Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Станислав Новиков

Приговор

    Навалились оравой, в темноте. Завесили, небось, чем-то лампочку, вмурованную в стену. Бьют нещадно, рёбра трещат и чую – ломаются. Рот зажали – ни укусить, ни заорать. Ах, паскуды… Падшего льва и шакалы кусают. Но лев вам не овца. Я выцеливаю – и будь мне хоть один шанс… Вот он! Подонок неосторожно разворачивается, заламывая мне руки. И я с наслаждением зажимаю в локте его горло. Руки в замок, сам в клубочек, теперь бейте, гады – не разжать вам этого замка. Хоть одного с собой заберу. Уже обмяк, ублюдок, почти не дёргается. Грохот замков, дверь в камеру распахивается и топот ментовских ног, ор поднимается:
    – Прекратить!!! Всем на пол! На пол, я сказал!!!
    Ах, как сладко слышать этот свист дубинок, эти глухие удары. С меня скатывается ворох тел, но дышать легче не становится… Горячо на спине что-то… Добычу свою удержать нет сил, замок разжимается, и тело его безвольно сползает.
    – Начальник! Ты чё беспредельничаешь!? Этот фраер на нас с заточкой попёр, мы ж его держали просто… Ай! Ай! Ну, хорош, нача… А-а-а! Всё, всё!
    Что за звон такой? Всё громче и громче… Свет уже горит, но как-то тускло. И постепенно меркнет. Горячо, что-то на спине. А это в чём у меня тут руки? Ого… По ходу, меня убили..
    
    Пип. Пип. Пип. Шипение. Серое ничто и мерное пиканье. Пиканье… Что такое «пиканье»? Что такое «серое»? А «мерно» – это как? Чего-то я не пойму ничего. Я? Кто это –
    «я»? Не знаю… Надо оглядеться. Точно! Я же могу смотреть. Для этого надо открыть глаза и повертеть головой. Чудно. Что за глаза, как их открыть?.. А, вспомнил. Боже! Господи! Какая боль!!! А-а-а!!!
    Меня мгновенно затопило воспоминаниями, доля секунды на дорогу из небытия в личность. Я вдруг ясно ощутил всё своё располосованное тело. Адская боль. В горло что-то вставлено, хочется блевать, кашлять и больно. Между ног больно, мне что-то вставлено прямо туда… И страшная боль во всём теле. Невыносимая, оглушающая, невероятная боль. Словно адская симфония плещется во мне, вокруг меня. Всполохами и аккордами отзывается на малейшее движение и даже на попытку пошевелиться. Да я и не могу – я, похоже, связан. Замереть, не двигаться…
    Лицо. Кто-то склонился ко мне. У меня на щеках слёзы, лицо сводит судорогой, челюсть трясётся. Лицо мутное, я не могу разобрать черты. Смрад. Чем-то невыносимо воняет. Лицо словно соткано из мрака. «Скоро» – от этого тихого голоса-шелеста леденящий, парализующий ужас охватывает меня. Я начинаю судорожно метаться. Плевать на боль, плевать на всё, только бы отодвинуться от этого лица, убежать, уползти, сдохнуть. Лишь бы отдалиться от этой жуткой ненависти.
    Какие-то сполохи… Яркий свет и трепетное дуновение ветерка, волна нежного аромата. Лицо, словно нарисованное грязными красками пятно, на которое плеснули водой. Его смыло этой волной. Я истерически рыдаю, трясусь всем своим отчаянно страдающим телом. Оказывается, боль, так терзавшая меня, сущий пустяк по сравнению с уже отступающим ужасом. Да что творится такое, твою же мать?!
    Снова лицо. Другое – светлое… Склоняется ко мне. Только глаза ясно вижу. Они голубые. И от них тоже что-то исходит… Нежная, ласковая теплота. Хочется прильнуть. Боль отступает. Я уже совсем другим рыданием рыдаю. Пожалуйста, не уходи. Что-то рвётся из глубины. Спасибо и прости… Больше нет ничего во всей вселенной. Мир вокруг плавно покачивается, убаюкивает. Я чувствую, как меня влечёт куда-то. И я пропадаю, растворяюсь в каком-то сладком отчаянии, в каком-то невыразимом сокрушении…
    
    Пип. Пип. Пип. Шипение. Серое ничто и мерное пиканье. Пиканье… Что такое «пиканье»? Что такое «серое»?...
    Лицо. Кто-то склонился ко мне. У меня на щеках слёзы, лицо сводит судорогой, челюсть трясётся. Зрение с трудом фокусируется, но вокруг по-прежнему всё мутно. Это врач.
    – Крепков. Крепко-о-ов. Очнулся? Больно? А так? Больно? Ну-ка, давай посмотрим, как ты у нас сам дышать умеешь. Вот так вот… Так… И так. Ну? Крепков. Сделай вдох. Вдохни, Крепко-о-ов! Не можешь. Ну-ну, потерпи, сейчас укольчик сделаю, поспишь ещё. А аппаратик пусть пока подышит за тебя.
    Всё меркнет, боль отступает.
    
    Пип. Пип. Пип. Шипение. Серое ничто и мерное пиканье. Главное, не шевелиться, а то сразу начнётся кашель и меня вновь скрутит дикой болью. А так терпеть можно. Аппарат рядом мелодично зазвенел. Вновь пришёл врач. Всё повторяется, кажется, уже в пятый раз. Или в шестой… Только теперь я могу сам дышать. Врач доволен.
    – Ну что же, Крепков. Сейчас минутная неприятность – я трубочку достану, и всё будет хорошо. Та-ак… Теперь вот та-ак… И… не давись, не давись… во-от так! Всё, дышим, Крепков. Дышим-дышим. Молодец. Голова ясная? Ничего не говори пока, горло пусть отойдёт, просто кивай. Чуток привязанный побудешь, потерпи. Значит, дело таким образом обстоит. Я тебе почку удалил. Сзади тебя пырнули в камере. Дела твои плохи, потому как вторая почка очень плохо работает.
    
    День за днём уходят. Мне легче, раны заживают, из меня достали все трубки. Я уже могу сидеть, если мне приподнимут кровать. Я думаю. О той своре в камере. О том, что со мной будет. О том, что было. Но больше всего о чём-то неясном. О каком-то сне из прошлого… Он мне когда-то приснился. Наверное, когда я был ребёнком. Потому что я там сидел у кого-то… то ли на коленях, то ли просто в чьих-то объятиях. Сначала жуткое лицо и пожирающий ужас. Затем светлое лицо и нежность. Потом объятия и любовь. И разговор. Какой-то невероятно важный разговор. Вот ведь… Ничего толком не помню.
    А ещё я вспоминаю его. Мерзкое рыло, панический визг. Скорчился в углу подъезда, штаны, подонок, не успел натянуть. Сжался в комок, и сзади висят у него между ног… Какая же мерзость, до тошноты. И я бью его. Чую, как сокрушаются его кости, и привычно работаю кулаками. Держу эту мразь то одной рукой, то другой и бью, бью... А в ушах истошный крик девочки, перемежающийся отчаянным рыданием. Она ползёт вверх по ступеням, пытается натянуть разорванные колготки и непрерывно голосит. А ведь когда я поднимался по лестнице, кроме пыхтения и возни, ничего не слышал. Запугал, мразь… Я десантник, я умею бить. До этого случая умел и останавливаться…
    
    Врач всё грустнеет. Почка, говорит, та, что осталась, никуда негодная. Какая-то детская проблема. Пока две почки было, тянула помаленьку, а вот в одиночку не справляется. Знать, помирать пора. Ну, и слава Богу. Богу?..
    Врач удивлён. Говорит, что постарается всё устроить со священником, вроде бы в тюремной больнице это можно. А я уже знаю, чего хочу. Исповедоваться или как там его? Причаститься, что ли. Зачем мне это? Да не знаю. Наверное, потому что крещёный. И ещё спросить хочу. Вот, прожил я свою жизнь достойно. Служил своей родине и своим близким. Воевал, делал добрые дела. А потом единожды оступился и теперь за это умираю. И что-то внутри меня говорит, что всё нормально. Вот эта вот вопиющая несправедливость судьбы мне кажется совершенно естественной. Я ведь действительно совершил преступление – я убил человека. Пусть последнюю мразь, но убил. Какое же жуткое слово – «убил». На войне вроде как не убиваешь. Там подавляешь сопротивление, устраняешь противника, всё, что угодно, но не убиваешь. Хотя… Убить –
    это конец, черта, после которой ты больше не тот, кем хотел бы стать. И кем уже никогда не станешь. В общем, убийца – это и самоубийца одновременно. Невозможно забрать чью-то жизнь, а свою при этом сберечь. Запутано всё…
    
    И с Богом всё тоже запутано. У Него своя правда. Нам не понять… Пришёл, научил и помер страшной смертью. И теперь мы спасены. Искупил, типа… И у священника я хочу спросить. А со мной-то как? Что, мне теперь гореть в аду вечность? Как же так? За меня ведь Христос распялся… Зачем меня губить-то? Тем более, не хотел я эту мразь убивать, прямо затмение на меня нашло. Такое дело даже в земном суде как смягчающее обстоятельство зачлось. А на Небе?
    
    Священник до такой степени настоящий, что у меня в носу щиплет. Такое лицо кроткое, такие глаза добрые, такой голос певучий. Сидит, ручками рясу теребит, крест на груди всё потрагивает. И слушает, слушает… Иной раз всплакнёт. Потом, когда я закончил, начинает говорить. О покаянии, о любви, о великом Божьем замысле на всех и на каждого. О том, что всё, на нас возложенное, – нам во спасение. Что он не знает как, но Господь спасёт меня. Что главное – это искренне покаяться в грехах. Искупить, мол, –
    это дело пятое, а главное – чистое раскаянное сердце. А я не знаю, как можно очистить своё сердце… Я, бывший солдат, теперешний урка… Я каюсь. По-настоящему… Ну, откуда это во мне взялось? Наверное, после того сна, где меня кто-то обнимал. Значит, не в детстве мне этот сон снился, а сейчас, пока я тут валялся в коме. Только мне одного покаяния мало. Мне бы искупить. Я смотрю смерти в глаза далеко не впервые. Но теперь мне по-настоящему страшно. Потому что я чую, что не просто гибну, а душа моя погибает… Представляю, как Он был распят за Добро и за Правду, а я-то за ради этого убил. Я ничего не понимаю, так что зря всё это… Так священнику и говорю: «Всё зря». Он спорит…
    
    Я причастился. Ничего не произошло почти, а вроде всё теперь иначе. Воздух стал чуть иным. И тишина в палате теперь другая. И во мне всё как-то иначе. Так тускло болит тело. Так покойно мерцает бытие. Такие мысли теперь… В ушах всё ещё звучит древний язык церкви, льётся священницкой молитвой. Он давно ушёл, а я всё ещё эти слова слышу. Ах, какие слова… «Сердце чисто»… «Созижди»… Да уж, «созижди»… Сам-то не умею. Ну, как же я жизнь прожил, не слыша этих таинственных и прекрасных слов, не произнося их…
    А я угасаю. Теперь мне это понятно. Всё вокруг окутывается тишиной, укрывается молчанием. Бытие претворяется в небытие. Я таю… Знать, неверно я жил. Недостаточно верно. Честь земную лишь соблюдал, а Небесную… Не думал даже о ней. И теперь выходит так, что напрасно всё… Всё прожито зря. Все дела мои – прах и смерть. Больше ничего я не сотворил, вошь казарменная… Ничего после себя не оставил, только смерть. Вон молитвы эти, Бог его знает, когда и кто их придумал. Небось, тыщу лет тому назад, может, и побольше. А эти слова до сих пор с нами. Вот это я понимаю, люди жизнь прожили. Теперь в раю, небось. А я... И вот теперь-то понятно, почему мне кажется нормальным всё, что со мной приключилось. Даже если меня простить, то как же меня в рай пустить? С руками-то по локоть в крови… Представляю себе тех самых, кто молитвы придумал. Бородатые все такие, глаза добрые, с морщинками в уголках обязательно… Ходят, улыбаются, учёные разговоры водят… И я такой, с калашом, в бронике… Нету мне там места.
    Бог находит таких, как я. Или создаёт? Ведь должен кто-то укорачивать всякую мерзость. Ну, и ладно тогда. Он Бог, Его воля. Я приказы таких ублюдков выполнял, а тут Бог… Вообще, это мне даже гордо… Я ведь туповат… солдафон. С меня для Неба и рая, как с мышонка на котлету – взять нечего. А так – послужил. Добру и правде. Это важно. За ради этого и помирать не страшно. Почти… Ничего, в ад унесу с собой хоть котомку грязи с Божьего мира, всё почище станет. Откуда во мне такая набожность? Тот сон, наверное? Понял! Да ведь это ж ангел был! Лицо с голубыми глазами. Точно! Тогда, получается, те объятия – это ведь… Я вспомнил, куда меня водил ангел, точнее, к Кому. И о чём мы говорили, тоже вспомнил…
    
    Священник прибежал. Чего-то кричит, тормошит меня. Какие веки тяжёлые. Что? Не слышу, батюшка. Ничего не слышу, оставь меня. Мне ад не страшен теперь. Там, в пекле, в лапах нечести, я буду помнить о том, как нежный ангел вёл меня за руку ко Христу. И я слышал: «Всякое жало притупится о имени Моем». Ещё чего-то говорил… Мысли путаются. Я таю…
    Священник не видит, а за его спиной стоит ангел. Тот самый. Протягивает руку прямо через батюшку и касается моего лба. Слух возвращается.
    – … не зря, милый! Не зря!!! Не напрасно всё. На тебя возложил Господь бремя это неслучайно. Я узнал всё. Иеромонах Тихон наш… Его ты сотворил. У него этот маньяк убил жену и дочь. И он ходил, искал прикончить этого изувера. И не нашёл, потому что ты этого бесноватого порешил. А если бы нашёл и убил, то не стал бы монахом, и не стал бы священником, а так не нашёл и удалился в обитель и постриг принял. Всё промыслительно, и всё не зря. Слышишь меня, Ванечка?! Ты подал миру монаха! Услышь, пожалуйста…
    Священник так отчаянно вопиет, что ангел склоняется к нему и шепчет прямо в ухо: «Слышит». Священник замирает и озирается. Затем лицо его светлеет. Он крестится, наклоняется ко мне, целует в лоб и осеняет крёстным знамением. Складывает руки на животе, смотрит мгновение и уходит.
    Ангел протягивает мне руку и говорит: «Теперь пойдём». И я парю вслед за ним.
    
    Я в сияющих доспехах. Мои уста запечатаны, отныне я нем. Это часть моего приговора о помиловании. Мы летим в мир, я вновь на службе. Теперь я ангел и мне вручена душа – какая-то девочка. Сейчас свершается крещение в Покровском храме. Мы влетаем в церковь, там полно других наших – ангелов, поют. Нас встречают
    приветственными взмахами рук. Люди стоят себе, шу-шукаются, улыбаются. Ничего не видят. С алтаря сияние – Богородица. Вглядываюсь в лицо своей девочки. Господь милосердный, да это же она! Та самая – из подъезда. Священник вопрошает: «Отрицаешься ли сатаны и служения ему?» Нежный, взволнованный голосок: «Отрекаюсь». Богородица с алтаря кивает мне с нежной и ласковой улыбкой. Я достаю из ножен огненный меч и заношу его над девочкой обеими руками. Из неё с визгом во все стороны бросаются падшие. Елизавета… Так её нарекли.
    Крещена… Все наши теперь оставляют нас. Остались только люди в храме, я и святая царица. Ну, как же, в её честь нарекли, теперь это и её чадо. А вот первая молитва Лизоньки. Я вслушиваюсь в её душу. Чувствую, слёзы в глазах встали. Нежная царица ласково треплет меня по щеке и тоже плачет. Первая молитва новокрещёной Лизоньки... Она просит меня о том, чтобы я простил, сохранил и спас... меня.
    


    

    

Жанр: Рассказ
Тематика: Религиозное, Психологическое, Мистическое


предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

12.04.2012 10:43:53    Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
Великолепие печали и беспощадности.. Спасибо за мудрость.
     
 

13.04.2012 09:29:17    Станислав Новиков Отправить личное сообщение    
Благодарю Вас.Очень сердечно благодарю.
       

12.04.2012 10:49:24    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    
Пока не получается перейти от РЕАЛЬНОСТИ присутствия к литературе...
Есть вопросы, но лично чуть позже, надо домыслить..
Пока- замечательно! И сильно БЬЕТ!
     
 

13.04.2012 09:44:53    Станислав Новиков Отправить личное сообщение    
Спасибо,Анна.А скажите, сильное "биение" не является запредельным?Хорошо ли воспринимается,гармонично ли?А то я натура очень уж эмоциональная,всегда стараюсь эмоцию держать на поводке, и всякий раз не уверен,что удалось.С другой стороны,всякое избыточное "иссушение",инвалидизирует текст.Для меня лично очень сложно поймать этот баланс.Как на Ваш взгляд,в данном тексте,приемлемо ли получилось?
Комментарий изменён: Станислав Новиков - 13 апреля 2012 г. в 09:45:52
       

14.04.2012 16:04:14    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    
Не запредельно.Сила именно в том, что как бы присутствуешь и словно сам мучаешься и мечешься. Два три момента в конце текста меня напрягли обыденностью (там несколько предложений всего выбиваются из общего). Но сейчас я по делам на Кубани и не хотелось бы впопыхах... Разберусь,напишу...
     
 


Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru