Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Александр Балтин

Лица городов

    КОНЦЕРТ В ДОМСКОМ СОБОРЕ
    Темноватая Рига, мерцавшая узлами небольших площадей,
    Чья мощёная поверхность вызывала средневековые ассоциации; Рига, стремящаяся вверх шпилями соборов, доступных птицам, но пугающих взгляд ребёнка; Рига, чудно закругляющаяся органным концертом в Домском.
    Готический тяжёлый полумрак, картины в нишах, чьи религиозные сюжеты пугают ребёнка (всё-таки СССР – давящая корона атеизма), скамьи, уходящие в волны таинственной полутьмы. Высокий – его почти и не видно – наверно, великолепно украшенный орган. Рассаживаются слушатели.
    Медленная густота созвучий! Одна, стержневая тема, вокруг которой властно, мерно, плавно разворачивается неспешное действо звуков. И – будто пропадают стены, и своды теряют каменную власть; и только – выше, выше – доплеснуть до самого неба…Текут, переливаются звуковолны.
    Кажется, органист выходил на поклон; но это обязательно-заурядное действие не нарушало гармонии, подаренной органом.
    
    АНАПСКИЕ ОСКОЛКИ
    1
    Анапа детства, встающая перед глазами вновь и вновь.
    Уже ночной отъезд с размещением в купе, с разбором постели, с покачивающейся в отполированных тьмою стёклах, пёстрой в огнях Москвой, отдавал счастьем.
    В Анапе селились в частном доме, на участке была беседка, а сад и огород переливались, текли разнообразием цвета, восславляя могущество спектра. Этот утренний воздух! Прохлада, за которой чувствуется напор грядущей жары. Пляж утром пустынен, и крабы смело идут береговою кромкой, где колечки пены оставляют загадочные письмена. А потом – резкий, солёный раскол воды, букеты лучей, йодистый привкус моря, и – морские коньки, проплывающие стайками, вёрткие рыбы-иглы – вся эта манящая, непонятная подводная живность.
    В полдень, спасаясь от жары, обедали в уютной столовой, и молочный суп играл нежным опаловым свеченьем.
    Затем, уже вечером – масса вод, недостижимость горизонта, шёпоты волн.
    Зачем нужна эта живопись детства?
    Да и нужна ли?
    
    2
    -Ну и где ж они – твои летучие мыши?
    Темнота анапской ночи – лёгкая. Не способная испугать. Деревья…а какие деревья? Откуда знать подросткам, не слишком усердно учившим биологию. Вдалеке – спокойное море, вздыхающее тишиной, соединённое с бесконечной аркой неба.
    -Надо потрясти дерево.
    Подростки трясут корявые стволы, ожидая, что мыши посыпятся, как груши. Ничего подобного.
    Под ногами жёсткая, выгоревшая на полуденном солнце трава.
    Мерцание звезд.
    
    ОТ МОСКВЫ ДО КАЛУГИ
    От Москвы до Калуги – целое ожерелье городов – Нара, Обнинск, Малоярославец.
    Какие они?
    Сколько ни ездил, никогда не приходило в голову – вдруг, резко поднявшись, выйти из вагона, наугад, без чёткой цели, прогуляться по незнакомым улочкам, зайти в храм, пообедать в кафе…
    В определённом смысле сила воображения превосходит реальность, и уж во всяком случае компенсирует её недостатки.
    Проезжая Нару, всегда любовался собором – желтоватым, крепким, старинным, надеюсь; и, не смотря на свою массивность – будто парящим над городом, осеняющим его зыбким, синеватым, духовным светом…
    
    ВЫЗУ
    Эстонское местечко Вызу – рыбацкая деревня, и аккуратные, бело-красные – мороженое с клубникой! – дачки.
    Синий-синий залив, лесная стена с острыми вырезами верхушек на другой стороне; отраженья деревьев в воде напоминает летучих мышей, висящих вниз головами.
    Мол, обородатевший зелёно-синими, мягкими водорослями.
    Гуляя, набрёл на строгую чёрную церковь; кладбище возле неё напоминало обширное, чрезвычайно аккуратное помещение для хранения бытовых принадлежностей.
    Приземистые, широкоплечие памятники, линейно-ровные дорожки, а у входа – два чёрных ангела, вечно склонённых, вечно плачущих…
    
    КАДРИОРГ
    Красный гравий сухо хрустел под ногами, а рыжие беличьи хвосты мелькали среди обильной зелени. Вороний грай рвал воздух, как бумагу.
    Чёрный, гладкий, мерцающий антрацитом пруд, и толстые ленивые карпы поднимаются прямо к поверхности из холодных, уютных, илистых глубин.
    В павильоне была выставка венецианского художника 16 века. Маски карнавала мелькали пестро, не оживая, однако. Таинственно звучала музыка.
    Потом путь лежал к чёрному ангелу над заливом – и высоко поднятый крест наслаивался на панораму далёкого порта, а залив синел…несколько сурово, впрочем.
    
    КАЛЯЗИНСКАЯ КОЛОКОЛЬНЯ
    Калязинская колокольня – метафизический упрёк осуетившемуся человечеству; гневный суставчатый перст, упёршийся в небо.
    Белый пароход, проплывающий мимо.
    Кто-то (вероятно, ребёнок) глядя на затопленную колокольню, думает о рыбах, свободно плывущих, почти летящих меж водных, сквозных, синеющих пролётов…
    Пена желто белеет, и мелькают в ней буроватые комья – неприятным цветом своим отвечая тёмным потёкам и трещинам на некогда кипенной колокольне…
    
    ОТКРЫТКИ С ВИДАМИ ГОРОДОВ
    Пёстрые открытки с видами разных городов.
    Вода Венеции кажется зеленоватой и стекловидной, а мускулатура зданий, обнажённая облетающей штукатуркой, наводит на мысли о средневековье.
    Овальная площадь Луки ласково мерцает тому, кто никогда не был в Тоскане.
    Красный двухэтажный автобус на фоне зданий, плотно покрытых разнообразной рекламой.
    Черепичное Велико-Тырново – будто театральная декорация для пышной постановки, которая никогда не состоится.
    Белые валуны перед входом в Дублинский парк…
    Весь мир в одном конверте.
    
    
    КРОХОТНЫЙ ОДЕССКИЙ МЕМУАР
    Петлистые, лениво-тигровые тени Дерибасовской.
    Дюк – а будто бы Юлий Цезарь: лицо безвыразительно, слишком общо.
    Потрясающая лестница, суставчатая мощь, и толстое, пышное море, надёжно хранящее тайны.
    А в музее – стенды с монетами, под массивным стеклом – различные кругляши: блёсткие точки истории…
    
    ВЛАДИВОСТОК ГЛАЗАМИ ЧУЖАКА
    Трамвайчик, покачиваясь, обогнул бульвар, не замечая голых жёстких ветвей, игнорируя надсадный вороний грай.
    Площадь адмирала Фокина поразила сквозным безлюдьем, одиночеством, недоброжелательностью метафизического взгляда в тебя, чужака.
    Пристань низко пригибалась к воде, и некто с поэтической душой силился рассмотреть Японию, якобы мерцающую в перламутровой дымке.
    Где-то сопки, густо поросшие всем, чем хочешь…
    Бухта Золотой Рог…
    
    ПЛАВАНИЕ
    Плавание по Северным озёрам, по мощным рекам, чья масса вод и сама уже эпопея.
    Отправление из Москвы,
    И белый теплоход казался важным, как памятник самому себе, а бравурная музыка, сопровождавшая отплытие, звучала чрезмерно бодро.
    Озёра, бескрайние, как моря; и розоватый закатный свет восточной тканью покрывающий их.
    Тёмный тесноватый Углич – будто изъятый из прошлого, мало изменившийся, с ветхими, старыми домишками, где тёплый быт неизменен, как жизнь и смерть.
    В Ленинград прибыли ночью – и терпкий белый световой раствор вливал в память величественные силуэты дворцов и улиц.
    Утром подходили к Валааму, одетому ризой тумана; подходили под звучание симфонического Чайковского, и было жутковато-таинственно.
    Кижи, тёмная вязь источенного искусно дерева, горницы. Светёлки, неоживающая старина.
    И вновь великие реки, с лесистыми берегами, и памяти нет конца…
    
    СОВЕТСКИЙ ЗАГОРСК
    Пёстрые, разные, резкие мазки Загорска – Загорска, потому, что Советская империя ещё сильна, и другое названье не мыслится.
    Ворота, пропускающие в монастырь; арка, условность фресок, их текучее многоцветье.
    Служба в одной из церквей, всё мерцает, густо плывёт, басы тяжелы; поражает наличие стульев – откидных, как в кинотеатре по периметру стен. Калеки, старухи, всё жарко, страшно…
    Потом ходили по территории монастыря, открытой для обозрения, и я, десятилетний, едва ли думал вере, едва ли нуждался в ней.
    Или?..
    
    В ЛУЦКЕ
    Двуглавый протестантский собор – высокий. Тёмный, строгий.
    Белый, кипенно-чистый первый снег немного смягчает картину, пушисто, с нежностью трогая могучие плечи собора.
    Улица, выводящая к нему, сплошь состоит из частных домиков – ветхих достаточно, с покосившимися заборами и небольшими участками.
    Следы на снегу пишут затейливые тексты человеческих судеб…
    
    ВОКРУГ КАЛУГИ
    Города вокруг Калуги…Мёд сладко льющихся слов, приторная прелесть Медыни; ломкий, хрустко-резкий камыш Перемышля, и вдруг – какие-то Износки – измождение, усталость…Маленькие, однообразные города, пронизанные единым током густой. Тёплой жизни…
    
    ОТКРЫТКА ИЗ ГОРОДА КАНЕВ
    Канев. Никогда не бывал. Вот разглядываю открытку – гладко-лаково блестящую, присланную из редакции журнала, который напечатал мои стихи.
    Парк, заснеженный, зачехлённый снегами уютно; и тяжёлые лапы елей темнотой ответствуют белому фонарному свету.
    Памятник кому-то – чёрный взмыв постамента, фигура кажется заострённой – она дана на фоне белеющего дома и тех же елей; и снег, снег…
    Рождественская открытка из незнакомого далёкого города волнует таинственно…
    
    ЛЬВОВСКОЕ КЛАДБИЩЕ
    Резной камень надгробий львовского кладбища. Снег на дорожках, снег на крыльях ангелов, снег на торцах плит; красивые, тянущиеся к небу обелиски напоминают застывший
    крик; а город рядом полон своей, разнообразной, пёстрой, буйной жизнью.
    
    ВЕЛИКОУСТЮЖСКОЕ
    Сказочный, зимний Великий Устюг – белое в белом, кристаллы кристаллов, хрустали льда на ветвях, и, как венец света – белый-белый храм во имя святого Прокопия.
    Белая тайна духа.
    
    МИАСС
    Маленький городок Урала, прочно хранящий уют и тепло в пряничных своих домишках.
    Пепельные горы, чьи вершинные вырезы причудливы, как звёздные узоры в хорошую ночь.
    Салатовые, малахитовые, карминные закаты, богатство оттенков, сказочность их переливов, и – жизнь внизу – ради хлеба, не ради сказки, увы…
    
    ЗВОНЫ ЗВЕНИГОРОДА
    Звенигород, звоны снега, густо плывущий в воздухе колокольный звон (или – он только кажется? Ибо союзен с именем года…)
    В ранних зимних сумерках дома таинственны, как детские фантазии; а жёлтое масло окошек богато, как подлинное золото.
    Снежная синь дорог, и прозрачный небесный воздух.
    Звоны Звенигорода.
    Чёрные руки деревьев, протянутые к небу.
    
    ПРОТВИНО
    Изрезанный сумерками тихий, маленький город. Взблески витрин, и асфальт в проплешинах снега.
    Протвино. Или же это село?
    Блочные, балконные, однообразные коробки, кое-где зажелтевшие уже огни; и речка Протва, незамёрзшая ныне, тёплой зимой, давшая названье городу…
    Или селу?..
    Так и представляются – избы, гремят противни, и в чревах печей вызревают золотистые, сытные, сочные пироги…
    И тем не менее – город, город…
    
    ПО ПОВОДУ НИЦЦЫ
    Город гор – серые, поросшие зеленью, пепельно-серьёзные громоздятся они, будто защищая праздничные, жёлтые, красные, смугло-терракотовые дома, чей уют не вызывает сомнений.
    Город вилл. Город сдержанной роскоши и водных бликов.
    Тугое натяженье воды ласкает борта яхт, подчёркивая зыбкость, когда не иллюзорность всякой яви…
    
    КАДР: РОВИНЬ
    Когда глядеть от бухты, радостно лучащейся синевой – весь город детскими кубиками пёстрых домов тянется вверх к могучему кафедральному собору, в полумраке которого скрыт незримый, мистический лес; а город – туристический, праздничный, в изломах переулках, с витыми решётками балконов, где пёстрые цветы глядятся суммами детских мечтаний…
    
    РОМОДАНОВО
    Дачная страна – густо-зелёная, с кривоватыми штакетинами заборов, с узкими проходами между участками, домики на которых в чём-то похожи друг на друга, и вместе с этим весьма индивидуальны. Купы яблонь едва ли страдают от вторжения груш, а малинники порою служат разделительной чертой, своеобразной беззаборной границей. Шатры крыжовника и смородины; парники, огромные как киты; и флюгера, вырезанные из жести, укреплённые кое-где на крышах, дробно отвечают ветру – если вдруг налетит.
    Марево, зной зрелого августа, шашлычный дым, гитарные переборы, обрывки фраз. На том участке установлен бильярд, и сосед, заглянувший в гости, щёлкает шарами, играя с хозяином. Лает лохматый пёс; из подпола остаётся пыльная ёмкость. Сочный, избыточный мир; густота эмоций, и летняя, приятная истома…
    В старой даче склад ненужных вещей – ходики давно не работают, на полках книги вперемешку с какими-то коробками; и полумрак таинственен, как детские грёзы.
    А зимой тут одиноко – сине-чёрно-белая гамма, дома заколочены и оттого кажутся они грустными. Всё ждёт весны.
    Жёсткие надписи ветвей на бумаге неба.
    
    ТУЛЬСКОЕ
    Попытка восстановить прошлое равносильна стремлению войти в снящийся лес – ирреальность его мерцанья тотчас ускользает из круга дневной памяти.
    Поездка в Тулу тридцати (если не больше) летней давности.
    Помню серую пыльную стену, всё длящуюся и длящуюся – и нет ей конца, и детский взор стремится зафиксировать чёрную птицу, усевшуюся на макушке стены.
    Что это за стена? Может быть, Тульский Кремль?
    Но – ярко, выпукло, вспышками разнообразных деталей – вспоминается музей оружие: крохотные дамские пистолеты, и массивные, туго блестящие кухенрейторы; странные формы современного спортивного оружия – будто представители фантастической фауны; маленькие, злобные «бульдоги»…
    Снящийся лес памяти – зачем ты не отпускаешь меня?


    

    

Жанр: Очерк, заметка


предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru