими мыслями. Иван III первым из московских государей попытался взять Русскую Церковь под свой контроль, и даже качнул её легонечко из стороны в сторону, пробуя на прочность. Надо отдать ему должное, спохватился Иван вовремя. Он оказался достаточно умен, чтобы уже на склоне лет уяснить одну простую истину: столп, на котором зиждется могущество Церкви, не так уж прочен, ибо этот столп зовется - «страх Божий». Страх Божий не столь материален, как страх от государя. Бога всегда боятся меньше, чем его «помазанников», ведь Он умеет прощать, а они - нет. А потому, если не отступиться и продолжать раскачивать церковный столп, можно наломать дров. И Иван вовремя отступил, видимо потому что был Великим.
     Итак, трудами Ивана Великого окончательно и бесповоротно завершилась история княжеской Руси, и началась история самодержавной России. На мировой карте неожиданно для всех, всего за каких-нибудь полвека, появилось могущественное государство, не желавшее подчиняться ни Ватикану, ни германскому императору, ни турецкому султану, ни степным ханам. Это было европейское христианское государство с азиатской деспотичной системой правления.
     О том, чем всё это закончилось или, правильнее сказать, продолжилось и для нас и для них, мы с Вами обязательно узнаем. Ей Богу, там есть, о чём порассказать и над чем поразмыслить.
    
    
    


    

    

Тематика: Историческое


15 апреля 2012 п. Антропово Костромской

© Copyright: Дмитрий Вавилов, 2012

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

18.04.2012 19:41:06    Дмитрий Вавилов Отправить личное сообщение    Великие Иваны)
Спасибо, дружище, за столь скорый и благожелательный отзыв!
Получать подобные комментарии всегда не столько приятно, сколько ЦЕННО для меня! Когда двадцатый раз перечитав подготовленный к публикации материал, нажимаешь наконец на "отправить", всегда возникает ощущение, что забыл написать о чем-то важном. Материал огромный. Очень много мелких (на первый взгляд) деталей, о которых хотелось бы рассказать, чтобы "оживить" текст, но в итоге пришлось отказаться, дабы не потерять "стремительность" повествования. И вдруг приходит отзыв, из которого становится ясно, что у тебя вроде что-то получилось!
Спасибо Вам!
Браться за эпоху Ивана Грозного вообще страшновато( Она почти целиком из таких вот "мелких" деталей составлена). Что толку писать о завоеваниях и массовых казнях, если хочется написать не о правителе, а о правителе-человеке, который отдавал приказы, многие из которых нам кажутся немотивированными. Докопаться до мотивов пытаются уже пол тысячелетия, и каждого это получается по разному. Я тоже попытаюсь в меру своих сил) Уже обложился книгами и старыми своими записями, но пока боюсь даже к ним подходить.
     
 

Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Третий Рим. III часть.

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru