Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Сергей Тимшин (Мартовский) - Фрагменты повести «Каракалпакский Клондайк». Первая охота, или Злоключения Туся
Сергей Тимшин (Мартовский)

Фрагменты повести «Каракалпакский Клондайк». Первая охота, или Злоключения Туся

    (Глава в сокращении)
    
    
    2. На Аму-Дарье
    
    Даже в прозрачном феврале безлистые дебри тугаёв просматриваются трудно. Стеной стоят голодраные прошлогодние камыши и сухие, отжившие, но цепкие костяки высокого кудреватого бурьяна. Хрустит под ногами слегка примороженный слой прошлогоднего мелкотравья, летом - не выжженного солнцем, осенью - не выеденного животными. Колючие, корявые ветки кустарника – как раз на уровне головы. Береги глаза, путник!
    Лёня ловко уклоняется от поджидающих крючьев. Шагается ему легко и бодро, сил в упругих мышцах полно. Двустволка приятно тяжелит плечо, в груди и в мыслях – предвкушение предстоящей удачи, знакомое, сладко-трепетное.
    Рядом бугрится тракторная дорога, ведущая к реке. Тусь переходит на неё.
    «Выйду сначала на Аму, там утка должна быть. Ведь зимует она здесь, где же ещё! На какой юг ей отсюда, с юга, улетать?».
    По открытому пути идти быстрее и легче. Весело попискивают заброды, задевая резиновыми боками друг о друга, скор свободный шаг.
    Река является неожиданно. Как-то сразу грунтовка взобралась на пригорок и покатилась с него накатано к дальней воде внизу. Расступились заросли, остались на возвышающемся берегу колоть и рвать цепкими колючками игривый в пойменном просторе ветер.
     «Так вот, значит, где ты протекаешь, ненаглядная. Не так-то далече от нас», - улыбается встрече Лёня.
    Пойма реки широка и пустынна. Твёрдый слой беловатого песка на месте высохшего русла хрустко лопается под жёсткими протекторами сапог. Противоположный берег означен частоколом вылинявшей осоки и камышей. А посредине пересохшей поймы блестит на робком солнышке узкая серпантинная лента воды…
     «Аму-Дарья!.. И десяти метров в ширине нет. Перешагнуть можно!»…
    Кое-где речка-ручей раздваивается, отекая образованные в русле островки суши. Потом, спохватившись (а вдруг, маловодная, навсегда разделится-раздробится на ручейки-лужицы, да с тем и изойдёт на нет?), река сливается и, извиваясь, торопливо убегает вдаль.
     «Неужели и весной русло не заполнится полностью? Снегов-то здесь - нетушки…», - беспокоится Тусь, думая о подступающем промысловом сезоне.
    
    Долго рассматривать воды Аму-Дарьи не стал. Вернулся к обрывистому берегу, пошёл низом, вдоль него.
    На песке чёткими отпечатками подков встретились вмятины лошадиных копыт, рядом - коровьи следы, и с ними, параллельно, - едва заметные, собачьи, с царапинами когтей на затвердевшей песчаной корочке. Тусь остановился, присмотрелся под ноги, вкруг себя, и чуть в сторонке заметил ещё одни – незнакомые, парные углубления-клинышки.
    «Если это не след кабана, то домашней козы или барана - точ-но. Здесь либо егерь делал объезд своих владений, либо пастух гнал отбившийся скот, но не теперь - раньше, когда ещё не затвердел пойменный настил».
    Проведя охотоведческий анализ отпечатков, тронулся дальше.
    Впереди открылся извив реки, к которому спускалась вторая тракторная колея. На этом плоском, открытом участке люди устроили удобный для подъезда забор воды. Причём набирали её недавно: спуск к реке ещё не просох от расплёсканных вёдер. Чуть выше заборного бережка в реке что-то чернело. Лёня сделал несколько шагов к непонятному предмету и остановился. В реке торчал тёмношерстный бок дохлого вздутого телка. Бок зиял пробоиной. Из бледного, тухлого, вымытого течением мёртвого мяса выпирали белые, отполированные течением рёбра. Туша почти вся была скрыта водой и потому не зловонила. Кроме дырявой бочины животного над поверхностью, как сучья коряги, качалась часть его рогатой головы.
     «Давно, видимо, телок колыхается, и ничего ведь, людишки видят и не брезгуют - черпают воду прямо из течения, с тухлятиной…».
    Но здесь исследовательские мысли первопроходца внезапно прервались. За спиной его произошло шумное движение. Хлопанье сильных крыльев обдало правую часть лица тугими струями воздуха. Тусь даже присел от неожиданности.
    Пара завиднейших крупных серых уток стремительно сорвалась с насиженного места и - быстро-быстро - стала удаляться в низком полёте по пойменному коридору.
    Как замолотилось сердце Лёнчика! Руки сами сорвали с плеча ружьё. Но куда там! И курка не успел взвести - умчались уточки! А грудь так и зашлась ходуном, и в ушах застучало: бух-бах, бах-бух!
     «Прошляпил дичь, созерцатель! На реку пришёл, а ружья не снял с плеча сразу. Даже патроны картечные не сменил на дробь!»...
     Тусь быстро перезарядил стволы, и крадучись двинулся в на-правлении улетевших пернатых.
     «Может, сядут ещё? Непременно должны сесть…».
    Но уток, как назло, в пойме уже не встретилось – и через час ходьбы, и через два… Будто вымерла река, будто та парочка была одна-единственная на весь Амударьинский бассейн!
    Ни усталости, ни голода, ни жажды Тусь пока не чувствовал. Он всё ещё горел азартом добытчика. А погода стала не ко времени и месту портиться. Одноглазое солнце, как куриное око, подёрнулось беловатой плёнкой перистых облаков, на реке поднялся ветер, сифонящий в пойме, точно в сквозном тоннеле.
     «Ладно-ладно, раз здесь не подфартило - пойдём в тугаи, на крупняк. Только опять надо перезарядиться - на картечь и пулю».
    
    3. В тугаях
    
    И снова чутко, зорко, осторожно, с ружьём наперевес, похожий на Зверобоя - друга индейцев из серии приключенческих кино-фильмов с великолепным Гойко Митичем - пробирался он по тугаям, оставляя реку за спиной и контролируя, как ему казалось, своё местонахождение. Но безлистые заросли, сговорившись с безводной речкой, тоже не кишели дичью. Одни сороки да вороны хозяйничали: перелетали не пугливо с дерева на дерево, с куста на куст; прыгали по земле, поглядывая на путника и деловито долбя клювами густо разляпанные высохшие коровьи лепёшки. Эка невидаль – охотник!
     Обманули прерии! Обитание человека в этой глухомани об-личали не только отработки пищеварения прирученных, явно домашних животных, но и пустые бутылки, консервные банки, бумажные обрывки и прочий сор цивилизации.
     «Вот тебе и затерянный край. Да здесь мусора не меньше, чем в Нукусе!» - неприятно поражался «друг индейцев» загаженной оазисной флоре.
    В безветрии, среди обступающего сухого травостоя и костля-вой, но плотной по древесности и препятствиям чаще, Лёне в капустных слоях одежд стало жарко. Выйдя на очередной тракторный тракт («Всё изъездили, механизаторы хреновы, какая ещё дичь здесь может водиться?!»), он остановился, чтобы снять верхний свитер. Ружьё положил на пустой рюкзак, через голову начал стягивать лишнюю одёжку. И в эти секунды сквозь шерстяную вязку, как в замедленных кадрах киноплёнки, увидел, что впереди - в пяти-то метрах всего! – бесшумно, мягко, на высоких полусогнутых лапах, дорогу перекатывает неторопливый заяц серо-сизоватого окраса.
     «Ах, едрит же твою в корень»!
    Лёнчик судорожно стал срывать с себя кольчужный свитер, путаясь в нём от спешки. Но, освободив голову, последнее, что ус-пел заметить, были прижатые уши серо-сизого и куцый его смешной хвостишко. И всё. Видение исчезло. А нерасторопный Тусь остался бестолково стоять с ружьём в руках возле сброшенной шерстяной сбруи и пустого рюкзака на пустой дороге.
    Отчаянная досада пронзила сознание. Лёня по инерции бросился в кусты, растворившие вальяжного зайца, зная наперёд, что делает напрасный рывок. Щёку тут же больно расцарапали колючки когтистых веток, и этим отчасти сбили запоздалый пыл.
    Подраненный охотник, чертыхаясь, возвратился к брошенным вещам, сел, раздражённый очередной неудачей, прямо ватниками на дорогу. Достав из кармана экономно забычкованную сигарету, закурил. Вытер ладонью кровь со щеки, зло сплюнул в колею.
    «Вот непруха, так непруха!»…
    Небо над ним заслоилось облачностью. Лёгкий прохладный ветерок привычно порхал по тугаям от дерева к дереву, от куста к кусту. Хорошо вдруг стало сидеть так Лёне – одному, свободному от всякой ерундовой болтавни соплеменников-кубанцов. Ещё бы тушку упитанного подстреляного зайца лицезреть у ног... Табачный дым вкусно успокаивал, но драгоценный «бычок» всё убывал и убывал, осыпаясь никчёмным пеплом. И тогда поверженное упрямство стало возвращаться к Тусю, ускоряясь и нарастая свистом не попавшего в цель бумеранга.
     «Ладно. Докуриваем – и вперёд. Есть дичь здесь, есть! А раз есть, - значит, будет и добыча. Вот только бы не профукать с этих минут ни одной возможности!».
    Он крепко сжал цевьё.
     «Итак: в правом стволе – пуля, в левом – картечь. Не попу-тать»!
    С этими мыслями Лёня резко поднялся, засунул свитер в рюкзак, основательно натянул его лямки на облегчённые плечи.
     «Да мы, хлопцы, здесь ещё и кабана завалим!» - подстегнул он себя и ринулся с дороги в чащобу, переполненную - всенепременно! - голенастыми сизыми зайцами и громадными мясными кабана-ми. Новая волна азарта и второе дыхание подхватили Зверобоя на гребень эйфорийной целеустремлённости и понесли в вечереющую неизвестность...
    
    А в вагончиках хлопцы поглядывали на часы.
    - Что-то долго нет Тусика, – вымолвил Игорь, изучая в окне отдалённую массу мёртвых тугаёв. - Дело к вечеру пошло. Жрать уже хочется.
    - Вот-вот, - поддакнул Лёша. - Пора пакеты варить. С Туся дождёшься дичи.
    Алексей подошёл к картонной коробке из-под давно съеден-ных макарон, где хранился весь скудный бригадный провиант. Со-стоял он после изъятия Тусем последних двух луковиц исключительно из постных НЗ-супчиков («У вас лук сушёный в составе па-кета есть!» - мотивировал, выгребая живые корнеплоды из сокровищницы, уходящий в джунгли бригадир), порылся в ней.
    – И что же тут у нас осталось? – Журавль наугад достал пакетик и голосом диктора центрального телевидения стал читать надпись на нём, со значением растягивая слова.
    - Суп вер-ми-шелевый, с зе-ленью. Со-став: лу-чок, петру-шечка, укроп-чик, пер-чик, соль, жир говяжий… Во, пацаны, - с жи-ром! – указательный палец его значимо устремился к закопчёному потолку. - Пища богов! Ну, чё, варим или как?
    - Вари, - равнодушно обронил Илюха. На его небритом лице, слегка покрытом оспинками и не слегка - угрями, блуждала задумчивость. - Лишь бы до темноты пришёл, – продолжил Илья вслух свои думы о Тусе. - Ночью тут – гибель. А у него - ни жратвы, ни фонарика. И местности не знает…
    Отсутствие Туся незримо висело в воздухе и физически давило на каждого.
    - Нечего паниковать! – намеренно громко перебил я правомерные рассуждения Ильи. - Лёнька Тусь – парень бывалый, придёт и по темноте. А не придёт – не пропадёт. Спички у него - есть, костёр на крайний случай - разведёт, дичь – зажарит с луком-солью. Да ему лучше нашего будет! Какая гибель может быть, а, Илюха?! Человек «вооружён и очень опасен!» - заключил я бравирующую речь названием популярного приключенческого кинофильма.
    Но беспокойство за товарища овладело мной не меньше, чем Ильёй.
    
    А товарищ наш топал и топал – напролом, наугад - по тугаям, нескончаемым и раскисшим от дневного потепления. Он понял, что заблудился. Дичь сгинула напрочь, как перед всемирным потопом, учуянным только ею. Но теперь Лёня не жаждал дичи. Быстро вечерело, и нужно было до наступления непроглядных сумерек найти потерянную дорогу к своему объекту.
    Он уже изрядно подустал. Воды во фляжке не осталось ни ка-пли. Хлеб и лук были съедены до крошки и шелухи, сигареты и окурки выкурены до последней табачинки, снятой с губы. Она, последняя, дополненная к драгоценным остаткам табачного мусора, собранного в уголках пустой пачки, сгинула пороховинкой в травя-ной самокрутке. Только остаточная щепотка соли и пересыпалась в спичечном коробке.
     «Хоть бы к реке вернуться. К ней все пути ведут. Там можно и на свою дорогу выйти»…
    Но река осталась неизвестно в какой стороне. Мир завесила плотная, как толстый картон тишина, не пробиваемая ни сорочьим переполохом, ни треском валежника под ногами устало и тяжело идущего человека. Сапоги Лёни скользили, спотыкались о кочки и коренья, ружьё бесполезным весом занимало руку и всё свинцевело, свинцевело… И - никаких звуков, инородных природе, не доноси-лось до его ушей.
    Раньше в одно время он слышал стук далёкого трактора. Но тогда, желаемый ныне звук, был не нужен ему. Эх! Вновь бы услышать его заплутавшему промысловику!
     «Куда идти, в каком направлении? Как сориентироваться? По кабаньим тропам»?..
    Троп было много. По одной из них он и пробирался в неизвестность, тоскливо понимая, что даже если тропа ведёт к реке, а не от неё, то всё равно своей дороги он уже не найдёт: небо темнело с быстротой неотвратимого лунного затмения.
    И всё же, вопреки всем разочарованиям, после нескольких ча-сов скитаний случайная звериная тропа вывела его из дремучих лабиринтов! Впереди стало спасительно светлеть, кустарник поредел, и Лёнчик, потерявший всякую надежду выбраться из тугаёв, оказался на их черте - конечной или начальной - какая разница!..
     «Ура-а!.. – возликовало сознание.
    
    
    4. В степи
    
     Однако, радость, вспыхнувшая бенгальским огнём, скоропостижно отискрилась. Перед ним расстилалась плоская сумеречная степь, степь без конца и без края, степь на все сто восемьдесят обозримых градусов, степь до самого сиренево-фиолетового окоёма перевёрнутого вверх тормашками лимана неба! Глухо и пусто было инородцу под ним: ни линии электропередач, ни водоканальной дамбы, ни любой различимой ниточки дороги на голой равнине. А если где-то рядом и находилось всё это, то чернила заболоченной небесной заводи, густо пролившиеся вниз, уже полностью смазали их ориентиры.
     Ко всему противному, бесприютному положению Туся, стал побрызгивать мерзопакостный дождичек. Будто писающий мальчик-шалун посыпал путника с высоты остывшей в полёте мочой…
     «Дождь в конце февраля! Ну, спасибо, спасибо тебе, владыка небесный, вовремя же ты удружил!..».
     Лёня впал в задумчивость.
     «Идти в степь – что проку? Сейчас ничего не разглядишь, а при полной темноте и подавно. Оставаться в тугаях – ну, нет уж, только не в них! Как же быть?..».
     Он сидел на корточках, глядя в непреодолимость «прерий» с тоской бедуина, оставшегося без удравшего в ночь верблюда.
     «И, всё-таки, надо идти в степь, там хоть глаза не выколешь о кусты. А когда совсем стемнеет – авось, и огонёк засверкает. Степь – она на первый взгляд пустая. Чабанов и механизаторов в ней хватает, и в темноте, может, транспорт какой заслышится-засветится... Сидя же в зарослях - замёрзнешь. Да и костёр разжечь - одна морока будет, всю ночь придётся возиться с ним, хворост ломать»…
     Лёня тяжело встал и обречённо шагнул вперёд - в густеющий и липкий солоноватый кисель сумерек.
    
     Эх, и с каким же наслаждением он бы сейчас растянулся на своих жёстких нарах у горячей буржуйки!
     «Хлопцам там в эти минуты рай, который они, неблагодарные, даже не замечают. Сидят сыто - чего-то там сварганили, наелись-напились. На столе коптит керосинка. Илюха перед ней что-то мастерит или книжку читает. Молодняк – Игорь и Лёша - в нарды режется. Серёга Борисов на верхних нарах, отгородившись от всех марлей, всё пишет и пишет… Мемуарист… Или, может, Аким в гостях, и байки свои травит, развесившим лопухи ребяткам. Н-да… Теперь уже только завтра до дома доберусь… Стыдно будет пустым явиться... А пока, наверное, гадают пацаны: где пропал Тусик?»...
     Темно.
     Тьма тьмущая.
     Не видать ни зги!
     Осторожно ступает Лёня, и не оступается пока, рассуждает сам в себе, чтоб тоску свою от одиночества в пустом непроглядном мироздании отпугнуть.
     «Хорошо ещё, что земля ровная, как брусчатка на Красной площади. С закрытыми глазами идти можно – не споткнёшься. Редкие кочки – не в счёт. А плохо, что от дождя негде спрятаться»...
     Топает, как призрак, незрячий путник, а куда и к чему – неведомо. Глухо в ночной степи, первобытно, будто на необитаемом острове. Оттого и мысли у Лёни мрачные, беспросветные:
     «Черно, как у негра в жопе, или – нет, как в космическом пространстве... Да и то - в космосе светлей: там звёзд полным-полно. А здесь - ни огонька, ни звёздочки, ни живого звука. Лишь морось шелестит монотонная»...
    
     Сколько времени он протопал - удручённый, беспризорный - неизвестно. Но не один и не два часа: ночь заняла свои позиции обстоятельно, глубинно. Это и без наручных часов было видно, вернее, совсем не видно. Да и часов у него не было: «котлы» Туся – фирменные, командирские! - ещё в Минводах продали вместе с японским зонтиком Борисова. За аэропортовскую гостиницу и за жратву в привокзальной столовке надо было чем-то платить, а «НЗ» для Нукуса хранился у не по-возрасту прижимистого Лёши Журавлёва, и никакие уговоры не могли его раскошелить. Упёртым Журавлик раскрылся на чужбине...
     «Эх-ха! На последние копейки добирались в Азию, шабашники мудрёные»! – вздыхает Лёнчик.
    
     Так бы и продвигался он - ногами и лицом наощупь, – если бы не новое внезапное движение чего-то массивного, тяжёлого на пути слепца. Грузное, шарахнулось оно от него, как зазевавшаяся нечистая сила. Лёнька нервозно сорвал с плеча ружьё и, с перепуга, бабахнул прямо во враждебную засадную черноту - на слух и наугад - да сразу с двух курков. Так получилось: двустволку нёс на взводе ещё из тугаёв.
     От двойной отдачи челюсть чуть не свернуло прикладом. Дуплетный выстрел эхом понёсся по степи, и канул, проглоченный тьмой. Но Лёня не выронил верное оружие, лишь ухватился за лицо свободной рукой…
     «Что же это было? И - большое такое. Кабан? Овца? Или, может, корова? – Тусь растирал ладонью ушибленную скулу. – Не разберёшь, но – кто-то тучный, упругий, быстрый. Коровы и бараны так не бегают. А вот кабаны – вполне. А, может, Шайтан Акимовский водит меня?.. Да нет, сказки всё это про Шайтана. Хотя, сказка ложь, да в ней намёк…».
     Мандраж улетучился быстро. Казусный испуг был от неожиданности, а не от естественного страха пред коварной ночью.
     «Кого здесь бояться? Степь да степь кругом, путь далёк лежит… - Тусь горько усмехнулся, отметив, что непроизвольно подумал строкой русской народной песни. - Это меня пусть бояться. Я - с ружьём! А стволы, кстати, надо опять, зарядить».
     Перезарядил он их на ходу, вслепую. Тёплые гильзы засунул в карман сырых ватников. И только закинул лямку ружья на плечо, как ноги стали подниматься на земляное возвышение.
     «Ну, а это что за холм среди равнины ровныя?» - вторично песенным слогом подумал бродяга. Он нагнулся и стал ощупывать возвышенность ладонью.
     «Ага, вроде искусственная насыпь!».
     Лёня достал из запазухи спички - чиркнул, осветил.
     «Так и есть – насыпь и арычок. Вон водица блеснула внизу».
     Спичка погасла, и Тусь, необдуманно подавшись вперёд, заскользил по мокрому откосу.
     Скатившись по нему на заднице, как по снежной горке, он с шумом плюхнулся в арык.
     «Вот, бляха-муха, этого ещё не хватало!».
     Тусь сидел в неглубокой слякотно-густой луже и казнил себя:
     «Воды испить захотел! Пей теперь, хлопец, вволю, хоть сто порций!»...
     Но всё бы было сносно и терпимо: и липкая грязища на руках и губах, и скользкие мокрые ватники – дождь их прежде намочил, да вот оба сапога нагребли холодной мерзкой жижи по самые закатанные до колен голенища. А это было, как куски льда в трусы...
     Подобно лягушке, в раскорячку, скользя и цепляясь пальцами за грунт откоса, он с трудом выбрался из арыка, ещё более перемазавшись грязью. Но ружья рука не выпустила. А вот рюкзак каким-то образом слетел с плеч – в момент ли падения, в минуты ли подъёма - и остался там, в траншее арыка. Лёнька зло заматерился, но лезть в липкий омут, чтобы найти пустой бесполезный рюкзак, не стал.
     «Топать надо. Вдоль арыка топать. Куда-то он - да выведет», - решил он, вытирая ладони о не замаранные подмышки.
    
     Отныне Тусь был степным волком и, сквозь лишившую зрение непроглядность, чувствовал всё – ноздрями, задубелой кожей лица, стынущими пальцами рук, и даже ступнями ледяных ног в хлюпающих сапогах. Арык не мог тянуться бесконечно. Рядом с ним, по теории, находились рисовые чеки. Идти надо было вдоль них и только вдоль них. Вывести они должны были к дороге, она пролегала где-то близко, Лёня чуял это …
     И тут живой, уже знакомый звук коснулся чуткого слуха его. Но был это не тот, желанный, по разуму человека сотворённый звук, – тракторного ли двигателя, автомобильного ли мотора, – а был он, исходящим из голодной глотки степного хищника, теперь почти Лёниного собрата. И состоял нарастающий звук из многоголосья, из взвывания шакалов, рыщущих любую добычу в сквозном, гулком чреве ночи. И плотоядная стая их шла следом за ним - теплокровным человеком…
     Лёня остановился, стал всматриваться в темень. Там, вверху, вероятно, прорвало болотную тину облаков, потому что здесь, на равнине, он не сразу, но все же различил зеленоватые огоньки звериных глаз, отсвечивающихся в невидимых для него лунных проблесках.
     «Вон она – банда дохлятников! Ссади тащатся! Дробью их угостить, что ли, чтоб отвязались?».
     Он знал, что на живого человека шакалы не нападут. Но и эскортировать его, панихидно завывая демоническими голосами, будут до самого рассвета.
     «Если не спугнуть - не отвяжутся». - Лёня колебался. Он думал о патронах. - «Итак уже два ни на что, ни про что ухайдохал»…
     А шакалы наглели, добавляли причитаний, вою и громкости. Зелёно-жёлтые светлячки их глаз зловеще приближались, укрупнялись, всё теснее брали его в полукруг.
     «У-уу-у» - выли дохлоеды по-волчьи.
     «Тяув-тяув»,- подлаивали по-собачьи.
     «Яу-яу», - мяукали, как камышовые коты.
     Жутко станет любому человеку от такого сопровождения. И человек не выдержал.
     - Окружаете, сволочи, да? – прохрипел Тусь, потеряв самообладание. Он нервно направил незрячие стволы на ближайшие фосфорные двоеточия.
     - Ну, тогда, - держи, фашист, гранату! - И Лёнчик с остервенением засадил единичным выстрелом в потёмки.
     Огоньки тут же погасли - все разом. Показалось даже, что раздался визг и скулёж.
     - Вот так-то, шакальё поганое!
     Тусь прислушался. Ночь вымерла. Он смачно высморкался в темень, и добавил в неё:
     - А то поразвылись здесь, как у себя на родине…
     Удовлетворённый, Лёня закинул ружьё за спину и продолжил незрячий ход.
    
     Дождь постепенно иссяк, но поднялся ветер.
     Оттого ли что промок, или потому, что медленно пробирался в кромешной тьме и кровь не очень разогревала тело, или от ветра, влезающего под мокрую одежду ладонями окоченелой уличной проститутки, – Лёня стал мёрзнуть и дрожать. Но когда ноги ступили на что-то искусственно созданное, и стали скользить по сферической поверхности, он даже сквозь резину сапог определил: под ним - металл.
     Нагнувшись, скрюченными пальцами удостоверился: «Да, конечно, железо - покатое, возможно, труба водной перемычки»...
     Осторожно, как минёр, начал он продвигаться по металлу и доскользил до его края. Всё определилось верно: это была пустотелая труба, примерно с метровым диаметром, вполне достаточным, чтобы укрыть в себе сирого потрёпанного волка.
     Лёня с крайними предосторожностями соскользил с возвышенности вниз и забрался в окружность.
     В тесном цилиндре трубы – в этом, судьбой посланным ему укрытии, - было тихо и сухо и, как представилось пришельцу, тепло.
    «Здесь и перекантуюсь до утра, а там осмотрюсь, разберусь – что, где и куда?»,- подумал он, уютно свёртываясь в сфере, точно зародыш в материнской утробе.
    
     5. Возвращение блудного Туся
    
     На объекте Тусь не появился и утром следующего дня. Все были крайне встревожены. С вечера до полуночи шёл дождь, - какой костёр мог быть разложен в сырых тугаях, какая ночёвка - без палатки, без спальника?
     Гадали, чтобы успокоить себя: а, может, к ребятам на второе сооружение подался? Тогда лафа охотнику: там и жратва, и курево, а то и выпивка на десерт… А вы тут перебивайтесь пустым супчиком, друзья-товарищи!
     Решили: если к полудню Тусик не объявится, – разделиться и идти на поиски: сначала двое сходят на Аму (туда-обратно, да покричать, поаукать погромче), и, если пропавший не найдётся, то двое других пойдут к землякам на дальнее второе сооружение. А всем скопом подаваться на поиски нельзя: объект без надзора - что проездной двор в степи, да и начальство может нагрянуть, а здесь – ни души...
     Но Тусь объявился сам, аннулировав все эти благие намерения и планы. Возвращение блудного сына, то бишь, бригадира, было не менее впечатляющим, чем известное событие на одноимённом полотне русского живописца.
     Лёня нарисовался в двенадцатом часу дня. Узрел его всё из того же окна, всё тот же Игорь, испустивший радостно-изумлённый возглас:
     - Пацаны, а вот и Тусик идёт, ха!
     Бледнолицый, с синеватыми кругами под глазами, с мокрыми спутанными волосами, весь перемазанный непонятно чем, наипервейший охотник нашей бригады еле передвигал конечности опорно-двигательного аппарата. На плечах его, перекинутые со спины на грудь, висели промокшие грязные ватники, из которых торчали вторые, рабочие брюки. Одна рука Лёнчика сжимала спортивную шапочку Игоря, служившую теперь мокрой ветошью для утирания лица, в другой он едва удерживал ружьё, с жалко волочащимся по слякоти оборванным ремнём.
    Плачевное зрелище сие в каждом из нас тотчас пробудило историческую память: примерно так выглядел французский солдат при отступлении Наполеона под Москвой в известном году известного века. Только тогда стояла ядрёная русская зима. А теперь, в наше мирное предвесеннее время, - не форменные воинские рейтузы, но поношенное и разорванное спортивное трико облепливало тощие ноги белоруса, подчеркивая их выразительную нестройность. Прорехи же спортивок неприлично оголили гусиную кожу завоевателя «прерий». Редкие светлые волоски торчали на ней дыбом. А в сапогах горе-добытчика с развернутыми донизу, измаранными грязью изнаночными голенищами, чавкала вода…
     Здорово же исхудал Рождественский гусь за прошедшие двадцать четыре часа!..
     Заглотав холодные остатки вчерашнего нашего варева, бедный Леонид рухнул спать на весь оставшийся день, на всю последующую ночь и ещё на половину наступившего дня.
    Нездоровый румянец горел на его измождённом лице. Бесславный возвращенец то тихо посапывал, подобно младенцу, то, негромко, по-женски, тонко всхрапывал. А временами члены его тела дёргались, и Леня вскрикивал, как израненный боец на госпитальной койке, в ужасных, вероятно, сновидениях …
     Лишь к вечеру, придя в ясное сознание, Тусь рассказал о своих злоключениях. И самое комичное, самое нелепое и обидное в них было вот в чём.
     Когда на промозглом рассвете он, окоченевший от сырого сквозняка ни на минуту не прекращавшегося в трубе на протяжении всей ночи, с замлевшими от согнутой позы ногами выполз на четвереньках наружу, ему открылась поразительная картина. Метрах в тридцати от трубы-перемычки стояли… полевой вагончик и два заглушенных ходовых бульдозера!
     Ребята-русаки из ПМК-18, планирующие в том месте участок под чеки, напоили горемыку чаем, угостили куревом, и объяснили, как добраться до моста четвертого сооружения, откуда к нашему объекту - рукой подать. Четыре часа месил Лёня грязь, возвращаясь по песчано-липкой дороге к родному жилищу – и хоть бы какой попутный транспорт! Вот уж не подфартило, так не подфартило…
     Чем завершить этот пересказ? Открытие охотничьего сезона на сооружении №3 для Туся даром не прошло. Ещё несколько дней он охал и ахал от боли в мышцах и суставах. Мы не подшучивали над ним, потому как понимали, что зубоскалить - не тот случай.
     Потом на охоту (голод не тётка!), согласно очерёдности, сходили все. Но кроме голубей - настоящих степных голубей, а не каракалпакских ворон, первым которых подстрелил всё-таки Журавль, - дичи никто более не выцелил. Голуби же не дали нам зачахнуть от голодомора, и мы худо-бедно дотянули до ближайшего внеочередного аванса. И да простят нас орнитологи всех континентов за надругательство над съедобными символами мира сего!
     А если говорить без чёрной иронии и без охотничьих амбиций, то во все промысловые сезоны нашего пребывания в тех краях, - ни дикой птицы, ни степного зверя мы на охоте так и не смогли добыть, хотя дичи водились там несомненное множество.
    
    


    

    

Жанр: Повесть


предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Проза - Сергей Тимшин (Мартовский) - Фрагменты повести «Каракалпакский Клондайк». Первая охота, или Злоключения Туся

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru