Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Третий Рим. II часть.
Дмитрий Вавилов

Третий Рим. II часть.

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ: «ВАСИЛИЙ II ТЕМНЫЙ»
    
    
    1. СМЕРТЬ «ЖИРНЫМ»!
    2. ГУС СВИНЬЕ НЕ ТОВАРИЩ.
    3. ЧЕСТОЛЮБИЕ.
    4. МОР.
    5. СОСЕДИ.
    6. ПОЯС ДМИТРИЯ ДОНСКОГО.
    7. ЧЕСТЬ И БЕССЛАВИЕ.
    8. ГЛАС БОЖИЙ.
    9. ЛИШНИЕ.
    10. НОВАЯ НАПАСТЬ.
    11. ПОСЛЕДНЯЯ ПОБЕДА ВАТИКАНА.
    12. ВОЛКИ И ШАКАЛЫ.
    13. КАСИМОВСКОЕ ЦАРСТВО.
    14. ВАСИЛИЙ ТЕМНЫЙ И ШЕМЯКИНА СМУТА.
    15. ОТВЕРЖЕННЫЙ.
    16. ВОЗМЕЗДИЕ.
    17. СТЕПЬ.
    18. СВЕЧА ДЕЛА МОСКОВСКОГО.
    
    
    
    1. СМЕРТЬ «ЖИРНЫМ»! Не было порядка и устроения в Европе раньше, нет его сейчас, не будет и впредь. Вот уже полторы тысячи лет они там все чего-то делят, чего-то ищут, к чему-то стремятся, суетятся, озираются по сторонам, заглядывают через плечо, смотрят исподлобья, ерзают нервно на своих тронах, возмущаются, когда слишком тесно, недовольны, когда слишком просторно, раздражаются, когда слишком тихо или слишком громко, уже даже и не знают к чему им еще стремиться, а все чего-то ищут и к чему-то стремятся, стремятся и ищут. И уж вроде бы и внешние враги их не особо донимают - так, попугивают иногда - и с внутренними своими неурядицами за истекшие века научились как-то справляться, и деньги в казне вроде как бы есть, хотя их там вроде как бы и нет, но, когда совсем уж припрет, они обязательно находятся, а все не может Старушка Европа успокоиться.
    Не было покоя в Европе и в 14 - 15 веках. Да и какой же может быть покой на переломе эпох? Средневековье, казавшееся таким незыблемым и непотопляемым, вдруг, никого не предупредив, решило сойти со сцены, посчитав свою партию доигранной до конца. И вот теперь, по прошествии стольких веков, оглядываясь в прошлое, мы задаем себе вопрос - «Что же это за эпоха такая – Средневековье? Почему нас всех до сих пор так волнуют его неразгаданные тайны, легенды и предания?» - и понимаем, что ответ на этот вопрос не так прост и однозначен, как может показаться на первый взгляд. Средневековье - темный туннель между двумя блестящими эпохами, каждая из которых была отмечена взлетом науки, искусства и литературы; сумрачное время или, точнее, «межвременье», своего рода промежуток, разделяющий эпохи прогресса; время, когда человеческие переживания еще сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которой и поныне воспринимает горе и радость душа ребенка; время неприступных продуваемых всеми ветрами замков, не знавших удобств, архитектурных излишеств и праздной роскоши, и доблестных рыцарей в помятых латах, знавших слово «честь» но не всегда понимавших его истинное значение; время, когда не было ни стадионов, ни спорта, ни лекарств, а бренное человеческое тело врачевали лекари-колдуны, когда госпитали служили сначала убежищами, потом изоляторами, но никогда больницами; время абсолютного господства в Европе христианства, являвшегося одновременно и религией, и идеологией, что под страхом смерти требовала от своих приверженцев безоговорочной и, что важнее всего, слепой преданности; время, когда даже короли старались не пользоваться вилкой, считая ее порождением Дьявола, а проституция расценивалась как грех, но в то же время была признана Католической Церковью, как необходимое или «меньшее зло»; время, когда знатностью и богатством упивались с большей алчностью и более истово, ибо они гораздо острее противостояли вопиющей нищете и отверженности; время бесконечной и отчаянной схватки Добра со Злом, когда грань между ними стиралась настолько, что Добро зачастую путали со Злом, а Злу поклонялись, считая его Добром. И вот, это время, эта эпоха, просуществовав более тысячи лет, начала шаг за шагом сдавать свои позиции, уступая место «Новому Времени» - времени Высокого Возрождения, Ренессанса, гуманизма, новой системы отношений и старой, как мир, «охоты на ведьм».
    А началось все по уже сложившейся вековой традиции у «римлян». В начале 14 века города-государства Италии, воспользовавшись своими возросшими политическими правами, начали на подвластной им территории освобождать крестьян от крепостной зависимости. Крепостные получили личную свободу, но их земля и все имущество остались у феодалов. Толпы обнищавших, но лично свободных землепашцев потянулись на заработки в города. В одной лишь Флоренции в 14 веке насчитывалось уже около 30 тысяч «пролетариев», которые работали в крупных шерстоткацких и сукнодельческих мастерских. Разумеется, усиление эксплуатации оставшихся в неволе крестьян не могло не толкнуть их на открытое возмущение. В 1304 году тысячи бедняков, ведомые францисканским монахом Дольчино, заняли долину реки Сессии и основали там крестьянскую общину. Посланное против них войско местных феодалов было разгромлено. Не помогло и вмешательство главного христианина - римского папы, организовавшего против своих заблудших овец крестовый поход. «Божьих воинов» восставшие с Божьей же помощью и перебили. Лишь в 1307 году Бог решил все же прислушаться к молитвам своего земного «наместника», и позволил войскам епископа Верчелли разгромить крестьян в сражении, которое длилось целый день. Немногие выжившие, невзирая на возраст и пол, весьма «по-христиански» были заживо преданы «очистительному» огню. Впрочем, и после этого восстания в сельской местности не прекращались.
    Меж тем, условия жизни лично свободных работников многочисленных городских мастерских были ничуть не лучше, чем у крепостных. Рабочий день там длился 14-16 часов в сутки, а хозяева имели право судить и наказывать рабочих по своему усмотрению. Первое крупное выступление пролетариев произошло во Флоренции в 1343 году. Четыре тысячи чесальщиков шерсти прошли по улицам с криками: «Долой налоги!» и «Смерть жирным горожанам!». В 1345 году одна из первых в истории «профсоюзных» организаций чесальщиков и красильщиков Флоренции организовала стихийную забастовку в ответ на казнь своего лидера. В 1371 году вспыхнуло восстание шерстяников в Перудже и форменный мятеж чесальщиков в Сиене, где даже было создано правительство «тощего народа». Все эти выступления были подавлены с неимоверной жестокостью. В 1378 году крупное восстание во Флоренции вынудило правительство «жирного народа» покинуть город. Восстание было жестоко подавлено, но сломить сопротивление удалось только «физически», дух остался непокорным. Всходя на эшафот, восставшие не просили пощады. «Наша смерть – величайшая несправедливость» - говорили они, обращаясь к собравшимся на площади людям, - «Но если наша жертва принесет благо родной земле, мы умираем с радостью».
    В 1347 году произошло восстание в самом Риме. Повстанцы образовали республику, вынудили местных феодалов дать клятву верности новому правительству и призвали 25 городов Италии объединиться в единое государство. Эта попытка мирным дипломатическим путем восстановить целостность страны не имела успеха. Итальянские города не захотели ни объединяться, ни прекращать торговые войны между собой. Тем не менее, по мнению большинства исследователей, именно Италия явилась родиной современной дипломатии. Этому способствовало и то, что в Италии находилась резиденция папы – центр католичества с его бесчисленными международными связями. Венеция, Генуя, Пиза, Флоренция и Милан также обеспечивали защиту своих граждан за границей путем организации консульской службы.
    А вот создателем первой в мире транснациональной банковской системы по праву считается Орден Тамплиеров. Уж что-что, а деньги эти ребята умели считать. И были слуги Господа богаты настолько, что вся Европа ходила у них в должниках. Это-то в итоге их и сгубило. Времена были суровые, ростовщичеством заниматься было опасно, не из всякого должника можно было деньги вытрясти. Так Филипп IV Французский, решив одним махом избавиться от своего огромного долга Ордену, 13 октября 1307 года приказал арестовать всех тамплиеров во Франции, ссылаясь на то, что у них процветают кощунственные и безнравственные обряды и обычаи. Палачи жгли и кромсали предприимчивых рыцарей десятками без жалости и без оглядки на их духовный сан. Немалая часть казны Ордена перетекла в сундуки Филиппа. Впрочем, это ему мало помогло. Все деньги тут же сожрала бесконечная Столетняя Война. В начале 14 века, мягко говоря, не очень демократичный Филипп был даже вынужден созвать обще-французские Генеральные штаты из представителей трех сословий: духовенства, сеньоров, и горожан, дабы переложить на них часть ответственности за положение в стране. А положение это было аховым! Тяготы и неудачи затяжной войны неимоверно ухудшили условия жизни низов. Простолюдинов не грабил только ленивый, причем, одинаково отрывались и англичане и свои. Не легче жилось и горожанам. В 1356 и в 1358 годах дважды бунтовал Париж. В том же 1358 году на севере Франции мощно рванула «Жакерия». Давили крестьянский бунт жестоко, разными способами было казнено около 24 000 человек. В 1382 году забурлил Руан. Восставшие перебили королевских чиновников, высшее духовенство и городскую знать. Тут же поднялись Леон, Орлеан, Манте, Суассон и другие города. Вновь зашелся яростным человеческим криком Париж. Не успели залить кровью пожар восстаний в городах, запылал Центр и Юг Франции – настоящая партизанская война крестьян и против французов и против англичан. В 1413 году – опять кровь и пожары в Париже.
    А мощное восстание крестьян под предводительством Уота Тайлера в 1381 году в Англии потрясло сами основы королевства. Восстание было подавлено с невиданной жестокостью, но в его пламени бесповоротно сгорело крепостное право. К концу века почти все английские крестьяне воспользовались возможностью выкупиться на волю.
    Впрочем, справедливости ради стоит признать, что и посреди всего этого шабаша продолжала теплиться обычная человеческая жизнь. Один за другим на Свет Божий начали появляться первые «детишки» приближающегося Нового Времени.
    В начале 14 века в Германии Иоганн Гутенберг изобретает книгопечатание, распространившееся потом по всей Европе. С печатного станка сходят книги как теологического, так и светского содержания, что не может не способствовать росту светской образованности. Решительный рост светских тенденций в мировоззрении общества и осознание духовной ценности земного человека приводят к яркому расцвету искусства и к мощному движению в области культуры, стремящейся вырваться за тесные рамки Средневековья. Это движение становится предтечей эпохи Возрождения, получив от потомков собственное название - Проторенессанс. Именно в эти годы творец итальянского литературного языка Данте воспевает в стихах свою Беатриче и пишет «Божественную Комедию». Джото заканчивает свою знаменитую фреску «Поцелуй Иуды». Поэт Петрарка на века прославляет имя своей возлюбленной Лауры. Боккаччо выпускает в свет сборник своих новелл «Декамерон». В 1316 году в Болонье к вящему неудовольствию чиновников от Церкви читаются лекции по анатомии человека – первые в истории средневековой Европы. Около 1344 года в Лондоне в семье виноторговца появляется на свет самый значительный поэт средневековой Англии, Чосер – автор легендарных "Кентерберийских рассказов", ныне общепризнанный отец английской литературы. В 1348 году в Праге основан первый в Центральной Европе университет, преподававший богословие, юриспруденцию, медицину и «свободные искусства». В его недрах немедленно начинается борьба магистров-чехов против иноземного засилья в академической среде, положившая начало чешской Реформации, вождем которой становится ректор университета Ян Гус. В 1409 году немецкие магистры покидают строптивый чешский университет и основывают свой собственный в Лейпциге.
    
    2. ГУС СВИНЬЕ НЕ ТОВАРИЩ. На новые веяния, тенденции и преобразования в европейской общественной жизни Римская Церковь смотрела с нескрываемым неодобрением, иногда даже с осуждением, но на решительные действия против всего этого «безобразия» она отважилась лишь однажды - в истории с Яном Гусом. Проповеди этого непокорного чешского ректора, призывавшие «святых» отцов вернуться к евангельской простоте и для начала хотя бы отказаться от своих огромных земельных владений, его призывы вычистить из церковной жизни все то наносное, что не находило своего подтверждения в священном писании, его совет каждому верующему руководствоваться в вопросах духовности своим собственным толкованием Библии - были очень опасны, ибо они под самый корень рубили католическое древо, заботливо взращенное «садоводами» из Ватикана. Вот почему все эти вредные идеи были немедленно объявлены ересью. Тем не менее, авторитет Церкви в глазах сторонников Гуса стремительно падал, причем, не только в Чехии, но и в Германии. Любой шаг Ватикана против чешского проповедника воспринимался там в штыки. В 1412 году сторонники Гуса и вовсе устроили массовое шествие, протестуя против объявленной папой Иоанном XXIII публичной продажи индульгенций в Чешском государстве. Дьявольское изобретение Ватикана, дающее любому грешнику возможность «откупиться» от греха его, скажем так, денежным эквивалентом, многими католиками во все времена воспринималось, как открытое издевательство над Христианским учением.
    Манифестации и открытое неповиновение властям переполнили чашу терпения верховников, как церковных, так и светских, и они начали действовать решительно. В 1414 году Гус был вызван на церковный собор, проходивший в Констанце, получив вместе с приглашением охранную грамоту императора Сигизмунда, гарантирующую ему неприкосновенность. Не подозревая подвоха, ректор немедленно отправился в путь. Он не собирался ни кого обличать или публично отчитывать, он хотел лишь честного и открытого богословского диспута. По дороге Яна Гуса, как своего учителя, приветствовали простые жители чешских и немецких сел и городов. Реформация, начавшаяся в тиши ректорского кабинета, быстро выплеснулась и за границы Праги и за рубежи Чехии и уже жила своей неподвластной ни Ватикану, ни, даже, ему, своему создателю, жизнью.
    В Констанце Гуса тоже встречали, но на этот раз не толпы его сторонников, а отряд стражников с кандалами. Охранная грамота Сигизмунда оказалась грубой уловкой, манком для опасного преступника. Видимо, император, как самый главный католик Священной Римской Империи и самый преданный ученик папы, считал, что клятвопреступление, совершенное во имя Церкви, не есть - грех. 6 июня 1415 года Ян Гус и его ближайший сподвижник Иероним Пражский за отказ публично отречься от своих «еретических» взглядов были сожжены на костре. Церковь Католическая во все времена не особо разбиралась в средствах достижения своих целей, часто совершенно искренне путая их с Божьим промыслом, да и в наши времена, боюсь, мало что изменилось.
    Как и следовало ожидать, в чешском обществе сожжение Яна Гуса было воспринято, как оскорбление. 452 чешских и моравских дворянина обратились к Констанцкому Собору с требованием объяснений. Плебс объяснений требовать не стал, а собравшись весной 1419 года на горе Табор, что в Южной Чехии, одарил «любимого» папу Великой Крестьянской Войной. Летом того же года полыхнуло уже и в самой Праге. Столичный бургомистр и его советники закончили свою жизнь в коротком полете из окон городской ратуши на каменную мостовую, задымились и запылали окрестные монастыри и дома знати, монахи - сторонники папы и богатые иноземцы, бросая все, бежали из города. Император Сигизмунд был объявлен гуситами лишенным чешского престола.
    В эти беспокойные и напряженные дни во главе восстания встал талантливый чешский военачальник Ян Жижка.
    Весной 1420 года папой был объявлен «крестовый поход» против гуситов – последний железный аргумент Ватикана во всех без исключения богословских спорах. Под Прагой «железный аргумент» захлебнулся в собственной крови. Осенью того же года Сигизмунд вновь повел своих бронированных папафилов на «праведное» дело. Однако ссадины и шишки, полученные «божьим воинством» весной, еще саднили и давали о себе знать. Как и в прошлый раз, Бог от неокрестоносцев отвернулся.
    К весне 1421 года внутренние противоречия начали разрывать разношерстные ряды восставших. Появились инакомыслящие – радикалы, проповедовавшие идеи примитивного коммунизма и утверждавшие, что реформе и переосмыслению нужно подвергнуть практически все церковные догматы. Радикалов, чтобы они не раскололи движение, перебили, а 40 мятежников, уцелевших в яростном бою, отправили на костер. Удивительно! Чтобы радикалы не раскололи движение, начавшееся в ответ на сожжение проповедника на костре, их самих загнали на костер и сожгли заживо. И чего только не сделаешь во имя светлой Идеи! Воистину, неисповедимы пути сынов твоих, Господи! Жестокая расправа над инакомыслящими нанесла непоправимый удар по всему гуситскому движению, но силенка у гуситов еще была немалая. Новая попытка немецких епископов и феодалов подавить восстание закончилась очередным провалом. Тогда Империей был организован третий «крестовый поход». Поход новый - результат старый: большая гора одетых в недешевое железо трупов, да куча ветоши с намалеванными на них крестами, растащенная по окрестным селам на бытовые нужды.
    В январе 1424 года умер Ян Жижка. Смерть великого чешского полководца ослабила штаб восстания, но не ослабила его накал. Осенью 1429 года, стараясь расширить свое влияние в Европе, гуситы возобновили походы в Германию и Венгрию. И, как результат, по всей Империи начались восстания немецких крестьян. В 1431 году церковный собор в Базеле, напуганный небывалым размахом крестьянской войны, да не где-нибудь, а в самом центре Европы, постановил организовать пятый «крестовый поход» против чешских мятежников. «Крестоносцам» предписывалось не сдерживать себя никакими соображениями морали по отношению к населению земель, охваченных «гуситской ересью». Привычная тактика Запада, именуемая «Шок и Трепет», и на этот раз ожидаемого результата не принесла. Крестоносцы шли тяжко: с кровью, с пожарами, с ненавистью, но, как и все их предшественники, закончили свой путь, захлебнувшись в ответной ненависти и крови.
    В конечном итоге восстание все же было подавлено. Сработал старый, как мир, догмат римских императоров: «Разделяй и властвуй». Если не можешь победить противника в честном бою, попытайся разбередить его старые раны, и, когда он ослабнет, добей. Так «крестоносцы» и поступили. Подкупом, лестью, обещаниями они расширили трещины социальных противоречий, сотрясавших единое пока тело гуситского движения, разделив ряды восставших на две половины с тем, чтобы потом расправиться с этими половинами по отдельности. Главные силы гуситов были разгромлены в 1434 году. Их последние вожди погибли в бою. Табор продержался до 1454 года. Восставший народ был побежден, не добыв себе никаких свобод. Впрочем, кое-что осталось! Остались идеи народовластия и социальной справедливости, выдвинутые гуситами, осталась самосознание чешского народа, как народа победителя, осталась Реформация Яна Гуса, засевшая в умах и сердцах ее приверженцев, и, наконец, выжил чешский язык, получивший с той поры преобладание во всех без исключения областях жизни Чехии.
    
    3. ЧЕСТОЛЮБИЕ. А что же наша с Вами милая измученная Русь, наша несчастная Русь, уже привыкшая терять своих сынов и дочерей десятками тысяч то во время бесконечных ордынских вторжений, то в ходе нескончаемых княжеских усобиц, то от беспощадного морового поветрия? Как она там живет, чем дышит, о чем печалится? Не отзывается ли гулким эхом в ее лесах и полях стальной грохот европейских войн и мятежей? Не задевает ли ее хотя бы краешком удушливый черный дым и трескучий жаркий огонь тамошних пожарищ? Нет, не задевает! Да он отсюда, из-за Оки да Волги, вовсе даже и не виден. «Декамерон» мы тоже пока не читали, «Поцелуй Иуды» видом не видывали, человеческую анатомию изучали лишь мельком, когда в бою, чьи-нибудь кишки на копье наматывались! Некогда нам их достижения перенимать и в их социальные проблемы вникать. У нас у самих тут не все «слава Богу», и своих Иуд хоть пруд пруди! Куда не глянь, такой «декамерон» творится, что не приведи Господи! Ну да ничего, как-нибудь разберемся. Нам не привыкать!
    В Костромской земле по сей день частенько говорят: «Бог не колхозный сторож, баранов и свиней оберегать не станет!» Что это означает? Только то, что наш народ как был самым языкастым в мире, так таковым и остался! Эта поговорка, рожденная лишь в 20 веке, тем не менее, служит лучшей иллюстрацией ко всем без исключения эпохам нашей бурной истории. И в средневековой Руси 15 века ей было бы самое место.
    Вот уже 1000 лет русский народ бредет за своим терпеливым Сторожем и Поводырем по пыльной дороге, ведущей туда, где Свет. Путь тернист и извилист, и не в пример Поводырю, у путников терпения хватает, как правило, ненадолго. Время от времени в толпе начинают слышаться жалобы на голодные колики в желудке, кровавые мозоли на ногах и здоровенные дыры в ботинках. Постепенно отдельные жалобы сливаются в хор недовольных голосов, а затем и в грозный ропот. Толпа рассыпается на кучки и расползается по окрестным лужайкам и полянам, устремляясь в туман, в сумрак, туда, где виднеются фигуры дружелюбного вида господ и товарищей, что размахивают над своей головой вкусно пахнущей колбасой, глянцевыми журналами с голыми американскими девками и красными полотнищами с многообещающими лозунгами. Начинается толчея и давка. Теряя деньги, друзей и близких, люди слепо тычутся в поисках лучшей доли, получая со всех сторон зуботычины и оплеухи, а Поводырь терпеливо ждет на пыльной дороге, время от времени смахивая со своих щек слезы жалости. Наконец, толчея стихает. Хороня мертвых и подбирая раненных, продираясь сквозь кишащую змеями высокую сочную траву, царапаясь в кровь о шипы прекрасных на вид цветов, люди начинают сходиться со всех сторон к серой и пыльной, но, как оказалось, такой безопасной дороге, на которой стоит одинокая фигура с факелом. Поредевшая толпа вновь начинает верить Поводырю и вновь отправляется вслед за ним в путь, туда, где Свет. Вместе со всеми отправляются в путь и недовольные, которых никто больше не слушает, но которые были и будут всегда.
    В 1425 году в русской «толпе», только что сумевшей преодолеть смертельно опасный перевал кровопролитного Куликова Поля и разорительного Тохтамышева нашествия, вновь появились недовольные, вернее, один недовольный, но зато какой! То был, ни много ни мало, родной брат почившего государя, Юрий Дмитриевич - фигура в народе уважаемая и пока еще популярная.
    В своем завещании Василий Дмитриевич, следуя новому порядку престолонаследия, утвержденному в государстве трудами его предшественников, оставил все, чем владел, включая и русский престол, единственному своему сыну, десятилетнему Василию, опеку над которым поручил его матери Софье Витовтовне. Никто из удельных князей не посмел оспаривать власть ни у малолетнего Василия Васильевича в частности, ни у потомков Калиты вообще. Бояре московские и простой люд также присягнули Василию безропотно и совокупно. Целовали крест новоиспеченному государю его дяди, младшие сыновья Дмитрия Донского, включая и Константина, того самого, что при жизни брата подписывать присягу племяннику отказывался. Все присягнули на верность, все были довольны или хотя бы делали вид, что довольны, все, кроме старшего из Донских, Юрия Звенигородского.
    Честолюбие, ревность к племяннику, злость, обида, непонимание и, наконец, самое главное - заветы и обычаи седой старины, что были за него – все это смешалось в бесстрашном сердце старшего по возрасту московского князя, хмельным коктейлем ударив в его буйную голову. Ему было на что злиться. Юрий завоевывал народную любовь и уважение с мечом в руках, рискуя жизнью во имя Отечества. Василий же только-только из колыбели вылез, пару лет с деревянным мечом по двору за курицами и голубями побегал и – на тебе! – великий князь. Где справедливость? Был во всем этом и еще один немаловажный аспект, на который мог рассчитывать звенигородский князь, кидаясь в борьбу за власть. На Москве теперь правили родной внук и родная дочь ненавистного Витовта, с которым у россиян были старые счеты. Софью Витовтовну за ее крутой нрав и просто за кровь, что текла в ее жилах, в народе, мягко говоря, недолюбливали. Многие всерьез опасались, что она через сына рано или поздно сдаст Московскую Русь своему прожорливому папане. От этой напасти россиян мог спасти только Юрий, чье недоброхотство к вдовой великой княгине и к ее отцу было известно всем. Юрий вполне мог рассчитывать на то, что в случае его столкновения с юным Василием и его властной матерью, большинство ратников и воевод перейдут на его сторону. В войсках Юрий Дмитрич всегда пользовался непререкаемым авторитетом.
     Отказавшись ехать в Москву, Юрий ушел в Галич и, отгородившись от родичей костромскими лесами, потребовал передать московский трон ему, как старшему среди здравствующих сыновей Дмитрия Донского. При этом, забыв о завещании брата, он начал ссылаться на завещание отца, где было небольшое примечание о престолонаследии в случае преждевременной смерти Василия Дмитриевича. Примечание это можно было толковать по-разному, да и записано оно было только потому, что Василий в тот момент еще не был женат, и у него не было законнорожденных детей. Однако времени с той поры прошло уже предостаточно, законный наследник у Василия Донского появился, и именно он теперь и сидел на московском столе. Поэтому притязания звенигородского князя были признаны, мягко говоря, необоснованными.
    В ответ на требование подчиниться воле умершего государя, Юрий Дмитриевич начал собирать войско. Москва, давно уже научившаяся в подобных ситуациях действовать решительно и не взирая на лица, двинула на Галич все имевшиеся в ее распоряжении полки. Все сыновья Дмитрия Донского – младшие братья Юрия, все сыновья Владимира Храброго и все великие московские бояре выделили для этого дела свои дружины. Когда великокняжеские рати начали подтягиваться к Костроме, Юрий, сразу сообразил, что шансов устоять у него нет, и ему пришлось, бросив все, через Нижний Новгород бежать за Суру. До Нижнего его и преследовали. Затем великокняжеская рать, ведомая Константином Дмитриевичем, круто повернула назад, и Юрий без каких-либо помех вернулся в Галич. На этом, собственно, «война» и закончилась. Начались переговоры. К этому моменту Юрий Звенигородский уже понял, что его надежды на широкую поддержку в русском обществе не оправдались. Как только запахло междоусобной войной, его не поддержал никто. Даже родные сыновья на первых порах были против вражды с Москвой и Василием.
    
    4. МОР. В 1426 году в Суздальской Руси произошло событие без преувеличения знаковое, но уже мало кем замеченное. Москва стала официально считаться столицей Владимирского княжества. Чуть позже произошло окончательное слияние территории и чиновничьего аппарата Владимирского и Московского княжеств. С той поры государи русские стали именоваться Московскими великими князьями.
    На замятню, вызванную честолюбивыми притязаниями старшего из Дмитриевичей, в новой русской столице поначалу особого внимания не обратили. С кем не бывает? Ну, подурит князюшка, побегает, да одумается, Бог даст, вернется. Тем более что дел неотложных в государстве не счесть. Для всех работа найдется, для него – тем более.
    По Руси в ту пору продолжал гулять мор, опустошая города и села и истребляя их несчастных обитателей целыми семьями. В 1426 году умер Иоанн Михайлович Тверской, вслед за ним ушли из жизни его сын Александр и внук Юрий. На тверской трон сел другой Александрович, Борис, который первым делом взял под стражу своего дядю Василия Михайловича Кашинского. Москва на эти смерти, перемещения и разборки в соседнем княжестве смотрела сквозь пальцы, не вмешиваясь. На Москве тогда тоже вовсю отпевали, хоронили, поминали. Сыновей Дмитрия Донского и его внука, юного государя, Смерть поначалу обошла стороной, лишь хищно глянула им в окна, да дыхнула в лицо страшно, уведя за собой сразу трех сыновей Владимира Храброго: Андрея, Ярослава и Семена. Сильно пострадали Псков и Новгород.
    Пскову в тот год досталось больше всех: вслед за моровой язвой в 1426 году в псковскую землю приволоклась старая прожорливая гадина Витовт, что для псковитян была хуже всякой заразы. Эту алчную тварь в Пскове уже хорошо знали, и потому покоряться ей никто не пожелал. Витовт пришел в силе немалой: с литвой, с ляхами, с пушками, с татарской конницей, надеялся, что опустошенная мором земля дастся ему без боя. Однако уже у стен Опочки ему оказали горячий прием. После первого же приступа союзникам пришлось спешно отступать от крепости, настолько большими были их потери. Возле Котельно – новая стычка с русскими и новая неудача: несколько сотен псковичей обратили в бегство литовско-татарский отряд в несколько тысяч сабель. У стен другой псковской крепости, Воронач, Витовта накрыла стихия: страшный ураган разметал лагерь, и дряхлеющий литовский государь пару часов, цепляясь за шатерный столб, вопил тонким голосом, словно перепуганная старуха, в ожидании, когда под ним разверзнется земля. Там, под Вороначем, его и догнал московский посланник с запросом от внука, великого князя Василя II, который очень хотел знать, какого ляда его дедуля приволокся с войском в русскую землю.
    С Москвой и Псковом литовскому «королю» пришлось в итоге мириться, он шел на Русь за легкой добычей, а не за громкой славой. Василию же с Софьей только его сейчас и не доставало. Их положение в Москве и без того было шатким, не хватало еще, чтобы им припомнили проделки их дряхлого литовского родственничка. Однако остановить старого мародера было уже невозможно. Не прошло и двух лет, как он тайными тропами через Черный лес приволокся с артиллерией и ляхами к новгородскому Порхову и даже успел один раз пальнуть по городу из громадной пушки, после чего не стало ни пушки, ни пушкаря, а в порховской церкви образовалось сквозное отверстие через две стены. Вечникам, которые к войне приготовиться не успели, пришлось откупаться от старика тем, что он всегда любил больше даже, чем славу и почет, - деньгами. Содрав с русских десять тысяч рублей, Витовт ушел той же дорогой, что и пришел.
    В 1427 году мор прибрал последнего из сыновей Владимира Храброго, Василия, а в 1428 году в Дмитрове от моровой язвы скончался князь Петр Дмитриевич, один из двух главных «столпов», подпиравших трон Василия II. Умер он, не оставив наследников, и Дмитров, объявленный выморочным наследством, отошел назад к Москве, что очень не понравилось строптивому Юрию, с которым великий князь по-прежнему официально находился в состоянии войны.
    Воевать с непокорным звенигородским князем, впрочем, не хотелось никому. Да и какая сейчас может быть война, когда по всем дорогам лежат неприбранные трупы настигнутых «моровой язвой» россиян? Покойников хватало и без междоусобного смертоубийства. Именно это сейчас и следовало объяснить старшему Дмитриевичу, пока он окончательно не наломал дров. За дело вновь пришлось браться Русской Церкви. Сам митрополит Фотий лично отправился в Галич, дабы укротить смутьяна. Однако и на уговоры первосвященника Юрий давал согласие лишь на короткое перемирие: дескать, пусть зараза спадет, а там видно будет. Фотий без толку проторчал в Галиче несколько дней, договориться ни о чем не смог и в раздражении, хлопнув дверью, уехал, отказавшись благословить и князя и его город, после чего в Галиче неожиданно открылся мор. В средневековой Руси в такие совпадения не верил никто, а потому всем сразу стало понятно, что это не что иное, как Божья кара: князь Юрий не смог договориться с митрополитом, митрополит уезжает рассерженный, и за это Бог теперь карает главный город князя Юрия, Галич. Такие настроения в российских массах до добра обычно не доводили, и чтобы в городе не начались волнения, митрополита пришлось с полпути заворачивать назад. Фотий вернулся, благословил князя и город, а Юрий в ответ отправил своих послов в Москву договариваться с племянником о мире. Взбаламученная передвижениями войск и военными приготовлениями Русь быстро успокоилась.
    После недолгих пересылок Юрий сумел-таки выторговать у Василия и Константина мир при условии продолжения спора о власти у трона ордынского царя. От своих притязаний на отцовский трон он так и не отказался.
    В 1427 году Андрей Рублев закончил расписывать главный собор Троице-Сергиева монастыря и взялся за роспись Собора Спасо-Андроникова монастыря в Москве. Этот человек делал то, что любил делать больше всего на свете. В этом была его жизнь. Именно поэтому мы теперь знаем его имя. А кто такой Юрий Звенигородский? Да просто какой-то князь, которому довелось жить в эпоху Андрея Рублева.
    
    5. СОСЕДИ. В тот страшный год Юрию Дмитричу Звенигородскому обрести вечный покой не довелось. Смерть дважды прошла мимо него и даже не покосилась в его сторону. Сначала к нему в Галич наведался мор, опустошивший город, но не тронувший самого князя, а в 1329 году примчались казанские татары, у которых с Юрием были давние счеты. Казанцы в тот раз пришли тайно, через земли черемисов, ведомые черемисскими же проводниками, а потому, и противопоставить им было нечего, рати собрать не успели. Тем не менее, в город татар не впустили. Понеся потери на приступах и узнав о приближении русских полков со стороны Чухломы и Солигалича, татары через месяц сняли осаду, откатились обратно в леса, разорили округу и внезапным налетом захватили Кострому. Нагрузившись в разграбленном городе добром и захватив громадный полон, казанцы сочли свое предприятие успешно завершенным и с чувством исполненного долга отправились в родные пределы. Поскольку сам Юрий нагнать казанскую братву и выручить костромичей уже не мог, в погоню за уходящей на восток ордой пришлось отправиться московским воеводам. Только они еще могли успеть перехватить незваных гостей на выходе из лесов.
    За степняками москвитяне гнались долго и чуть не упустили: конница русская шла скоро, а вот пешцы за ней не поспевали. Чтобы окончательно не отстать от орды, от стен Нижнего конница помчалась дальше без пехоты. На вражеский обоз наткнулись уже на подступах к Суре. Времени на раздумье у московских воевод не было, и служилый князь Федор Пестрый Палецкий, потомок стародубской ветви Рюриковичей, взяв на себя всю ответственность за возможный исход дела, без колебаний кинул свою малую дружину в бой. Силы противников были неравны, и степняков пришлось брать нахрапом, а потому гнали врага и секли без жалости, благо, что застигнутые врасплох казанцы сопротивления почти не оказывали. Царевич Али-Баба едва спасся. Сам он сумел избежать возмездия россиян за свои зверства в Костромской Земле, а вот его людям повезло куда меньше, то есть не повезло вовсе. Уцелеть из них смогли лишь те, кому удалось сбежать, или кто сразу сдался в плен. Обоз татарский и весь костромской полон достались победителю.
    Чуть позже засобирался в поход и Юрий Дмитриевич. По его самолюбию, да и по кошельку тоже, был нанесен чувствительный удар, и теперь кто-то должен был за это все заплатить. До Казани, правда, Юрию было далеко добираться, а вот черемисы сидели под самым боком. Им-то и пришлось в итоге держать ответ за разорение вотчины Юрия Донского. Черемисские села легли пеплом.
    В 1429 году в Москву примчались вдруг литовские гонцы. Восьмидесятилетний Витовт созывал к себе на пир в Троки князей русских и панов литовских да польских с тем, чтобы помпезно подвести итог своей бурной жизни. В числе приглашенных были: король польский Ягайло, четырнадцатилетний московский государь Василий II с матерью Софьей и митрополитом Фотием, тверской князь Борис Александрович, Одоевские князья, ландмаршал Ливонский, магистр Прусский, новгородские посадники, рязанские и византийские посланники – то есть, все те, кого старик хотел видеть в качестве своих союзников или вассалов. Витовт ждал прибытия из Ватикана обоза с королевской короной, застрявшего где-то под Краковым. Коронацию свою он хотел обставить так, чтобы было не хуже, чем у самого императора и, уж тем более чем у его брата, польского короля Ягайло. Не получилось, однако! Корона, задержанная в пути то ли по приказу Ягайлы, то ли по прихоти иных противников старого князя, в Литву так и не прибыла. Паны же польские объявлять Витовта королем без водружения этой железяки на его макушку не пожелали. Попировав и потрепавшись вдоволь о большой политике, о Витовте, о короне, Сейм начал разъезжаться по домам. Всесильный властелин литовцев и многих русских Витовт королем так и не стал. 27 октября того же года старик умер. Напоследок он успел сделать то, чего от него – католика - никто уже не ожидал: самостийная литовская митрополия была упразднена, и все западные православные епархии вновь перешли в подчинение московского митрополита. Это была маленькая месть неудавшегося литовского короля папе римскому за нерасторопность и последний дар литовского князя любимой дочери Софье и любимому внуку Василию.
    Со смертью могущественного Витовта в Литве вновь началась борьба за власть, главными действующими лицами которой стали православные князья Свидригайло Ольгердович и Сигизмунд Кейстутьевич. Осенью 1432 года Сигизмунд, опиравшийся в своей борьбе на помощь Католической Церкви, начал брать верх. Свидригайло был разгромлен, Сигизмунд занял Витовтов трон и возобновил унию с Польшей. Впрочем, все распоряжения Витовта по поводу православных епархий подконтрольных Литве новым правителем были пока подтверждены.
    
    6. ПОЯС ДМИТРИЯ ДОНСКОГО. Тяжба московских властей с Юрием Звенигородским тянулась уже шесть лет. Неуступчивость старшего Дмитриевича обошлась великокняжеской казне недешево: много серебра и даров утекло в Орду, выплаты ордынского выхода также пришлось возобновить в прежних объемах, но дело все равно не клеилось. А в 1430 году Юрий и вовсе разорвал свой мирный договор с племянником. Без поддержки Витовта сопляк, сидевший на московском троне, был ему уже не страшен. Впрочем, до войны дело вновь не дошло. Юрий во второй раз «сбегал» до Нижнего и Суры, Константин Дмитрич с московскими полками снова его «проводил», но через Суру переправляться не стал, после чего все разошлись по домам. Как и в прошлый раз обошлось без крови. Особой мотивации к новому выступлению у Юрия пока не было. После смерти Витовта прежние обвинения в намерении Софьи и Василия подчинить Москву Литве прозвучали бы глупо. А значит, оставалось лишь ждать решения ордынского владыки.
    Летом того же года Москва сумела организовать карательную экспедицию в Волжскую Булгарию. Командование войсками доверили Федору Пестрому, который казанцам был уже хорошо знаком. Россияне сполна расплатились с соседями и за разорение Костромы и за их постоянные вторжения в русские пределы. Впрочем, радость победы над ненавистными степняками была недолгой, ее омрачила смерть митрополита всея Руси Фотия, которого не стало тем же летом. В лице Фотия Василий потерял верного друга, мудрого советчика, терпеливого наставника и еще одного надежного союзника.
    В 1432 году начались, наконец, подвижки в Орде. Боярину Иоанну Всеволожскому - потомку славной династии смоленских князей удалось убедить хана Улуг-Мухаммеда в том, что юная и послушная «синица» в Москве куда лучше, чем опытный и строптивый, да, к тому же еще, беглый «журавль» в Галиче. Хан начал склоняться к кандидатуре Василия, и Всеволожский, не желая упускать удачу из рук, на очередной встрече с Мухаммедом «добил» хана всего одной фразой: «Князь Юрий ищет великого княжения по завещанию отца своего, а князь Василий – по твоей милости». После этого Улуг-Мухаммед без лишних разговоров утвердил за Василием великокняжеский стол, и непокорному Юрию пришлось покориться судьбе. Поскольку оба претендента в ту пору находились при ханском дворе, Юрию было даже велено вести под уздцы коня с восседающим на нем великим князем. Впрочем, деликатный Василий своего дядю от такой «чести» избавил. Единственное, что удалось все же выторговать звенигородскому князю в Орде, был ярлык на Дмитровское княжество.
    Вернувшись из Орды, Юрий поначалу поселился в отсуженном у племянника Дмитрове, что находился в опасной близости от Москвы, но очень скоро вновь перебрался в отдаленный, а потому, и более безопасный Галич. Воспользовавшись отсутствием хозяина, правительство московское тут же распорядилось выгнать Юрьевых наместников из города и во второй раз присоединило Дмитровский удел к Москве. Церемониться со смутьяном теперь, когда великокняжеский ярлык находится в нужных руках, никто не собирался. Оскорбленный Юрий затаился в Галиче, окруженный лесами и болотами, снедаемый обидой и ненавистью.
    А довольный собой Иоанн Всеволожский тем временем возвращался на Русь. Возвращался торжественно, возвращался так, как и подобало возвращаться победителю. Все для него складывалось как нельзя лучше. Выторговав у хана ярлык для московского государя и тем самым оказав и самому Василию и правительнице Софье неоценимую услугу, торжествующий Иоанн имел все основания рассчитывать на то, что в Москве его услуга будет все же правильно оценена. И это притом даже, что цена вопроса была немалой! За успешное завершение дела Всеволожскому было обещано, что его дочь станет великой княгиней московской. Подросшему Василию, и правда, уже пора было обзавестись собственной семьей. Ну и чем, скажите на милость, плоха княжна Всеволожская? Всем хороша! А папаня у нее и вовсе – гвоздь программы, победитель сезона 1432 года! Так думал боярин Иоанн, спешивший из Орды на Русь.
    Совсем иначе думали на Москве. Софья Витовтовна, что была копией своего великого отца – прожженного интригана и хитреца, каких свет не видывал, чуть ли ни с пеленок знала, что уже оказанная услуга ровным счетом ничего не стоит. А потому, боярин может продолжать и дальше гордиться собой, но он всего лишь хорошо выполнил свою работу, как и подобает преданному вассалу, а значит, хватит с него и обычной прибавки к жалованию. Невесту же своему сыну правительница поищет в более престижном и богатом доме. В итоге, обещания, данные расторопному боярину в Орде, там, в Орде, и остались вместе со всеми его услугами. В невесты своему сыну, великому князю Василию, Софья Витовтовна выбрала княжну Марию Ярославну Боровскую, из рода Владимира Храброго.
    Говоря современным языком, боярина Иоанна самым беззастенчивым образом «кинули». Потрудившись в поте лица «на благо отечества», боярин остался при своем, что лично для него означало только одно: грабеж средь бела дня! Не быть ему теперь в числе приближенных к великому столу, его кровь никогда не смешается с кровью Донского, его внукам никогда не носить шапку Мономаха. Короче говоря, облом полный! И тогда оскорбленный до глубины души Иоанн, которому в присутствии всех родственников и коллег по боярскому цеху буквально плюнули в лицо, решил действовать по принципу: «Не вы - мне, так я – вам». Княжна Всеволожская – красатулечка, кровиночка, плоть от плоти, кровь от крови - хоть ты тресни, но будет отомщена за свой «позор»! Бог - тому свидетель! Надо всего лишь найти других «обломавшихся и кинутых» и совместными усилиями поменять на Москве князя. Ни от кого не скрываясь и не таясь, Иоанн собрал вещички и со всем свои добром, с чадами, с домочадцами, с холопами, с дружиной перебрался под крыло к дяде Василия, Константину Углицкому. Впрочем, ни в Угличе, ни потом в Твери, Иоанн понимания и поддержки не нашел, как не старался. После этого у него оставался только один путь: к такому же униженному и такому же оскорбленному, как он, Юрию Дмитриевичу Звенигородскому. Так в окружении старшего из Донских появился кровный враг правящей на Москве династии – еще одно шило в заднице и без того неугомонного честолюбца и смутьяна. Теперь дело было лишь за малым: требовалась искра, чтобы раздуть пламя новой княжеской усобицы.
    Повод к междоусобию нашелся очень быстро - уже в 1433 году, как по заказу. На свадебном пиру у Василия II, в числе приглашенных не было лишь Юрия Звенигородского, но оба его сына, Василий Косой и Дмитрий Шемяка, были приглашены и приглашениями своими воспользовались. Для Москвы они врагами не были, и в столице чувствовали себя спокойно. 8 февраля в самый разгар пиршества один из московских бояр - то ли Петр Константинович, то ли предок Романовых Захарий Иванович Кошкин - вдруг заметил на Косом богато украшенный драгоценный пояс и тут же опознал в нем собственность Дмитрия Донского, якобы похищенную у того еще в 1367 году кем-то из Вельяминовых. Какого ляда какой-то там боярин полез к Косому с расспросами и с этим своим «расследованием», сказать трудно, но реакция Софьи Витовтовны не оставляет места для сомнений. Поскольку с самого начала все дело было шито белыми нитками, получается, что правительство сознательно шло на обострение отношений со строптивым княжеским домом, дабы, уже имея на руках царев ярлык, одним ударом завершить громкое дело «О диссидентском кружке Юрия Звенигородского». Как бы там ни было, но пояс у Косого отобрали силой. Пережив публичное, да к тому же еще, и явно незаслуженное бесчестие, оба брата немедленно покинули праздничную Москву и отправились в Галич, к отцу, по дороге разграбив ни в чем неповинный Ярославль. Из столицы братья уезжали с позором и обидой, вернуться обещали с кровью.
    В том же 1433 году умер младший сын Дмитрия Донского, Константин Углицкий, – последний заступник великого князя Василия II перед его дядей Юрием. Дорога на Москву была мятежникам открыта.
    
    7. ЧЕСТЬ И БЕССЛАВИЕ. Родовая честь для князей русских во все века стоила куда больше, нежели интересы какого-то там государства и какого-то там народа. За родовую честь Рюриковичи дрались самозабвенно, не считаясь ни с какими потерями: кидали в мясорубку междоусобных войн толпы оторванных от дела землепашцев и мастеровых, наводили на Русь степную конницу, в поисках союзников кланялись в пояс католическим королям и магистрам, травили друг друга ядами, подсылали наемных убийц, гноили своих менее удачливых соперников в темницах.
    Разумеется, московскому княжескому дому все это тоже было знакомо. Однако раньше подобными «призами» москвичи награждали только представителей других княжеских кланов, внутри же семьи все крепко держались друг за друга. Случались, конечно, отдельные размолвки, но до драки дело никогда не доходило. Теперь же все изменилось, и связано это было в первую очередь с тем, что московское княжеское древо сильно разрослось, пустив многочисленные побеги, причем, большинство из этих побегов по новому порядку престолонаследия были лишены всякой возможности добраться до верхнего эшелона власти. Юрий Дмитриевич с таким положением дел мириться не захотел, ибо по всем старым лествичным выкладкам после смерти брата Василия, он и только он должен был стать его приемником. Юрию возразили, что времена меняются, и что, дескать, лествица больше не котируется, ибо она разорвет Московскую Русь в клочья, как уже разорвала Русь Киевскую и Русь Суздальскую, и потому ныне на Москве действует более прогрессивная система престолонаследия, однако он не захотел этого слышать.
    Вот так на севере Руси и появилась «организованная преступная группировка», во главе которой встали известные московские «авторитеты»: Звенигородский, Косой и Шемяка.
    Решив возобновить старый спор с племянником о власти, Юрий Дмитриевич, как опытный воевода, учел свои прошлые просчеты и подготовку к новой схватке сумел сохранить в тайне. О неприятельских действиях дяди Василий II узнал, лишь, когда галицкие «оппозиционеры» заняли своими войсками Переславль. Послы великого князя, отправленные навстречу мятежникам, ничего не смогли поделать. Иоанн Всеволожский их попросту переорал. Полки великокняжеские были распущены по домам, и навстречу неприятелю юный государь пошел лишь с малой ратью – с тем, что удалось собрать в Москве. При этом половина Васильевых ополченцев накануне сражения самым наглым образом перепилась. 25 апреля 1433 года на Клязьме великий князь встретился с дядей Юрием лицом к лицу и понял, что в открытом бою ему не устоять, ибо его дядя возмущен, раздражен, обижен и готов на все. Ну а поскольку Василий особой отвагой не отличался, он решил не испытывать судьбу, забрал семью и, уклонившись от боя, кружным путем через Тверь бежал в Кострому. В Москву Юрий вступил беспрепятственно.
    Наконец-то Юрий Дмитриевич Донской смог вступить в Москву не как вассал, а как повелитель. Справедливость восторжествовала! Кто должен был сидеть на великом столе изначально, тот на нем отныне и сидел. Во все уголки княжества немедленно помчались гонцы с приказом ловить свергнутого племянника. Спрятаться Василию II не удалось, да и где ему было прятаться? Вскоре великого князя изловили и под конвоем доставили в Москву.
    Чтобы избавиться от по-прежнему опасного соперника, Косой предложил отцу прикончить свергнутого Василя сразу, чтобы, значит, потом не думалось, однако для казни племянника у нового правителя законных оснований не было, а бросить его в темницу и потом придушить втихаря, было как-то боязно. Косой с Шемякой так бы верно и поступили, но Юрий был умнее, а значит, и осторожнее. Народ и бояре еще не сказали новому государю своего слова, а это слово могло оказаться для него неожиданным. В конечном итоге, по совету главного Юрьева советника, боярина Семена Морозова, Василию выделили в удел Коломну, где приказали седеть смирно, впредь знать свое место и больше не рыпаться.
    
    8. ГЛАС БОЖИЙ. Многое пришлось пережить русскому народу за свою многовековую историю. Были и взлеты, были и падения, были и покоренные вершины, были и шаги над пропастью. И почти всегда от «малых» людей мало что зависело. Все решалось наверху в узком кругу людей «больших», и это во все времена воспринималось на Руси, как должное, ведь, всякая власть на земле от Бога, а значит ей, власти, виднее. Каждый обязан заниматься своим делом: князь и бояре править, ратник воевать, мужик сеять и пахать. Но случались в истории такие повороты, когда власть опускала в бессилии руки, ибо уже не знала, что ей еще предпринять, а то и вовсе рушилась под ноги всяким там находникам и самозванцам. И вот тогда волей-неволей всем приходилось вспоминать еще один непреложный постулат бытия, который утверждал: «Глас народа – глас Божий». «Обезглавленная» Русь немедленно приходила в движение и начинала обрушивать на головы своих обидчиков волны народного возмущения. Из сундуков вытаскивались припрятанные на черный день деньги, со стены снимались пробитые дедовские доспехи, лошадь труженица превращалась в боевого коня, коса и топор становились смертоносным оружием. На волне народного подъема власть водворялась на свое прежнее место, и через какое-то время жизнь возвращалась в привычное русло. Впрочем, очень часто на Руси проявления народного недовольства приобретали куда менее кровавые, зачастую причудливые, но всегда такие же весьма недвусмысленные формы. Именно так и случилось в истории с воцарением в Москве Юрия Звенигородского.
    В 1433 году на Москве произошло событие доселе невиданное и потому для «больших» людей необъяснимое. Уставшие от княжеских склок люди начали вдруг целыми семьями покидать столицу. Бояре, ремесленники, дружинники, купцы закрывали свои лавки и мастерские, заколачивали дома, грузили на телеги все свое добро, сажали туда же своих домочадцев и нескончаемым потоком текли из Москвы в Коломну, к тому, кого считали своим законным государем. Было ли это «бегство» кем-то весьма умело организовано или, что вернее всего, оно с самого начала носило стихийный характер, мы уже никогда не узнаем. Одно можно сказать точно: московский люд сказал свое слово, и это слово Юрию Дмитриевичу не понравилось. Москва опустела в несколько дней. Истинной столицей княжества автоматически стала Коломна: там сидел государь Василий II, там шумели толпы присягнувших ему на верность россиян, туда же вскоре начали сходиться верные ему войска.
    Глядя из окон княжеского дворца на опустевшие московские улицы, Юрий Дмитриевич очень скоро почувствовал - просто не мог не почувствовать – всю непрочность своего положения. Ему первому среди московских князей пришлось сделать одно очень неприятное открытие: как оказалось, Русь была уже не та, что прежде, отныне в борьбе за власть князьям кроме всего прочего следовало учитывать и волю земства. Власть Юрий, в конце концов, сумел взять, - взял ее силой, решительно, с верой в торжество справедливости, с уверенностью в правоте своего дела - однако сил на то, чтобы преодолеть еще и волю Земли, у него не было. Земля же, ранее рукоплескавшая славным победам Юрия Звенигородского и буквально носившая его на руках, теперь не только не хотела смотреть в его сторону, но и вовсе, собрав вещички, подалась в лагерь к литовскому полукровке, к этому щенку Василию. И все только по тому, что на взгляд земства именно он, а не Юрий, был законным московским государем. Юрию это было и обидно и непонятно.
    Вскоре начался разлад и в ближайшем окружении самопровозглашенного великого князя Юрия Дмитриевича. Раздраженные всем происходящим Косой и Шемяка забили до смерти боярина Морозова, считая его главным виновником неблагоприятного для них оборота дел, а затем, страшась отцовского гнева, бежали в Кострому. В конечном итоге, после долгих размышлений Юрий Дмитриевич пришел к неутешительным для себя, но верным выводам и сам предложил племяннику возвратиться на великокняжеский стол. По договору он обязывался за себя и за своего младшего сына, Дмитрия Красного, не принимать к себе старших сыновей, Косого с Шемякой, не желая, видимо, держать ответ за их проделки в Москве, и обещал не помогать им войском. Также он отдавал ярлык на Дмитров, вместо которого Василий соглашался уступить ему другие волости. После этого Юрий Дмитриевич покинул Москву и ушел в Галич.
    Через какое-то время по коломенской дороге к столице приблизился великокняжеский обоз с самим Василием во главе. Вместе с ним домой возвращались ликующие толпы москвичей.
    
    9. ЛИШНИЕ. Водворившись в столице, Василий первым делом велел изловить Иоанна Всеволожского и выколоть ему глаза, как изменнику. Все имущество опального боярина перешло в казну. Затем воеводе князю Юрию Патрикеевичу было велено привезти в Москву убийц боярина Морозова, Косого и Шемяку, тем более что искать смутьянов не было нужды - все знали, что оба сидят в Костроме. Туда вскоре и отправилась великокняжеская рать.
    28 сентября 1433 года в сражении на берегах Куси войска великого князя потерпели неожиданное поражение. При этом Василию стало известно, что в той битве на стороне братьев-смутьянов сражались воеводы дяди Юрия и галицкие полки, а это уже было прямым нарушением недавнего мирного договора между Москвой и Галичем. Такое вероломство не могло оставаться безнаказанным, и зимой 1434 года Василий II пошел на Галич в силе тяжкой. Юрий Дмитриевич благоразумно сбежал на Белоозеро, а Галич был взят и сожжен дотла.
    На этом, однако, ничего не закончилось. В Белоозере Юрий соединился со своими - Косым, Шемякой и Красным - и, собрав все силы в кулак, двинулся к Москве. 16 марта между Ростовом и Переяславлем произошло сражение, в котором великокняжеская рать вновь была разбита. Василий бежал, а Юрий Дмитриевич 1 апреля вступил в Кремль и во второй раз сел на отцовский трон. В его руках оказались казна Василия, его жена и сама Софья Витовтовна.
    Вдогонку за великим князем, который в ту пору был уже в Нижнем Новгороде, отправились Шемяка и Красный. Не видя ниоткуда помощи, и не зная на что еще решиться, Василий хотел было бежать дальше, в Орду, но 5 июня 1434 года, когда Шемяка и Красный были еще только во Владимире, Юрий Дмитриевич Звенигородский неожиданно для всех скончался. Видимо к этому времени капризному Провидению честолюбивые потуги и притязания второго сына Дмитрия Донского уже успели надоесть, потому, как не ему, а именно Василию, суждено было стать отцом того очередного Великого, чья эпоха уже приближалась. Юрию не было места на политической карте новой России, и его, как назойливую муху, смахнули со стола, чтобы не гадил на еду и не ел чужое.
    А ведь, если вдуматься, жаль мужика, честное слово! Сколько пользы Отечеству смог бы принести сын Дмитрия Донского, Юрий Звенигородский, если бы, придушив свою гордыню в кулаке, он, уподобившись Владимиру Храброму, встал за спиной своего юного племянника и собственным авторитетом укрепил его трон. Сколько крови тогда можно было бы избежать. А потом, глядишь, и он сам сумел бы оставить в русской истории свой собственный след, с прозвищем Храбрый или Удалой, тем более, что все задатки к этому у него были. Юрий, однако, захотел большего, а потому не получил ничего.
    Со смертью Юрия всякий смысл в продолжении борьбы между Москвой и Галичем пропал. Это поняли все, кроме Василия Косого. Он-то по-прежнему был уверен в том, что все в этом мире просто: надо лишь сесть на освободившееся теплое место, и тебе самому тут же станет тепло. Косой, недолго думая, объявил себя московским государем и немедленно известил о том своих братьев. Видимо этот наивный баран тоже забыл про то, что Бог «не колхозный сторож». Что толку рассуждать о каких-то там шансах Косого усидеть на московском троне, когда его терпеть не могли даже собственные братья. Они, кстати, так ему и заявили: «Если Богу не угодно было, чтобы княжил наш отец, то тебя-то мы и сами не хотим»? Косой просидел на московском троне меньше месяца, а когда узнал о приближении Шемяки и Красного, которые к этому времени уже успели помириться с Василием II, прихватил отцовскую казну и бежал в Великий Новгород. Даже и представить себе трудно, что сотворилось бы с Россией, если бы эта банда Юрьевичей, ненавидевшая всех, включая и ближайших родственников, сумела в итоге зацепиться за московский престол!
    Василий II вновь вернулся в свою столицу, и жизнь пошла обычным чередом. В благодарность за правильный выбор великий князь уступил Шемяке Углич с Ржевом, а Красному отдал Бежецкий Верх.
    Косой, меж тем, проторчав в Новгороде месяца полтора, решил возвращаться на родину. Разграбив по дороге берега Меты, Бежецкий Верх и Заволочье, он перебрался в Кострому, где немедленно начал готовиться к походу на великого князя. В 1435 году в Ярославской волости, на берегу Которосли между Кузьминским и Великим селом войска Косого встретились с великокняжеской ратью. Косой, как воевода, был нечета своему отцу, и победа осталась за москвичами. Василий Юрьевич бежал в Кашин, откуда, собравшись с силами, внезапно напал на Вологду, в которой размещался великокняжеский гарнизон, захватил в плен московских воевод и дворян и послал за союзниками отца, вятчанами, которые не замедлили явиться. Однако на новую драку с великокняжеской ратью он уже не решился. В конце концов, проторчав без толку на противоположных берегах Которосли, двоюродные братья помирились: великий князь отдал Косому в удел Дмитров, а Косой признал Василия старшим братом, обязался не искать великого княжения и обещал отдать казну, увезенную им из Москвы. Ему опять поверили, и он опять обманул. Просидев только месяц в Дмитрове, Косой отослал великому князю разметные грамоты и снова ушел в Кострому. Этой алчной гадине не сиделось на дмитровском троне, ему был нужен трон московский, на котором, если хорошенько поискать, уже можно было отыскать и его потожировые следы. В Костроме Косой просидел до зимнего пути, затем отправился к брату в Галич, получил там военную помощь и двинулся к Устюгу, куда уже шли союзные ему вятчане. Захватив обманом устюжскую крепость Глоден, Косой убил московского воеводу князя Оболенского, повесил десятника владыки ростовского и принялся вешать устюжан, сохранивших верность Василию II. На этом «подвиги» отморозка с княжеской кровью, гордым именем Василий и бандитским погонялом Косой закончились. Чаша терпения московских властей была переполнена.
    Гнев великого князя был страшен. Дмитрий Шемяка, приехавший в Москву звать Василия II на свадьбу своей дочери, попал под раздачу первым. Его заподозрили в пособничестве брату, не без оснований, надо полагать, и посадили под замок. Против строптивого кузена Василий II поднял всю силу московскую. Даже родной брат Косого, Дмитрий Красный, примкнул к великокняжескому ополчению. 14 марта 1436 года противники сошлись в Ростовской области при селе Скорятине. Косой, уже не надеясь одолеть соперника в открытом бою, вновь решил пустить в ход коварство. Ему удалось заключить с великим князем перемирие до утра, чтобы, дескать, драться честно при свете дня, как мужчинам, а когда Василий, поверив двоюродному брату, велел расседлывать коней и распустил свои полки для сбора припасов, тот внезапно напал на его стан, надеясь захватить в плен самого государя. Впрочем, и этот отчаянный до безрассудства шаг был обречен на провал, настолько неравны были силы. Людей Косого москвичи посекли, а его самого захватили в плен, отвезли в Москву и 21 мая того же года ослепили, после чего собственно он и получил неприглядное прозвище, с которым вошел в историю. Оставшиеся десять лет своей жизни Василий Юрьевич Косой провел в заточении.
    Когда все закончилось, великий князь велел вернуть свободу Шемяке, возвратив ему и весь его удел. На какое-то время междоусобная смута утихла.
    
    10. НОВАЯ НАПАСТЬ. В 1437 году в Орде произошли перемены, которые повлекли за собой целую цепь событий, имевших, как говорят, немаловажное значение для истории всей России. Начало, впрочем, было обычное и ничем не примечательное.
    Вышло так, что сын уже знакомого нам с вами Джелаладдина, великий хан Улуг-Мухаммед, некогда вставший на сторону Василия в его споре с дядей, сам был изгнан одним из своих родичей, Киши-Махметом, из своих улусов. Ища спасения у русских и литовских союзников, он явился в город Белев, находившийся тогда то ли под властью Литвы, то ли под рукой Москвы, и там укрепился. На его запрос в Москву с просьбой разрешить ему беспрепятственно кочевать в окрестностях Белева до тех пор, пока он не соберет новую орду и не вернет себе ордынский трон, Василий II ответил согласием. Однако очень скоро выяснилось, что беглый правитель Орды в самой Орде никому уже не нужен, хотя бы по тому, что он беглый. Появление же на границах Руси и Литвы еще одного ордынского улуса никого не обрадовало, тем более что Улуг-Мухаммед не стал себя сдерживать и, собрав новое войско, начал совершать дальние походы. Возможно, досталось от него и русским землям, особенно Рязанским. В Москву посыпались жалобы, и Василий предложил хану ускорить процесс своего возвращения в степь. Хан, разумеется, не подчинился, и тогда незваного гостя было решено выпроводить из русских земель силой. Эту несложную, в общем-то, миссию великий князь Василий поручил Дмитрию Шемяке и его брату, Дмитрию Красному, доверив им командование пятитысячной ратью.
    Если верить, летописцу, в походе к Белеву оба братика вели себя как отъявленные разбойники: шли по своей земле, как по вражеской, предавая огню и мечу все, что встречали по пути, не разбирая своего и чужого. В успехе предстоящего предприятия в русском войске никто не сомневался, дело было привычное, поэтому братья бодро дотопали до Белева и изготовились к бою. Улуг-Мухаммед с русскими мало того, что не хотел ссориться, но и вновь выразил желание договориться о сотрудничестве с Москвой на ее условиях, однако братья с ханом-изгоем разговаривать не стали. Ну, а поскольку Улуг-Мухаммед от хорошей драки никогда не бегал, он вывел свой трехтысячный отряд в поле и дал россиянам бой. Утром 4 декабря состоялось сражение, в котором русские смяли немногочисленного противника и вогнали его в крепость. Первый штурм самой крепости был отбит, однако конечный исход дела был уже ясен и русским и татарам. И вот тут-то на месте разворачивающихся событий неизвестно как нарисовался князь Григорий Протасьев, недавно перебравшийся со всеми своими людьми в Москву из Мценска, где он верой и правдой служил своему прежнему хозяину, Свидригайло. Сначала он заявил русским воеводам, что у него есть приказ великого князя прекратить боевые действия. Пока воеводы пытались выяснить, в чем дело, Протасьев снесся с Улуг-Мухамедом и обговорил с ним план совместных действий на следующее утро. Улуг-Мухамед, получив короткую передышку, сумел подготовить остатки орды к бою и перед рассветом, пользуясь мглой, вывел свой отряд в тыл русским. Внезапная атака степняков застала русские сторожи врасплох. Никто толком ничего не понял, а когда ратники Протасьева вдруг всем скопом кинулись наутек, за ними, как по мановению волшебной палочки, бросились бежать и остальные полки, решив, видимо, что на помощь осажденным пришли подкрепления. Паника в русском лагере была организована просто мастерски. Татарам оставалось только сечь бегущих - уж что-что, а это они умели делать лучше, чем кто-либо – и, как и следовало ожидать, во время бегства русское войско понесло большие потери. Погибло несколько князей и воевод. Шемяка с Красным сумели спастись, но почти все их войско сгинуло. Многих бегущих вырезали свои же - окрестные жители, ограбленные московитами еще по пути к Белеву. Так бесславно закончился рядовой, по сути, поход русских дружин против небольшого отряда ордынцев, вошедший в историю, как «белевщина». Поражение под Белевым было столь неожиданным, необъяснимым и жестоким, что в историю оно вошло наравне с громкими и славными победами. А как еще можно учиться на своих ошибках?
    Причины измены Протасьева не ясны до сих пор. Возможно, все дело было в том, что его бывший патрон Свидригайло считался союзником Улуг-Мухаммеда, и когда однажды Протасьев случайно угодил к татарам в плен, по распоряжению хана его не только отпустили с извинениями, но и щедро при этом наградили. Теперь же у воеводы появилась возможность таким вот образом отблагодарить своего благодетеля. Странные у них тогда были понятия о долге чести. Как бы там ни было, но в результате этого предательства, под Белевым лег весь цвет московского войска, а Мухаммеду стало ясно, что на Руси его видеть не хотят. Прекрасно понимая, что рано или поздно его из русских лесов все равно выдавят, хан велел сворачивать шатры, оставил Белев и через мордовские степи ушел в разоренную чуть ли не до основания Казань. Заново отстроив казанскую цитадель, он начал созывать к себе всех тех, кому, как и самому Мухаммеду, некуда было податься. Таких всегда немало бродит по степям и лесам. Очень скоро в Казань начали сходиться булгары, черемисы и татары, успевшие уже устать от бесконечных набегов русских ушкуйников или спасавшиеся от очередной ордынской смуты. Им всем еще предстояло в недалеком будущем заложить основу нового народа, того самого, что известен нам ныне как «казанские татары». Пока же их объединяло лишь общее желание найти себе, наконец, спокойное пристанище.
    По мнению большинства исследователей, несмотря на сильную децентрализацию, Булгария в рассматриваемый период еще продолжала существовать как государство. Просто Улуг-Мухаммед стал основоположником новой правящей династии – золотоордынской. Очень скоро под его знаменами собралось изрядное число воинов, и Мухаммед решил, что ему по силам попытаться подчинить себе Русь. С этого момента вековая борьба Руси с кочевниками перешла на новый уровень. Кочевники теперь, как некогда половцы, стали жить оседло, причем у самых границ княжества, и хоть победить Русь они были уже не способны, но затормозить ее материальный и территориальный рост им было по силам.
    Уже в 1439 году Улуг-Мухаммед напомнил о себе россиянам, захватив Нижний Новгород и внезапно вынырнув из леса у самых стен Москвы. Поскольку войск в столице в то время практически не было, Василий, действуя по ранее уже не раз опробованной схеме, ушел на север собирать полки, а оборону Москвы доверил воеводе Юрию Патрикеевичу Литовскому. Впрочем, собирать общерусское ополчение не потребовалось. Московская цитадель уже давно была татарам не по зубам. Пару раз неудачно сходив на приступ и проторчав под городом десять дней, они покатились обратно за Волгу, спалив по пути Коломну и гоня перед собой большой полон. Возможно, в ходе именно этих боев под Москвой русским воеводам удалось захватить в плен «героя» Белевского сражения, Григория Протасьева. Поговаривали даже, что это он помог ордынцам пройти незамеченными к самым стенам русской столицы. Изменника изрядно помяли, выкололи ему глаза и бросили в тюрьму умирать. Сын Протасьева, Иван, остался жить в отцовских имениях, но весной следующего года погиб при загадочных обстоятельствах.
    Жизнь на Руси опять вернулась в привычное спокойное русло, если, конечно, не считать новой склоки Василия II с Шемякой, который во время нашествия татар отсиделся за крепостными стенами и на помощь Москве не прислал ни одного ратника. Слава Богу, на этот раз все ограничилось словесной перепалкой. Сам Василий, кстати говоря, в Москву возвращаться не спешил. Там все еще стоял невыносимый смрад от неубранных пожарищ и множества разлагающихся тел – после посещения татар дело обычное. Великий князь всю зиму провел в Переславле и Ростове, а в Москве в качестве наместника посадил Дмитрия Красного.
    22 января 1440 года в семье московского государя произошло прибавление: на свет появился мальчик, названный при крещении Иваном…
    В этом месте нам с вами стоит остановиться на минутку с тем, чтобы задержав дыхание заглянуть в колыбель княжича Ивана. Видите этого забавного малыша с глазенками-пуговками? Сейчас он всего лишь беспомощный младенец, который пока только и умеет, что плакать, да улыбаться, да пузыри пускать, однако эпоха величия этого мальчугана уже не за горами. Надо лишь еще чуток потерпеть. Этот человечек – очередной дар Небес, а Небеса так скупы на подарки! Он – надежда России. В отличие от всех остальных ему не страшны ни войны, ни эпидемии, ни стихийные бедствия! Он избранный, и потому Провидение не даст его в обиду, ибо на него возложена миссия, выполнить которую он просто обязан.
    Давай, малыш, подрастай поскорее! Русь уже давно ждет тебя.
    
    11. ПОСЛЕДНЯЯ ПОБЕДА ВАТИКАНА. А теперь отвлечемся на время от забот политико-экономического свойства и перенесемся в сферу идейно-духовную, для Руси не менее, а может даже и более важную.
    Итак, в 1431 году Русь осталась без митрополита. Воспользовавшись тем, что после смерти Фотия его осиротевшая кафедра довольно долго пустовала, епископ смоленский Герасим, по собственной ли воле или по воле литовского князя Свидригайло, под властью которого находился тогда Смоленск, осенью 1433 года отправился в Константинополь выпрашивать себе сан митрополита. Через год он вернулся с берегов Босфора и привез с собой грамоты, в которых говорилось, что утверждение его в качестве митрополита прошло благополучно, но поставлен Герасим не для одной только Литвы, а на всю Русскую Землю, включая и Москву. Впрочем, такой поворот дел Свидригайлу устраивал еще больше. Не решаясь ехать в Москву, пока там продолжалась борьба за власть, митрополит Герасим остался в Смоленске, где вместе с литовским правителем, начал готовить свое участие в начинавшемся тогда процессе установления союза между Римской и Византийской Церквями. Свидригайло потом с особенною похвалою отзывался о своем митрополите, расхваливая его перед папой Евгением IV и подчеркивая его усердие в намечавшемся богоугодном деле. Однако продолжалась эта идиллия недолго. Через какое-то время Свидригайло разгневался на митрополита Герасима, заподозрив его в тайной и враждебной ему переписке с другим литовским князем, Сигизмундом, велел заковать первосвященника в тяжкие оковы и сослал его в Витебск. Там же, в Витебске, 26 июля 1435 года Герасима сожгли заживо. Считается, что именно этот дикий по своей бесчеловечности и неоправданной жестокости поступок и подвел черту под недолгим правлением Свидригайло в Литве. От него отвернулось все православное население княжества, тем более что его соперник Сигизмунд еще в 1432 году особым указом уравнял в правах всех своих вассалов, и православных и католиков, желая тем самым переманить на свою сторону как можно больше русских князей и бояр.
    После гибели Герасима, которого в Суздальской Земле никто толком и разглядеть то не успел, на Руси с новой остротой встал вопрос: кому быть митрополитом? На этот раз Москва решила не уклоняться от столь важного для нее действа, как процедура избрания русского первосвященника, и решением совета высших церковных иерархов, собранного в столице по распоряжению Василия II, в Константинополь на поставление отправился рязанский епископ Иона. У Москвы были все основания надеяться на успех. В конце концов, к этому времени она оставалась единственным надежным источником средств для дырявой имперской казны.
    Вообще-то, странное это было время, непонятное! А с другой стороны, стоит ли удивляться? Время было переломное, потому и странное. Москва уже не боялась потерять власть над Северной Русью, ибо никто не в силах был у нее эту власть отобрать, но продолжала обращаться за ярлыками в Золотую Орду, которой уже почти и на свете-то не было. Церковь Русская давно уже была самым большим островом православия в море католицизма, превзойдя и по числу прихожан и по материальному богатству любые другие Церкви, включая и Византийскую, но она по-прежнему считала себя покорною дочерью Константинопольского патриарха, исправно насыщая византийскую казну русским серебром. В константинопольском же императоре русские продолжали видеть чуть ли не земное божество, верховного блюстителя общественной правды, этакое живое воплощение Георгия Победоносца, что силой оружия хранит главный очаг православной веры. Но, как мы уже сказали, время было переломное. Многое должно было измениться, многое должно было сломаться, многое требовало серьезного переосмысления.
    Из Константинополя Иона вернулся ни с чем. Он был православным русским до мозга костей, а Империи сейчас требовалось нечто другое - «свой» человек на Руси, и не столько первосвященник, сколько политик. Именно такой человек и прибыл в Москву в 1437 году вместо Ионы - то был новый митрополит, грек Исидор. С выбором патриарха русским пришлось смириться. Почему? Потому что, как уже было сказано выше, такова была традиция. Для Русской Православной Церкви вселенский патриарх всегда был прав.
    Первые сомнения в правильности патриаршего выбора стали возникать после того, как Исидор засобирался вдруг во Флоренцию на Вселенский Собор, куда приглашались государи и первосвященники всех без исключения христианских государств. Сам Василий II в Италию, разумеется, не поехал, но Исидора отпустил, хотя искренне не понимал, зачем вообще митрополиту ехать на это сборище католиков.
    О созыве Флорентийского Собора с римским папой договорились византийский император и константинопольский патриарх, у которых уже просто не было иного выхода. Для них это был последний шанс получить помощь от единоверной Европы в их непрекращающейся войне с непобедимыми османами. Ради этого они соглашались на объединение Восточной и Западной Церквей, соглашались изменить на католический лад ряд канонов в своем учении, соглашались признать верховенство римского папы, соглашались на все. Папе же на гибнущего единоверца было глубоко наплевать. Куда больше его интересовали громадные владения православных государей на востоке Европы и миллионы тамошних прихожан, привыкших в вопросах веры подчиняться рекомендациям из Константинополя: вот сейчас вселенский патриарх прикажет этим русским еретикам почитать папу выше себя, и потускневшая было звезда Ватикана вновь гордо воссияет над Европой, над всей Европой, а не только над ее западной половиной. Голая политика и никакого Бога!
    Флорентийский Собор – последний крупный успех Ватикана в его наступлении на Восток. Католическая Церковь пребывала тогда в глубочайшем кризисе. Она еще пыталась решить свои проблемы при помощи костров инквизиции, но реальной власти над европейскими государями уже не имела. Никто из них больше не ездил в Каноссу, не посыпал себе голову пеплом, не пытался вымолить у папы прощение. А потому Ватикану приходилось спешить. Ему требовались новые миллионы покорных его власти «рабов божьих» и, что важнее всего, неиссякаемая река русского серебра.
    Унию папистам удалось подписать в 1439 году. При этом пришлось преодолевать отчаянное сопротивление части православного греческого духовенства. «Уговаривали» батюшек при помощи угроз и прямого насилия, иногда, правда, хватало и банального подкупа. А вот московского митрополита Исидора ни уговаривать, ни подкупать не пришлось. На том Соборе он выступил, как истовый сторонник униатства. Грек, не проживший на Руси и года, действуя «от имени и по поручению» всех без исключения русских, одним росчерком пера подчинил Русскую Церковь Ватикану. Почему? Потому что этого требовали интересы Империи. Просто и сердито. Голая политика и никакого Бога!
    Из Италии Исидор проследовал в Киев, где его встречали, как единственного митрополита всех русских земель, ибо он был сторонником папы, а для Литвы это могло означать только одно: Исидор – «реальный пацан». Весной 1440 года митрополит вернулся, наконец, в Москву, вручив Василию II грамоту от понтифика. На первой же службе в одном из московских храмов митрополит вознес имя папы ранее имени патриарха, продемонстрировал толпе прихожан католический крест и громко зачитал решения Флорентийского Собора столь несогласные с православным учением, что все поначалу просто растерялись. У кого-то даже родилась мысль: «Уж не подвинулся ли рассудком батюшка, пока путешествовал по Европам?» Потом толпа начала волноваться и роптать. Одно неверно сказанное слово, и Исидора легко могли порвать прямо в храме. Положение спас великий князь Василий, вступивший с митрополитом в перепалку и объявивший его «лжепастырем» и еретиком. Исидора вывели из храма и посадили под замок, а флорентийскую соборную грамоту отправили на рассмотрение высших церковных иерархов. Собравшись на экстренный совет, епископы русские осудили митрополита за самоуправство, с каким он пытался решить участь Русской Церкви, и категорически отказались присоединиться к союзу Западной и Восточной Церквей. Самого Исидора, дабы не портить отношения с Римом, потом отпустили на все четыре стороны. Он ушел в Тверь, несколько дней посидел под замком и там, был отпущен и после скитаний по восточной Европе добрался, наконец, до Рима, где к нему отнеслись с куда большим уважением и почтением.
    Говорят, что в Риме карьера Исидора удалась. Что тут скажешь? Голая корысть и никакого Бога!
    Флорентийскую Унию Василий II, на Русь не пропустил, и если у каждого из нас действительно есть в этом мире какое-то свое особое предназначение – знать бы только какое - то великий князь Василий II, подводя итог своей жизни, мог смело заявить: «Я не сделал то и не сделал это, но я не дал погибнуть Православию на Руси, а значит, я жил не зря». В свое время Русская Церковь в лице таких своих подвижников, как Святитель Алексий и Преподобный Сергий Радонежский, протянула руку помощи возрождающемуся из пепла государству, и вот теперь государству пришла пора возвращать долги и идти на помощь своей Церкви.
    Одним махом «замостить» идейную пропасть между ними и нами, причем опять исключительно с нашей стороны, Западу вновь не удалось. Наше естественное желание жить своей головой и ни от кого не зависеть ни в политике, ни, уж тем более, в духовности ни Ватикан, ни Запад нам не прощали, не прощают и не простят никогда. Да, на Флорентийском соборе они протянули нам руку «дружбы», предложив Руси перекинуть мост через идеологическую пропасть, но сами не захотели и пальцем пошевелить, чтобы попытаться сузить пропасть со своей стороны. Уже тогда нам милостиво позволяли стать такими же, как они, но при этом предлагали выбор: либо Бог либо папа, потому что для них папа и был - Бог! В последний момент Русь из «нежных» объятий своего извечного врага вывернулась.
    Для Константинополя же уния с католическим Западом означала лишь одно: русских денег он не увидит больше никогда, а значит, и солдат ему будет не на что нанимать. Никаких дивидендов союз с Ватиканом ему не принес. Запад, как и раньше, продолжал с тупым равнодушием наблюдать за тем, как мусульмане прессуют его восточных единоверцев. Ни финансовой помощи, ни, уж тем более, войск Империя так ни от кого и не получила. «Помощь» Запада ограничилась лишь пограничными боями польско-венгерской армии с османами на Дунайском рубеже, да бесславно проигранным сражением у стен Варны в 1444 году. При этом венгерские и польские «крестоносцы» пытались решить свои собственные задачи, снятие османской осады с Константинополя в их планы не входило. Ни французы, ни англичане, ни, даже, немцы участия в этих боях не принимали. А истовые католики – генуэзцы, дак те и вовсе обеспечили бесперебойное снабжение османской армии всем необходимым, включая и переброску на своих кораблях турецких войск, отправлявшихся к театру военных действий.
    Русь же после Флорентийской Унии просто умыла руки. Если прежде Константинополь для русских был как бы вторым Римом, то теперь во взглядах русского общества произошла значительная перемена. Авторитет греческой церкви упал ниже некуда. Обаяние Византии как хранительницы заветов Православия исчезло, а вместе с ним исчезло и всякое желание иметь с Империей дело. Именно поэтому в 1441 году Собором русских иерархов рязанский епископ Иона был провозглашен митрополитом всея Руси. Мнение вселенского патриарха больше никого не волновало. Государство Московское было уже достаточно сильно для того, чтобы ни от кого не зависеть ни в политике, ни в вопросах веры. Но самое важное это то, что к переменам было готово и само русское общество, которое всегда крайне болезненно воспринимало любые новшества в общественной жизни, особенно в вопросах веры.
    
    12. ВОЛКИ И ШАКАЛЫ. Значение прозвища «Шемяка» не известно до сих пор. По одной из версий слово "шемяка" является производным от "шеемяка", т.е. "силач, способный намять шею". По другой – это искаженное татарское слово "чимэк", т.е. "украшение, наряд". Кому именно Шемяка в свое время намял шею, за что и получил свое прозвище, или какие наряды он любил носить, мы уже не узнаем. Единственное, что можно сказать о нем со стопроцентной уверенностью, так это то, что след в истории своего отечества этот человек оставил такой, что уже не отмоешь и не ототрешь! Наследил паразит изрядно, как не у всякого и получиться может. И ведь знали на Москве, что галицкий князь - дядька ушлый: может и явно по лицу ударить, а может и сзади подкрасться с удавкой. Знали, что с таким глаз да глаз нужен, а то как бы худого не замыслил! Знали, но не уследили!
    В 1440 году Василий II рассорился с новгородцами, причем разлаялся он с ними все из-за тех же Косого с Шемякой. Великий князь пенял вечникам за то, что они часто укрывают у себя его недругов, Юрьевичей, и позволяют всевозможным изменникам и предателям с купеческими караванами бежать от государева гнева на Запад. Словесной перепалкой дело не ограничилось. Великокняжеская рать, соединившись с псковским ополчением, прошлась облавой по новгородским селам и покинула пределы Республики, лишь получив 8000 рублей в качестве откупного. Однако договориться с вечниками по-хорошему так и не удалось. Пока были живы люди подобные Косому и Шемяке, новгородцы продолжали надеяться на то, что вовремя подержав нужного кандидата, они сумеют поменять на Москве хозяина, а значит, принимать к себе великокняжеских наместников или платить в Москву «черный бор» нет ни какого смысла.
    В 1441 году умер Дмитрий Красный, и Шемяка остался совсем один, ели не считать слепого Василия Косого, что где-то безвестно доживал свой век. Однако смерть ближних родственников и почти полное одиночество не смогли ни сломать нашего «героя» ни согнуть. Осенью того же 1441 года он в первый раз сцепился в смертельной схватке с великим князем Василием. Кто был инициатором очередной княжеской разборки, сказать трудно. Известно лишь, что великокняжеская рать ходила осаждать Углич, и чуть не взяла в плен самого Дмитрия Шемяку, но того вовремя предупредил дьяк Кулудар Ирежский, и Дмитрию удалось бежать. Дьяка потом долго секли кнутами – чуть не забили до смерти за болтливый язык. Шемяка же, отсидевшись в Бежецком Верхе, призвал к себе на помощь одного из Гедиминовичей - своего старого приятеля Александра Чарторыйского, и они с малой ратью едва не взяли излетом Москву. Только вмешательство троицкого игумена Зиновия остановило назревавшую усобицу. Шемяка вновь затаился, словно шакал, поджидающий в засаде, когда его жертва ослабнет в борьбе с каким-нибудь крупным хищником, и можно будет безбоязненно вцепиться ей в горло, тем более, что хищники по соседству с Москвой водились.
    Могла стать таким хищником Литва, где к власти в то время как раз пришел сын Ягайло, Казимир IV, восстановивший пошатнувшееся было польско-литовское единство. Однако большой войны с Литвой Москве пока удавалось избежать, хоть приграничные стычки практически не прекращались. В 1444 году по приказу Василия II два служилых татарских царевича неожиданным набегом опустошили приграничные литовские села и городки вплоть до Смоленска. В ответ семитысячная литовская рать разорила земли вокруг Козельска, Можайска, Калуги и Вереи. Несколько сотен можайских, верейских и боровских ратников отчаянной атакой пытались опрокинуть и рассеять врага, но потерпели поражение. Однако, потери, понесенные ляхами и литвой в той схватке, вынудили их спешно отступить в родные пределы, не взяв ни одного города.
    Самым же опасным хищником - матерым волком, который еще хоть чем-то мог навредить Москве, было недавно возникшее на руинах Волжской Булгарии Казанское Ханство. Конечно, завоевать или просто подчинить себе русские земли Улуг-Мухаммед уже не мог, силенок не хватало, но вот наехать, ограбить, разорить, выбить из великого князя деньжат в качестве откупного – это ему было по силам, к этому он был готов. При этом Мухаммед был настолько уверен в себе, что начал даже разбрасываться ярлыками на русские города так, словно они уже были его собственностью. Думал, видимо, что сможет ввергнуть Русь во времена княжеских усобиц, с тем, чтобы потом, находясь над схваткой, спокойно стричь бодающихся друг с другом русских баранов. В результате же он получил затяжную войну, которая с самого начала пошла с переменным успехом. Нагадить русским он, конечно же, сумел, но новым Батыем не стал – кишечник у него для этого был слишком тонковат. Не будь среди вассалов великого князя «косых» и «шемяк», Улуг-Мухаммед для Москвы так и остался бы обыкновенным бандитом с большой дороги.
    Считаясь казанским ханом, Улуг-Мухаммед в самой Казани практически не бывал, предпочитая кочевать в мещерских землях поближе к Оке и Нижнему Новгороду, в который по слухам хотел перенести свою ставку. Москве, разумеется, это не могло понравиться, и хан, понимая, что в одиночку ему великого князя не одолеть, начал подбирать ключи к его вассалам, пытаясь перетянуть удельных князей на свою сторону, ну а если уговорить не получится, то силой заставить их отложиться от Василия II.
    Первый пробный выстрел был сделан зимой 1444 года. Сын Мухаммеда, царевич Мустафа-султан, ворвался в Рязанскую Землю, нахватал там множество пленных, обменял их на выкуп, ссыпал рязанские деньги в свой мешок и умчался назад в степь. Однако зима в тот год выдалась на редкость студеная. Добраться до своего стана татарам не удалось. Растеряв из-за сильных морозов и бескормицы почти всех своих лошадей, Мустафа был вынужден вернуться к стенам Переславля-Рязанского, где потребовал впустить его в город. Ослушаться царевича рязанцы побоялись, но и терпеть у себя в городе наглых степняков не захотели и обо всем произошедшем сообщили «наверх». В ту эпоху Москва на обращения с мест реагировала молниеносно. Пока Мустафа и его люди отогревались в домах рязанцев, к Переславлю начали подтягиваться густые толпы вооруженных мужиков: московские ополченцы с топорами, палицами и рогатинами, тяжелая великокняжеская конница со всеми ее прибамбасами, рязанские казаки и мордовские лыжники с сулицами, копьями и саблями. Глянув на эту грозного вида кампанию, возглавляемую московскими воеводами Оболенским и Голтяевым, Мустафа понял, что теперь ему остается или драться или умереть, ибо от сдачи в плен он отказался сразу. Покинув негостеприимный Переславль, он закрепился на берегу Листани в 10 верстах от города и там дал россиянам бой. Не смотря на стужу и подавляющее численное превосходство московитян, драка получилась в высшей степени жаркая. Татары отбивались с самозабвением смертников. Вместе с Мустафой их всех там и положили. В плен попали только раненые, включая неких «трех князей».
    Чуть позже татары пытались отомстить за гибель Мустафы и вновь воевали Рязанскую Землю, но не смогли взять ни одного города и ограничились разорением сел.
    В том же 1444 году Улуг-Мухаммед засобирался на Русь сам. Первым делом татары вновь взяли Нижний, где Улуг-Мухаммед, выражаясь словами летописца, «сел как дома». В следующем 1445 году от стен Нижнего Новгорода орда двинулась к Мурому. Туда же со всей своей силой отправился и Василий II. Вместе с ним шли: Дмитрий Шемяка, Иоанн Андреевич Можайский, его брат, Михаил Верейский, и внук Владимира Храброго, Василий Ярославич Боровский. Войско у русских собралось немалое, и в авангардных боях у стен Мурома и Гороховца казанцы потерпели сокрушительное поражение. Муром у татар удалось отбить. Улуг-Мухаммед предпочел ретироваться, ибо вовсе не был расположен давать общерусскому ополчению открытое или, выражаясь современным языком, генеральное сражение. По сути, он был расчетливым бандитом, а вовсе не завоевателем. Дальше произошло то, что в русской истории происходило не раз. Василий II, как и все его предшественники не мог себе позволить такую роскошь, как большое войско, которое всегда под рукой и всегда готово к войне. Большинство его ратников были людьми занятыми. Крестьяне, ремесленники, купцы – они воевали только потому, что в этом была нужда, но воевать вечно эти люди были не способны, дома их ждали семьи и работа. В отличие от них дружина княжеская могла воевать столько, сколько нужно, но она значительно уступала в численности орде того же Улуг-Мухаммеда. Казанский же властитель мог сколь угодно долго шастать со своей бандой вдоль русских границ, потому как его люди к земле привязаны не были. Поэтому, когда хану стало известно, что Василий II распустил полки по домам, ему не составило никакого труда вновь поднять орду на Русь.
    Великий князь, вернувшись в Москву, толком и отдохнуть то с дороги не успел, а ему уже сообщали, что Улуг-Мухаммед вновь осадил Нижний, а его сыновья, царевичи Мамутек и Якуб, идут к Суздалю. Войск под рукой не было, и навстречу врагу пришлось идти с одной только московской ратью. В Юрьеве к великокняжескому войску присоединились отступавшие от Волги нижегородские воеводы, которые, не имея возможности удержать город, ночью запалили нижегородскую крепость и увели свою рать на соединение с основными силами. Вскоре к Юрьеву подоспел можайский полк. Служилый царевич Бердата со своей конницей к месту сбора войск уже не успевал, как ни спешил.
    7 июля 1445 года на берегу реки Каменки, близ Суздаля, произошла битва, в которой россиянам поначалу сопутствовал успех. Их было всего полторы тысячи против нескольких тысяч татар, тем не менее, они сумели одним решительным натиском опрокинуть врага и обратить его в бегство. Во время преследования строй россиян рассыпался, и новую внезапную атаку степняков им пришлось принимать уже в расстроенном порядке. В беспорядочной свалке численный перевес степняков сыграл свою роль, и русские были разбиты. Великий князь Василий II и князь Михаил Верейский попали в плен. Иоанн Можайский и Василий Ярославич Боровский сумели пробиться к лесу и ушли от погони.
    Исход дела и его итоги оказались полной неожиданностью, как для русских воевод, так и для казанских царевичей. Заполучив в руки такой «приз», как сам великий князь, казанцы долго не знали, что с ним делать, и для начала отправили в Москву нательный крест Василия, чтобы дать понять: московский государь жив, и он в наших руках. Затем царевичи развернули орду на Владимир, но штурмовать город не рискнули, ограничившись разграблением его окрестностей, после чего, видимо получив соответствующие распоряжения от отца, умчались в Нижний.
    Мухаммед аж дар речи потерял, когда узнал, кого его сыновья изловили в русских лесах. Будучи уверен в том, что Москва непременно попытается отбить великого князя, хан велел седлать коней, покинул Нижний Новгород и увез обоих своих пленников в город Курмыш, что стоял на «московском» берегу Суры. За водами Суры в случае чего легко было скрыться от погони – в степь русские не полезут даже за своим государем.
    Роль Шемяки во всем произошедшем не ясна. По одним источникам, он просто отказался участвовать в походе к Суздалю, и тем ослабил великокняжескую рать, по другим - Шемяка ходил с Василием к реке Каменке биться с сыновьями Улуг-Мухаммеда, но после того, как великокняжеский полк вступил в сражение, на помощь к нему не пришел, что и послужило одной из причин тяжелого поражения русских.
    
    13. КАСИМОВСКОЕ ЦАРСТВО. Известие о пленении великого князя наделало в Москве переполоху. В городе поднялась форменная паника. В результате возникшей неразберихи в столице даже вспыхнул громадный пожар, в пламени которого погибло около 2000 человек. Княжеская семья с воеводами и боярами, бросив все, бежала в Ростов. Ей на встречу нескончаемым потоком шли крестьяне, надеявшиеся найти укрытие за кремлевскими стенами. Все ждали скорого нашествия татар. Никто еще не знал о том, что Улуг-Мухаммед сам уже давно сбежал, осознав, что натворил, и кого в плен взял. Москву, оставшуюся без войск, без правителя и без правительства, чернь решила оборонять своими силами. Сорганизовались горожане быстро: выбрали старших, подлатали ворота и крепостные стены, всем миром начали восстанавливать сгоревшие жилища. Порядок в столице восстановился, но почти сразу начались брожения в соседних княжествах и уделах. Борис Тверской, пользуясь безвластием, воцарившимся в княжестве, разграбил в Торжке лавки московских купцов. Дмитрий Шемяка, возжелав вдруг занять «освободившийся» трон, явился в Москву, силой вернул в город Софью Витовтовну и погнал гонцов к Улуг-Мухаммеду с просьбой не отпускать Василия из плена. В общем, неизвестно, чем бы дело закончилось, если бы 17 ноября того же года Василий II не вернулся в свою столицу.
    История с освобождением из казанского плена московского государя Василия II не совсем ясна. Есть даже версия, что Василия отпустили «за упокой души» умершего Улуг-Мухаммеда, как было принято у мусульман в ту эпоху. Однако любой здравомыслящий правитель, будь он, даже, правоверным христианином или мусульманином, во все времена в первую очередь заботился о пополнении казны, а не о богатстве собственной души. Поэтому более верной все же выглядит версия о контрибуции, наложенной на Москву за освобождение из плена ее князя. Сумма откупных так же называется разная. Иногда в исторических документах встречаются и вовсе немыслимые цифры – 200 000 рублей. Неизвестно, впрочем, платила ли вообще Москва хоть какую-нибудь контрибуцию, или обещанное так и осталось обещанным. По крайней мере, не прошло и года после освобождения Василия из плена, как война с казанскими татарами возобновилась с новой силой.
    В Москву Василий вернулся не один, вместе с ним прибыли татарские мурзы с воинами, которые, вроде как, должны были контролировать процесс сбора гигантского откупа, однако все они почему-то тут же поступили к великому князю на службу, получив от него в кормление города и волости. Так у Василия появилась собственная иррегулярная конница, которая всегда была готова к бою. Боеспособность московских войск значительно повысилась, а вот рейтинг самого великого князя вновь стал заметно падать. Только если раньше ему в вину ставили заигрывания с Литвой, то теперь многим была непонятна его дружба с татарами. К татарам, как к таковым, Русь уже привыкла: их и до Василия II на великокняжеской службе было много. Однако раньше, ордынцы, оседавшие в русских владениях, как правило, принимали православие и сами со временем становились русскими. Нынешние же переселенцы шли на Русь со своими обычаями и своей верой. В некоторых городах даже появились мечети, и звучные утренние азаны муэдзина стали для россиян так же привычны, как крик петуха на рассвете.
    Причины появления в 1445 году в Московской Руси большого числа мусульман разные историки объясняют по-разному. Все сходятся только в одном: Улуг-Мухаммед умер в 1445 году, и его многочисленные родственники передрались между собой. Некоторым из них, чтобы уцелеть, потребовался сильный союзник, которого они и нашли в лице Василия II. Возможно, именно поэтому Василий с такой легкостью и освободился из плена.
    Так что же там все-таки произошло? Почему после смерти грозного хана татары вдруг толпами побежали на Русь?
    Версий произошедшего много. По одной - Мухаммед умер своей смертью, и его приемники просто не смогли мирно поделить его наследие. По другой версии: хан был убит своим сыном Махмутеком, который и основал Казанское Ханство, перенеся свою ставку с берегов Оки в Казань. Второй сын Мухаммеда, Касим, поклялся отомстить за смерть отца и перешел на службу к Василию II, который выделил ему в удел Городец Мещерский с частью Мещерского края, позже получивший название Касимовского Царства. По третьей версии: именно Касим был одним из виновников смерти Улуг-Мухаммеда, а отомстить за смерть отца поклялся Махмутек. Как бы там ни было, но в 1445 году орда покойного Улуг-Мухаммеда разделилась на два непримиримых лагеря: на «касимовских» татар, ставших союзниками московского князя и на их врагов - татар «казанских». Теперь Москве оставалось лишь умело играть на этой вражде и поддерживать партию Касима, с тем, чтобы ослабить партию Махмутека. Первоначально Касимовское Царство имело автономию и являлось своеобразным государством в государстве, находясь на полном содержании у московских властей. Чуть позже, с окончанием последней княжеской усобицы, эта автономия почти полностью нивелировалась, и Касимовское Царство превратилось в Княжество - первый ордынский мусульманский улус, добровольно подчинившийся власти православной Москвы. Так у Василия появилась собственная степная конница – своеобразный корпус быстрого реагирования.
    Однако, как уже было сказано выше, не всем эти перемены пришлись по вкусу. То, что было понято и принято «большими» людям, сидевшим в княжеских палатах и в Боярской Думе, не очень понималось и совсем не принималось людьми «малыми». Им ведь никто и ничего толком не объяснил. Им чуть ли не с пеленок внушали, что мусульмане – враги православной веры, и вот теперь мечети мусульман стоят рядом с православными церквями, и никого из «больших» это не волнует. Почему?! О том, что Русь сама еще совсем недавно была одним из улусов мусульманской Золотой Орды, а в Сарае православных храмов было чуть ли не больше чем мечетей, никто уже не вспоминал.
    
    14. ВАСИЛИЙ ТЕМНЫЙ И ШЕМЯКИНА СМУТА. Недовольство широких масс непонятной русскому человеку того времени «интернациональной» политикой Василия II решил использовать в своей борьбе с кузеном Дмитрий Шемяка. Причем, этому парню следовало поспешать. Как мы с вами помним, пока государь находился в плену у татар, Шемяка вступил в переговоры с ханом и хлопотал о том, чтобы Василий там, в плену, и остался. Но великий князь благополучно вернулся в Москву. Шемякин же посол к хану был перехвачен московскими агентами, и Василий оказался в курсе всех интриг своего двоюродного брата. А значит, теперь больше, чем когда-либо, Дмитрий должен был опасаться ответных действий со стороны великого князя, у которого к тому же еще появились поднаторевшие в военном ремесле татарские дружки. И как только людям это удается, что даже собственное пленение Василий сумел обратить себе на пользу?! Видно верно говорят: «Брось счастливчика в реку, и он выплывет на берег с рыбой в зубах».
    Опасаясь заслуженного возмездия за свои деяния, Шемяка засел в Угличе и принялся искать себе союзников. Как выяснилось довольно быстро, недругов у Василия II было не мало. А события последних лет убедили многих в том, что власть из рук Василия скоро выскользнет окончательно, и удержать ее у него нет никакой возможности. Очень скоро к Шемяке примкнули Борис Тверской, Иоанн Можайский, московский боярин Иван Стариков, несколько столичных купцов, дворян и, даже, кто-то из иноков Троицкого монастыря. Великокняжеский двор буквально кишел Шемякиными агентами. Они-то весной 1446 года и сообщили хозяину об отъезде Василия на богомолье в Троицу.
    12 февраля дружина Шемяки и пешая рать Иоанна Можайского тайно подступили к Москве и были пропущены в Кремль изменниками из числа московских воевод. Иоанн Можайский тотчас ускакал в Троицу и без всякого сопротивления пленил великого князя. При этом Василий был заранее предупрежден верными людьми о приближении мятежников, но бежать почему-то отказался. В столицу царственного пленника везли на простых санях, как государственного преступника. 16 февраля в Москве на Шемякином дворе именем Дмитрия Шемяки, Иоанна Можайского и Бориса Тверского великий князь Василий II был ослеплен. Убить его заговорщики вновь не решились, ограничились ссылкой в Углич, а мать великого князя, Софью Витовтовну, сослали в Чухлому. Будь среди заговорщиков Косой, так «легко» Василий и Софья, конечно, не отделались бы. Сыновья низложенного государя, Иоанн и Юрий, бежали под защиту князя Ивана Ряполовского, который вместе с двумя своими братьями, Симеоном и Дмитрием, собрал ратников, сколько смог, и увез обоих княжичей в Муром. На этом переворот закончился, и теперь оставалось только дождаться его последствий.
    Последствия начались незамедлительно.
    Сначала возникли проблемы в самой Москве. Очень многие воеводы и дворяне присягать узурпатору отказались. Воевода Федор Басенок даже загремел за это в темницу, но сумел выбраться оттуда и бежал в Литву, к Казимиру. Вслед за ним в Литву ушли Василий Ярославич Боровский, Семен Иванович Оболенский и несколько дворян. Однако и после бегства главных смутьянов спокойнее в Москве не стало. Назревал бунт, и Шемяке с первых же дней своего «царствования» пришлось идти на уступки. Вначале он разрешил княжичам Иоанну и Юрию перебраться из Мурома в Углич, к отцу. Затем понукаемый митрополитом Ионой Шемяка «раскаялся» и отправился в Углич сам, дабы выпросить у Василия прошение за ослепление. Впрочем, скорее всего, это была лишь официальная версия - удобный предлог и не более того. Ну не хотелось Шемяке лишний раз расстраивать первосвященника! Прощение Василия ему совсем не требовалось, он в нем не нуждался, от Василия ему было нужно нечто иное – маленькая справочка, бумага с печатями и подписями. За ней он поехал, ее он в итоге и получил. На личной встрече с братом Шемяка обещаниями, уговорами и угрозами выторговал у слепого узника святую клятву не претендовать больше на великий стол, и, получив на руки «проклятые грамоты», освободил и брата и всю его семью из-под стражи. Василий действительно ни на что не претендовал, он каялся в грехах, всю вину за произошедшее брал на себя, и с Шемякой разговаривал покорно, даже заискивающе. Возможно, он боялся за своих близких. Шемяка был известным беспредельщиком, и от него можно было ждать всего, чего угодно. Чувство жалости ему было неведомо. Впрочем, в тот день в душе Дмитрия Юрьевича что-то все же надломилось, Шемяку проняло, возможно, даже, что ему на глаза навернулись крокодиловы слезы. Обрадованный удачным разрешением конфликта он дал в честь брата пир и 15 сентября 1446 года перевел его вместе с семьей в Вологду, что находилась далеко от дружественных Василию касимовских татар, но зато под самым боком у верных союзников Шемяки, новгородцев.
    Меж тем, даже и с «проклятыми грамотами» на руках, положение Шемяки по-прежнему оставалось шатким. На Руси его, мягко говоря, недолюбливали. А потому, Дмитрию Шемяке не оставалось ничего иного, как забыв и о «свече дела московского» и об интересах казны великокняжеской, начать безжалостно резать Московскую Русь на уделы, дабы навербовать себе новых союзников. Этим он вскоре и занялся. По распоряжению Шемяки сыновьям Юрия Васильевича Шуйского, внукам старого московского недруга Василия Кирдяпы, Федору и Василию, было возвращено Нижегородско-Суздальское княжество. Князья от такого подарка отказываться, конечно же, не стали, но и в междоусобицу московскую не полезли, предпочитая наблюдать за всем происходящим со стороны, тем более что там было на что посмотреть.
    А на Руси тем часом воцарилась неразбериха. Сколько раз уже такое было в нашей истории, и сколько раз еще такое будет? Как только на Руси появляются два государя, законный и самозваный, пиши - пропало! Никому мало не покажется! Оставшуюся без «нарядника» Землю Русскую будут рвать в клочья все, кому не лень, и свои и чужие, пока народ русский опять за топор не возьмется.
    На этот раз возникшей неразберихой и фактическим безвластием на Руси первыми воспользовались внешние враги. В том же 1446 году 700 татар осаждали Устюг и отступили от города лишь за откуп. На обратном пути по слухам они все погибли в Ветлуге. Однако, даже не смотря на такой исход, все понимали, что это только начало смутных времен. Князья русские разделились на два враждующих лагеря, а княжеская усобица без наездов степной конницы и всеобщего разорения никогда не обходилась, и сейчас тоже вряд ли обойдется. К тому же, тяжелый Шемякин нрав был известен всем, да он и не собирался его ни от кого скрывать. Все это могло означать только одно: жди новой крови и новой разрухи. Как результат, рейтинг низложенного Василия стремительно пополз вверх. К нему в Вологду вновь, как когда-то, начали со всех сторон сходиться бояре, воеводы и ратники, сохранившие верность своему законному государю. Начала пустеть и Москва. Вскоре Василий имел в своем распоряжении столько войск, что просто глупо было не начать войну за возвращение своего трона, тем более, что общество русское было вовсе даже не против, того, чтобы один государь укокошил, наконец, другого, и на Руси опять утвердилось единовластие.
    Единственное, что еще удерживало Василия от немедленного выступления, была клятва, данная им в Угличе Шемяке. Клятва сия была скреплена крестным целованием, а для русского человека той поры это многое значило. Не зная, на что ему и решиться, Василий отправился в Белозерский Кириллов Монастырь, где верховодил очень умный игумен Трифон. Трифон внимательно князя выслушал, весьма доходчиво объяснил засомневавшемуся было государю, что клятва, данная им в Угличе, не является законной, так как была порождением неволи и страха, а затем вкупе со всеми монастырскими иеромонахами благословил Василия II на великое княжение. На этом все сомнения великого князя разом и развеялись.
    Первым почувствовал, что в Вологде творится что-то неладное, тверской князь Борис. Когда же в ворота его столицы постучали несколько тысяч вооруженных до зубов мужиков со слепым вологодским князем во главе, он понял, что сейчас его будут бить и не только ногами. Ни о каком сопротивлении даже и речи не могло идти. Борис тут же «искренне» раскаялся в своем злодеянии и вызвался помочь законному московскому государю вернуть свой трон. Правда при этом он просил о сущей безделице – его дочь Мария должна была стать женой семилетнего Ивана. Этот союз не был так уж невыгоден Москве, и Василий, засунув все свои старые обиды в самые дальние уголки души – дескать, пусть сын сам потом решает, что ему с тестем делать - дал согласие на обручение старшего сына с тверской княжной. Торжественное обручение детей утвердило союз князей, и тверская дружина пополнила великокняжескую рать. Теперь на очереди была Москва.
    Вскоре и до Шемяки стали доходить отрывочные сведения о том, что в Твери против него затевается нечто нехорошее. Желая разом расквитаться и с вологодским князем за клятвопреступление и с тверским государем за измену союзу, узурпатор поднял по тревоге московское ополчение, соединился с войском Иоанна Можайского и пошел к Волоку Ламскому. На что он рассчитывал, сказать трудно, возможно просто не знал, с какими силами ему придется иметь дело. К ополчению Василия к тому времени уже успели присоединиться князья Ряполовские, князь Иван Стрига Оболенский и Федор Басенок с русско-литовской ратью, присланной в помощь московскому государю Казимиром. Пока противники медленно сближались, боярин Михаил Борисович Плещеев в обход войск Шемяки 25 декабря 1446 года подошел с отрядом ратников к Москве, хитростью проник внутрь городских укреплений и за полчаса овладел столицей. Все горожане немедленно были приведены к присяге. После этого Шемяке, чье войско из-за дезертирства и так уже успело сократиться чуть не на половину, не оставалось ничего иного, как удариться в бега. Под Галичем его настигла рать воеводы Плещеева, шедшая по его пятам от самой Москвы. В небольшой потасовке у стен отцовской столицы Шемяка растерял свою дружину, после чего лесами через Чухлому ушел в Каргополь, бросив свой удел на произвол судьбы. При этом, правда, он не забыл прихватить с собой заложника – вдовую московскую княгиню Софью Витовтовну.
    Великий князь тем временем соединился возле Углича с полками Василия Ярославича Боровского, овладел городом и от его стен двинулся к Ярославлю, где его уже поджидали царевичи Касим и Якуб с татарской конницей. На этом карательная экспедиция великокняжеского войска закончилась. Государю стало известно о бегстве Шемяки, и он приказал двигаться к Москве. Вослед Шемяке было отправлено посольство боярина Кутузова с требованием отпустить княгиню Софью и вернуть великокняжескую казну. 17 февраля 1447 года великий князь возвратился в столицу.
    Наконец-то Василий II по слепоте своей прозванный впоследствии Темным смог окончательно утвердиться в Москве. И снова, как и прежде, он не хотел никому мстить, не хотел никого карать, хотел только, чтобы все признали, наконец, его власть. Ну или, может, Василий просто осторожничал. Вот почему его врагов на первых порах никто не преследовал, и для них все закончилось лишь легким испугом. Василий разрешил внукам Кирдяпы княжить в Нижнем, Суздале и Городце, требуя от них взамен признания его власти над ними, оставил в покое Иоанна Можайского, взяв у него в качестве откупного Козельск, а в феврале 1447 года начал мирные переговоры с Шемякой. Оставшийся без союзников Шемяка согласился на все: отпустил Софью, уступил Москве Углич, Ржеву и Бежецкую волость, обещал вернуть захваченную казну и согласился не искать более великого княжения. Ему поверили.
    Первый, самый трагичный для Василия II этап «Шемякиной смуты» завершился. Все враги великого князя сумели до поры сохранить свои уделы. Один лишь суздальский князь Василий Васильевич Шуйский «Гребёнка», не желая ни в чем зависеть от Москвы, ушел в Псков и был посажен тамошними жителями на княжение. Своих соратников, князей и бояр, сохранивших ему верность, великий князь не забыл и не обидел, щедро наделил волостями и городами. Русь на время успокоилась.
    
    15. ОТВЕРЖЕННЫЙ. «Тварь ли я дрожащая, или право имею?» - бормотал Дмитрий Шемяка, нервно меряя шагами горницу своего галицкого дворца. Все уже вроде было позади, и все уже вроде было для него потеряно, и, тем не менее,… Этот красивый резной стул с позолотой, именуемый «великим столом», то есть троном, на котором сидел его дед, на котором лишь короткий миг сумел посидеть его отец, и на который, в конце концов, удалось водрузиться ему самому, и эта шапка, снятая с головы литовского полукровки Василия, шапка Мономаха, на которой отныне была и его Шемякина перхоть, манили Дмитрия все больше и больше. Это уже даже стало для него каким-то наваждением, смыслом самой жизни. Жажда власти и неутоленная жажда мести, словно наркотическая ломка, терзали по вечерам растревоженную душу беглого углицкого князя, и в его воспаленном мозгу начинали возникать совсем иные мысли: «Нет, я не тварь дрожащая! Я имею право! И еще не все потеряно!»
    Разумеется, Шемяка даже и не пытался исполнять никаких условий. Везде, где только можно, он заводил крамолы, возбуждал против Василия народ, тормошил его врагов. Он не переставал сноситься с Новгородом, продолжая именовать себя великим князем и требуя от вечников помощи. Не прекратил сношений с прежним союзником своим, Иваном Можайским, хоть и обещал великому князю не поддерживать больше с ним никаких контактов. Подговаривал беспокойное население Вятки на выступление против Москвы, хоть на словах от союза с вятчанами отказался. Поклявшись возвратить все захваченное на Москве через пару недель, ни копейки не вернул и по истечении шести месяцев. Пообещав Москве не сноситься с Ордою, тем не менее, удержал у себя казанского посла. Возможно именно Шемякиными «молитвами» в 1448 году казанский хан Мамутек прошелся смерчем по муромским и владимирским землям. Для того чтобы его отбросить в бой пришлось бросать великокняжескую рать, которую возглавил юный Иван Васильевич. Врага от столицы отогнали, а возле Похры и Битюга битую орду Мамутека нагнала конница Касима. После повторного разгрома казанцам было уже не до грабежей, и они поспешили отступить в родные пределы.
    Вскоре Москве стало известно о грамотах, что слал своему московскому тиуну Ватазину Дмитрий Шемяка. И был в тех грамотах ни много ни мало, а приказ настраивать горожан против великого князя. Эти грамоты были перехвачены великокняжескими агентами, - если, конечно, они сами их не состряпали. На подобных фальшивках московские «спецслужбы» еще со времен Калиты не одну собаку съели без гарнира и соли. Как бы там ни было, но Василий отдал дело о клятвопреступлении кузена на рассмотрение духовного суда. С Шемякой пора было кончать, но сделать это нужно было так, чтобы не возбудить к выступлению его сторонников. А какой дурак станет спорить с Церковью?
    Как и следовало ожидать, Собор епископов осудил Шемяку за его нежелание мириться с великим князем и направил ему пространное послание с укорами и увещеваниями. Однако ни просьбы духовенства соблюдать крестное целование ни угрозы придать его анафеме на Шемяку не подействовали. Плевать ему было и на мнение Церкви и на все ее уговоры. Шелест церковных книг и монотонное бормотание священника Дмитрия Юрьевича Шемяку уже давно не трогали. Он был человеком бескомпромиссным и жестким, пронять его можно было только огнем и железом. Чтобы призвать Шемяку к порядку, великому князю пришлось в 1448 году самому идти походом на Галич. Только услышав звон оружия, Дмитрий захотел, наконец, разговаривать и согласился заключить мир на прежних условиях.
    В 1449 году Москвой был утвержден мир с Новгородом. Вечникам простили их союз с врагами великого князя и подтвердили все их вольности, пока.
    Был заключен и мир с Казимиром Литовским, предусматривавший в числе прочего и совместные действия двух государей против степняков. У Казимира были свои серьезные трудности: против него восстал сын Сигизмунда Кейстутовича, Михаил, возглавлявший антипольскую коалицию. Как и Свидригайло до него, Михаила поддерживал золотоордынский хан Сеид-Ахмет, который уже не раз пытался добиться от Москвы возобновления выплат ордынского выхода. Уже сам этот факт сделал Казимира и Василия естественными союзниками. В том же 1449 году Михаил Сигизмундович с громадным татарским войском явился в Литву и занял несколько городов, включая Киев. Выбить ордынцев из своих владений Казимир смог лишь при помощи касимовских татар, которых по приказу Василия к нему привел царевич Якуб. Михаил бежал на Русь, видимо рассчитывая найти защиту в единоверной ему Москве, но уже в дороге был отравлен каким-то монахом. Не исключено, что Василий Темный был просто не очень расположен к тому, чтобы принимать у себя врагов Казимира, пусть даже и православных. В ответ Казимир IV тут же передал в управление митрополиту Ионе Киевскую митрополию.
    В августе 1449 года ногайская конница повелителя Синей Орды, Седи-Ахмета, впервые атаковала русские рубежи и даже сумела захватить в плен «княжь Василиеву Ивановича Оболенского княгиню Марию». Сеид-Ахмедовых татар удалось нагнать в Поле и разбить, но часть из них сумела уйти от преследования. Что сталось с княгиней, не известно.
    Тогда же, очевидно не без давления со стороны Литвы, удалось «привязать» к Москве сильное и независимое Рязанское Княжество. Иоанн Федорович Рязанский обязался не воевать с Литвой и татарами без согласия великого князя, а Василий взамен возвратил ему древние рязанские земли по Оке.
    Короче, все складывалось для Василия Темного как нельзя лучше. Русь успокаивалась, Москва отходила от потрясений последних лет, враги сидели смирно, а если и дергались изредка, то пробиться сквозь русские оборонительные рубежи им было не по силам. И единственное, что мешало Василию, развалившись в уютном кресле, беззаботно уплетать фаршированного всякими вкусностями зайца, держа ноги в тазике с горячей водой и размышляя о природе вещей, была тень его любимого кузена, Дмитрия Шемяки, грязно-серым пятном маячившая где-то на горизонте и портившая весь вид из окон княжеского дворца. Уж на что Василий был слеп, а и то это пятно видел отчетливо. Шемяка же к праздному времяпрепровождению расположен не был. Шемяка был человеком действия. Уже весной 1449 года Дмитрий Шемяка вновь нарушил крестное целование, осадив Кострому. Что он там искал и кому чего доказать хотел, осталось тайной. Сильный гарнизон во главе с воеводой Федором Басенком и князем Стригой оказался ему не по зубам. Взять город Шемяка не смог, но на неприятности опять напросился.
    Выходки безбашенного галицкого князя не могли больше оставаться безнаказанными, и в начале 1450 года московское войско отправилось к Галичу для окончательного выяснения отношений с этим наглецом. 27 января великокняжеский воевода князь Василий Иванович Оболенский подошел к городу и встретил там Шемяку, который стоял в виду крепости со всею своей силою. Войско Шемяки значительно уступало противнику числом, но располагало артиллерией и занимало удобную, хорошо укрепленную позицию на возвышенности, его фланг прикрывала лесистая местность, мешавшая московскому войску совершить обходной маневр. Битву московитянам пришлось начинать с лобового штурма Шемякиных укреплений через овраг со стороны озера. Плотный залп из пушек и пищалей обдал нападавших густыми клубами вонючего дыма, но почти не причинил им вреда. После неудачной артподготовки началась рукопашная. Сначала на гору вскарабкался Касим со своими людьми, затем подоспела московская пехота, и началось! Давно уже россияне не истребляли друг друга с таким остервенением! Последняя в истории России междоусобная битва выдалась на редкость кровопролитной. Когда чаша весов начала склоняться на сторону московского войска, князь Дмитрий Ряполовский бросил в бой тяжелую конницу и разорвал строй галичан надвое. Московитяне вырезали Шемякину пехоту, захватили в плен его бояр, кто жив остался, и чуть не схватили самого Шемяку, ему чудом удалось сбежать с поля боя и уйти от преследования. Галич, оставшись без князя, приготовился было к затяжной осаде, но прибытие к городу самого великого князя изменило намерения горожан. Уже не опасаясь больше разграбления и неминуемого насилия со стороны победителей, город открыл перед Василием ворота и принял к себе московского наместника. После падения Галича судьба Дмитрия Шемяки была предрешена.
    Лишенный удела, Шемяка скрылся сначала в Новгороде, где его по-прежнему, не смотря ни на что, продолжали признавать великим князем, но потом, сколотив новую дружину из новгородских добровольцев, захватил Устюг. В городе был немедленно произведен перебор людишек: тех, кто согласился, привели к присяге, тех, кто остался верен Василию, перетопили в Сухоне. Из Устюга Шемяка отправился воевать к Вологде, но там все ограничилось лишь разграблением городских окрестностей. На этом «славные» деяния Дмитрия Юрьевича Шемяки и закончились. В начале 1452 года за него, наконец, взялись всерьез. Великий князь занял своими войсками Галич, дабы не позволить сторонникам Шемяки, которые в городе наверняка еще были, взбаламутить горожан, а в поход на Устюг разными путями отправил своих воевод. В «загонной охоте» приняли участие: княжич Иван, князья Боровские, князья Оболенские, Федор Басенок и царевич Якуб. Когда московские войска почти со всех сторон окружили Шемяку на реке Кокшенге, где у него тоже были городки, он бросил своё войско на произвол судьбы и бежал на Двину. В Устюге сел московский наместник и в городе начался второй за короткое время «перебор людишек».
    После падения Устюга к делу решили, наконец, подключиться новгородские союзники Шемяки. Весной 1452 года вечники вместе с князем Александром Чарторыйским, женатым на Шемякиной дочери, отправились к Можайску, дабы наказать Иоанна Андреевича за измену «великому князю» Дмитрию Юрьевичу и за замирение с Москвой. Иоанн бежал, не принимая боя, а его волости были разграблены и легли пеплом. Этим, правда, военная помощь Великого Новгорода Дмитрию Шемяке и ограничилась. Вскоре Шемяка сам перебрался на берега Волхова.
    В том же 1452 году после успешного похода на Галич и Устюг богобоязненный Василий II попытался восстановить прежние союзнические отношения с Константинополем, где после смерти императора-униата Иоанна на престол взошел его брат Константин XI, который, как говорили, был склонен к православию. Патриарх-униат Григорий Мамма в августе 1451 года бежал в Рим, к своему кукловоду и спонсору. Воспользовавшись отсутствием патриарха в Константинополе, Василий II в июле отправил Константину XI Палеологу послание, в котором сообщил об избрании митрополита Ионы и объяснил, почему это избрание произошло без патриаршего благословения. Впрочем, уже в 1453 году Константинополь пал под ударами мусульман. На Руси это событие вселенского масштаба особой тревоги не вызвало, русскими оно было понято, как Божия кара Царьграду за отпадение от истинной веры. Это ещё более укрепило приверженность россиян к Православию в его изначальном чистом виде. Второй Рим пал! Будет ли Третий? Решать Москве.
    Меж тем переписка митрополита Ионы с новгородским владыкой Евфимием о том, чтобы последний убедил Шемяку покориться великому князю, вновь не имела успеха. Шемяке Церковь давно уже была не указ. В ответ на все требования митрополита не нарушать крестное целование Дмитрий предъявлял один, но очень весомый аргумент – великий князь Василий II тоже, ведь, не раз и не два крестное целование нарушал.
    Наконец, на Москве решили, что с государевым кузеном пора кончать. В 1453 году в Новгород отправился дьяк Степан Бородатый, который сумел перетянуть на свою сторону Шемякина боярина Ивана Котова. Последнее, что Дмитрий Шемяка сумел в своей жизни съесть, была курица, пропитанная ядом, которую ему подали 18 июля того же года. Видимо, он так уже всех достал, что даже его личный повар понял, что пришла пора завести себе нового хозяина и чуток подзаработать на смерти старого.
    Великий князь был рад такой развязке несказанно! Гонца, привезшего известие о смерти Юрьевича, он тут же пожаловал в дьяки. Сын Шемяки, Иван, с матерью при посредстве Василия Гребенки Псковского бежал в Литву, где получил в кормление от короля Казимира Рыльск и Новгород Северский. Казимир ни чем не рисковал, поскольку вдова Шемяки и его сын врагами московского государя не считались, а с другой стороны они вполне еще могли пригодиться. Поди-ка узнай: как там на Москве повернет?
     15 июня 1453 на Москве отпевали Софью Витовтовну. До сих пор сложно ответить на вопрос, какую роль эта женщина сыграла в судьбе и своего сына и всей России, отрицательную или положительную? Упокоилась же она с миром, будто специально дождавшись того часа, когда ее исстрадавшемуся мальчику ничто уже не будет угрожать.
    
    16. ВОЗМЕЗДИЕ. Как только с политической карты Руси сошел неугомонный Дмитрий Шемяка, у центральных властей пропали всякие резоны церемониться с его союзниками, и даже наоборот, появилось желание как можно быстрее призвать их к ответу за все то, что они в свое время сумели наворотить. Впрочем, и с союзниками Москвы теперь тоже можно было особо не церемониться. А и правда, чего это они под ногами шастают, работать мешают? Если нет врагов, то зачем тогда союзники? Надо и их прижать до кучи.
    Осенью 1453 года по договорной грамоте верный союзник Василия Темного, серпуховско-боровской князь Василий Ярославич был лишен Дмитрова. Город и удел достались сыну великого московского князя Василия Васильевича — четырнадцатилетнему Юрию. Юрий располагал в Дмитровском уделе определенной властью, однако, в целом находится под контролем отца и великих бояр, даже дворцовый штат был сформирован по преимуществу за счет великокняжеских слуг.
     В том же 1454 году московские полки отправились по душу подневольного союзника Москвы, Иоанна Можайского, с которым у Василия Темного были давние личные счеты. Иоанн тут же кинулся паковать чемоданы. Ждать, когда его самого кинут в телегу, чтобы отвезти в Москву и там ослепить или вообще башку с плеч снести, старый Шемякин приятель не стал. Собрав манатки, он бежал в Литву, благо, что «своих» там было уже много, а в Можайске сел московский наместник.
     В 1455 году Василий Темный ополчился на Новгород, где после смерти Шемяки сидел князем Василий Гребенка.
    В отличие от своего предшественника Гребенка думал не столько о своей политической карьере, сколько о городе, в котором ему было доверено княжить. В Пскове он укрепил стены, в Новгороде занялся реорганизацией войска. Самым слабым звеном новгородского ополчения во все времена была малочисленная конница, недостаток которой приходилось компенсировать за счет дружин князей, приглашенных на воеводство. Василию Гребёнке в короткий срок удалось практически из ничего создать в Новгороде тяжёлую закованную в латы по немецкому образцу конницу, и довести число всадников до 5000 – сила по тем временам внушительная. Первую «обкатку» это новое войсковое подразделение должно было пройти в боях с низовскими ратями, которые, не смотря на лютые морозы, в конце 1455 года начали стягиваться к Волоку.
    Воевать с великим князем, впрочем, Новгороду не хотелось. К тому времени Республика уже успела вступить в эпоху своей уже даже не столько зрелости, сколько старости. Внешние враги новгородцев были не так страшны и сильны, как прежде, а если они все же иногда досаждали, то от них всегда можно было откупиться. Да и в Московской Руси деньги уже давно ценились куда больше, нежели копья и пушки. А, следовательно, если у тебя деньги есть, то зачем лезть в драку и рисковать своей жизнью, не легче ли за мир заплатить? Вот и теперь новгородцы искренне порадовались тому, какую мощную дружину собрал им Василий Гребенка, а потом поскребли в макушках, порылись в сундуках, скинулись и отправили челобитчиков к Василию Темному – знали, что у великого князя нрав отходчивый, и что ему, как обычно, нужны деньги.
    Василий Темный челобитчиков новгородских даже не принял. Слишком велик был его счет к вечевой Республике: его злило то, что новгородцы утаивали княжеские пошлины, раздражало, что решения своего Веча они считали высшим законодательством, бесило, что они постоянно становились на сторону всяких там изгоев и откровенных государевых недругов и изменников. Поэтому и торг в данном случае был на его взгляд не совсем уместен. Выпроводив новгородских послов восвояси, Василий велел князьям Оболенскому, Стриге и воеводе Федору Басенке идти к Русе, весьма богатому новгородскому пригороду, и дать там жару.
    Дать жару в Русе у великокняжеских воевод не получилось по независящим от них причинам - просто Руса сдалась им без боя. Обшарив городские подвалы, купеческие лавки и обывательские сундуки, московиты нашли столько добра, сколько им на своем полунищенском веку видеть еще не доводилось. Обобрав город до нитки, нагрузив добром телеги и прихватив с собой пленников для обмена и выкупа, князья медленно, со скоростью обозных лошадей, начали отступать к Волоку, надеясь сохранить свою добычу в целости. Отход великокняжеского войска от Русы прикрывало 200 ратников. Именно этим двум сотням московитов в январе 1456 года и довелось первыми лицезреть и даже опробовать на себе новинку сезона - тяжелую новгородскую конницу. Перед боем Федор Басенка, желая подбодрить свой небольшой отряд, обратился к ратникам с короткой речью, напомнив им, что гнев государя, пусть даже и слепого, страшнее толпы малодушных изменников, пусть даже и бронированных. Атака 5000 конных новгородцев против двух сотен пеших московитов закончилась обескураживающе плачевно для первых и неожиданно удачно для вторых. Прицельным огнем по плотной массе атакующей конницы, московские стрелки с первых же минут боя вывели из строя сразу нескольких новгородских лошадей, и строй атакующих тут же смешался. Московиты начали расстреливать мечущихся по полю всадников и, в конце концов, обратили конницу Гребенки в повальное бегство. В ходе боя удалось даже взять в плен знатного новгородского посадника, Михаила Тучу. Результаты этой скоротечной схватки под Русой, закончившейся полным поражением новгородской конницы, лишний раз доказали всем, что закоренелый ушкуйник кавалеристом не станет никогда, даже если посадить его на лошадь и дать ему в руки саблю.
    После своего сокрушительного поражения под Русой новгородцы подписали Яжелбецкий договор 1456 года, по которому Новгород лишался права внешних сношений, высшей судебной инстанцией становился для них московский князь, а вечевая печать заменялась печатью великокняжеской. Кроме того, город выплачивал в государеву казну 8500 рублей откупного, возвращал Москве все ранее захваченные у нее земли, а Василий Темный, как ответный жест примирения, возвращал Республике Торжок.
    На этом война закончилась. В домах новгородцев, на улицах и площадях их великого города прозвенел первый звонок, даже не звонок, а предупредительный выстрел, но они по-прежнему еще на что-то надеялись.
    
    17. СТЕПЬ. Пока Москва всеми силами пыталась загасить пламя междоусобной войны, параллельно продолжая крепко привязывать к себе окрестных удельных государей, как православных, так и мусульманских, Степь не оставляла попыток восстановить «статус кво» и заставить Русь и дальше платить ей дань. Русские деньги давно уже были неотъемлемой составляющей практически всех войн и конфликтов, сотрясавших Великую Степь все последние полтора столетия, и нет-нет, да и появлялся кто-то из степных правителей, кто включал эти средства в свои далеко-идущие «инвестиционные программы». Дело оставалось лишь за малым – эти деньги из русских еще нужно было как-то вытрясти.
    В 1451 году, когда великокняжеские рати были связаны по рукам и ногам затяжной войной с Шемякой, на Русь явилась орда, возглавляемая сыном Седи-Ахмета, Мазовшой, и неким «князем Едигером». Узнав о приближении степняков, Василий II спешно выступил к Коломне, не успев толком собраться с силами. Возле Брашевы, государь получил весть, что татары находятся «близ берега» Оки, а значит, задержать их на этом рубеже уже не удастся. Как уже было принято у московитян, Василий, желая сохранить связь со всеми уголками своего княжества, вместе со старшим сыном, Иваном, ушел к Волге собирать войско, а защиту Кремля поручил сыну Юрию, митрополиту Ионе и опытным московским воеводам. Навстречу же неприятелю был отправлен коломенский наместник князь Звенигородский с приказом как можно дольше препятствовать переправе ордынцев через Оку. Коломенцы, однако, со своей задачей не справились. 2 июля ордынцы переправились через Оку и внезапно выскочили из лесов прямо у стен столицы. Разграбив и подпалив посад, они под прикрытием огня и дыма полезли было на стены, но очень скоро откатились от города, оставив в городском рву и на валах кучу своих тел. Видя, что противник, получив по мозгам, теперь пребывает в некотором замешательстве, московские воеводы вывели городское ополчение в поле и дали степнякам бой. Толчея со звоном железа и отборной руганью продолжалась у стен русской столицы вплоть до темноты. Ночью, подсчитав свои потери, Мазовша велел сворачивать стан, и налегке, бросив обозы, бежал в Степь. Поговаривали, что главной причиной бегства степняков стал некий шум, принятый ордынцами за шум приближающихся к Москве войск великого князя.
    Папаша Мазовши, потомок Тохтамыша, Сеид-Ахмед, фактическим хозяином «Поля» стал еще в сороковые годы. Разумеется, как и все его предшественники, он сам назначил себя повелителем Золотой Орды, во всеуслышание заявив о своем намерении восстановить ее в прежних границах. Планы Сеид-Ахмеда были грандиозными, и для их воплощения Орде пришлось возобновить набеги как на земли Руси, так и на владения Великого княжества Литовского. А о том, что воевать успешно с кочевниками можно только противопоставив им других кочевников, мы с вами уже говорили. Это понимали в Москве, это понял и Казимир IV. Золотой Орде он противопоставил Крымское Ханство, которое сам же и создал в 1449 году, отправив на полуостров своего ставленника Хаджи-Гирея.
    Бои между крымскими татарами и ордынцами не прекращались ни на один год. Это позволило уменьшить давление Орды на литовские рубежи, однако вовсе остановить разбуянившегося ордынского «царя» не удалось. В своих внезапных вторжениях в Литовскую Русь он проникал аж до Львова, всякий раз угоняя в степь тысячные толпы пленников для продажи их работорговцам.
    В 1455 году ордынцы вновь двинулись к Москве, но дальше Оки продвинуться не смогли. Московские воеводы князь Иван Патрикеев и Федор Басенок в бою близ Коломны разгромили степняков и отбросили их за реку. При этом потери орды Сеид-Ахмеда оказались столь ощутимыми, что этим не преминул воспользоваться союзник Казимира IV крымский хан Хаджи-Гирей. Он напал на лагерь Сеид-Ахмеда и уже ему самому нанес сокрушительное поражение. Золотоордынский повелитель был вынужден отступить к Киеву, где его уже поджидали литовцы. Хан был взят под стражу и до конца дней своих жил в Киеве на правах, пусть и почетного, но пленника.
    Разгром самого Сеид-Ахмеда, однако, еще не означал разгрома всей его орды. В 1456 году, принося вассальную присягу Казимиру, молдавский воевода Петр Арон обязался, даже, доставить королю в Каменец сыновей Сеид-Ахмеда, если они попадут в его руки, но царевичи оказались «дикими» и просто так в руки чужакам не давались. В том же году ордынцы вновь двинулись на Русь, но в этот раз московские и рязанские воеводы остановили их уже на Дону.
    
    18. СВЕЧА ДЕЛА МОСКОВСКОГО. В 1456 году было окончательно ликвидировано удельное Серпуховско-Боровское княжество. Бедолага Василий Ярославич был пойман и сослан в Углич, а его жена и сын бежали в Литву. В чем уж там обвинили князя Василия, этого верного союзника великого князя в его борьбе за престол, сказать трудно. Москва своим действиям могла любое оправдание придумать, она ради чужого хозяйства и не на такое была способна. А в свете последних событий поверившие в свою мощь московиты могли кого-нибудь «ненароком» раздавить уже и просто так, без объяснения причин. Раз - и нет человека, а казне - прибыток. Впрочем, на этот раз «отмазка» какая-то все же была. В летописи даже просочилась информация о некоем ложном доносе, в который великий князь поверил. Нет, Василий Темный ни на минуту не забывал о «свече дела московского».
    В том же 1456 году умер Иоанн Федорович Рязанский, поручив заботам великого князя свою дочь Феодосию и восьмилетнего сына, Василия. А куда ему бедному было деваться? Не попросишь ты, москвичи сами себя опекунами назначат, и тогда твоим детям вообще ничего не перепадет. В итоге, московский государь забрал детей в Москву, а Рязанское Княжество присоединил к своему уделу. К 1458 году на Руси, кроме союзной Твери, оставался лишь один номинально независимый удельный князь, Михаил Верейский, который в действительности без Москвы уже и шагу не мог ступить.
    В 1459 году состоялся очередной поход «татар Седиахметовых» на Москву. Впрочем, и на этот раз дальше Оки их не пропустили.
    В том же году мощное великокняжеское войско двинулось на Вятку, что в свое время исправно поставляла Юрию Звенигородскому и Шемяке добровольцев для войны с великим князем Василием. После того, как под ударами москвичей пали Котельнич и Орлов, свободолюбивые вятчане прекратили сопротивление и покорились московскому государю, обязавшись выплачивать в великокняжескую казну дань и помогать Москве войском. Большего от них никто не требовал.
    В 1460 Москве удалось наложить руку и на Псков. Александру Чарторыйскому, сидевшему в городе князем, было предложено на выбор: либо присягнуть Москве, либо покинуть Псков. Чарторыйский предпочел уехать, а его место занял московский наместник.
    В том же году Василий II Темный в сопровождении сыновей, Юрия и Андрея, прибыл в Новгород. Цель этой поездки не совсем ясна. Возможно, этот визит был частью рекламной кампании по увеличению числа сторонников Москвы в широких массах новгородских «трудящихся». Идеологическая борьба на этом направлении велась Москвой еще со времен Ивана Калиты, не всегда успешно, правда. Вот и на этот раз поездка в Новгород чуть не стала для великого князя роковой. Узнав о предстоящем визите, новгородцы всерьез обсуждали идею тройного убийства. Только вмешательство новгородского владыки Ионы остудило буйные головы вечников. Выступая на вече у стен Святой Софии, Иона весьма резонно заметил: «Из этого нам не будет пользы, останется еще один сын старший, Иван: он выпросит у хана войско и разорит нас». Это действительно было серьезным аргументом. О том, что Иван уже давно является соправителем отца, знали все. В некоторых документах той поры княжича наравне с отцом уже даже величали великим князем.
    Пока московский государь пытался утвердить свою власть в Новгороде и Пскове, Церковь Русская в который уже раз потеряла контроль над литовскими епархиями. Из далекого Рима на Русь прибыл митрополит Григорий Болгарин, поставленный на русскую митрополию униатским патриархом и римским папой. В Москву его, разумеется, не пустили, и он осел в Литве, вновь оторвав от единой русской митрополии ее Киевскую половину. Казимир этому не стал противиться. Митрополит Иона противиться пытался. Желая вновь подчинить себе литовские епархии, он доказывал тамошним епископам, что приемник Исидора митрополит «всея Руси» Григорий – еретик и лжепастырь, однако в этом деле он не преуспел, лишь разозлил в конец папу Пия II, который объявил Иону отступником и «нечестивым сыном». Сами православные епархии литовской Руси собственного голоса давно уже не имели.
    В 1460 году оставшийся бесхозным Переславль Рязанский был осажден войсками нового золотоордынского царя Ахмата. Крепость на поверку оказалась не такой уж и бесхозной, и Ахмату взять ее не удалось. Пришлось отступать ни с чем.
    Тогда же сам Василий Темный ходил походом на Казань, где к тому времени успел поменяться хозяин. До боя, впрочем, дело не дошло. Казань выслала навстречу великому князю послов, и тем удалось выторговать у Москвы мир.
    Вообще значительно возросшая активность степняков, у которых давно уже не было единого правителя, в то время как деньги и шмотки требовались всем и всегда, привела к тому, что на смену более или менее частым, но все же разовым массивным вторжениям ордынцев вглубь русских земель пришло постоянное давление мелких отрядов степной конницы на русские рубежи. Отразить такие наскоки силами нерасторопной и неповоротливой великокняжеской рати было невозможно, и оставалось только одно средство: выбивать клин клином. Вот почему первыми на пути степняков теперь вставали служилые татары и казаки.
    Нестроение, воцарившееся в степи, привело к тому, что населению порубежных русских сел волей-неволей приходилось браться за оружие и формировать собственные силы самообороны. Для быстрого принятия ответных мер при очередном набеге степняков подобные полузависимые или вовсе независимые общины земледельцев назначали себе воевод-атаманов, которые избирались на вече или «на кругу». По мере ослабления Орды казачки расширяли сферу своего влияния, осваивая все новые и новые пригодные для поселения земли и постепенно прибирая к рукам берега Днепра, куда шли в основном выходцы из Литовской Руси, и верховья Дона, где оседали в основном переселенцы из Руси Московской.
    В 1461 году в Твери умер Борис Александрович – единственный кому удалось избежать возмездия за союз с Шемякой. На тверской трон взошел его сын Михаил. Василий Темный и на это раз никак не отреагировал. Тверь была еще слишком сильна, а старший сын и соправитель московского государя Иван был еще слишком молод. Сам же Василий уже чувствовал на своем лице дыхание Смерти, ему сейчас было не до Твери.
    31 марта 1461 года умер митрополит Иона.
    В том же году псковитяне, которым вновь начали досаждать недобитые ливонцы, прислали в Москву 50 рублей задатка и просили отправить к ним на помощь Юрия Дмитровского с полками. Василий отпустил сына на войну, и двадцатилетний дмитровский князь направился в Псков «немецкие места воевати». «Воевати», однако, никого не пришлось. Орден тоже был уже не тот, что прежде. Подобно своему новгородскому соседу он вошел в эпоху увядания. Послы магистра просили мира, и Юрий, получив от псковитян 100 рублей в подарок, вернулся в свой удел. В Пскове же, на всякий пожарный, остался наместником Иоанн Оболенский.
    В 1462 году на Москве был раскрыт первый в истории России дворянский заговор, составленный с целью освобождения из заточения Василия Ярославича Серпуховско-Боровского. Заговорщиков изловили и жестоко казнили: били кнутом, отсекали руки, рвали ноздри, отрубали головы. Ничто не должно было воспрепятствовать «свече дела московского».
    Вскоре после казней великий князь занемог. Почувствовав приближение смерти, Василий, взяв в свидетели Федора Басенка, составил духовную, в которой наделил своих сыновей Юрия, Андрея «Большого», Бориса и Андрея «Меньшего» уделами, а старшего, двадцатидвухлетнего Иоанна, утвердил на великое княжение. При этом он приказывал и свою супругу и всех сыновей Казимиру Польскому, назвав его в завещании братом.
    17 марта 1462 года на 47 году жизни Василий II Темный скоропостижно скончался, не сумев пережить «лечения тела зажженным трутом». Его старший сын, Иван, и без того уже управлявший государством остался единым великим князем.
    Так что же Иван III Великий получил в наследство от своего «темного» отца? Не пришлось ли и ему начинать все с нуля? А получил он то, о чем сам Василий Темный в начале своего правления не мог даже и мечтать: уже фактически единое государство; самоуправляемую Поместную Церковь; почти полностью ликвидированное ордынское иго; вассальное Касимовское Ханство, выполнявшее роль буфера на границе с Большой Ордой; мир с Казанью, мир с Литвой, мир с Орденом; почти полностью уничтоженную конкурирующую династию потомков Владимира Храброго; уже почти совсем покорённую Тверь и почти совсем умиротворенный Новгород; победно завершенную княжескую междоусобицу, последнюю в истории страны; и, даже, денежную реформу с единым монетным двором, печатавшим монеты с единым весом. Что еще нужно умному правителю для того, чтобы смотреть в будущее с оптимизмом?


    

    

Тематика: Историческое


23 августа 2011 г. Антропово Костромской

© Copyright: Дмитрий Вавилов, 2011

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

26.08.2011 13:58:51    В Муст Отправить личное сообщение    
Очень значительное историческое произведение, отличаемое живым, доходчивым языком.
Дмитрий, я думаю, Вам удалось изложение серьезного материала в увлекательной форме.
Чувствуется, что у Вас имеется собственная, оригинальная концепция исторических событий.
Надеемся на продолжение.
Комментарий изменён: В Муст - 26 августа 2011 г. в 14:02:42
     
 

26.08.2011 14:40:33    Дмитрий Вавилов Отправить личное сообщение    Спасибо))
Спасибо большое за Ваш благожелательный отзыв. Не прошло и двух лет, как я смог выкроить время, чтобы продолжить работу) Эта "работа" доставляет мне массу удовольствия, вот только со свободным временем большие проблемы. Сейчас вроде поосвободился от повседневных забот, но и материал, который мне удалось собрать про эпоху Ивана Великого просто неподъемный. Тем не менее постараюсь двигаться дальше без задержек. Это того стоит! Все эти "Графы Монте-Кристо", "Проклятые короли", "Тайны Мадридских дворов" и, даже, "Чужие" с Хищниками" и всевозможными Средиземьями - ни что по сравнению с историей России! Вот там действительно: и интриги, и приключения, и ужасы, и детектив, и мелодрамма, и комедия, и иногда, даже. фэнтези)))
Еще раз спасибо Вам за отзыв.
       

04.09.2011 14:44:30    Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
Очень интересно. Значительная и красиво написанная работа. Вам нужно много сил.. оТ ДУШИ ЖЕЛАЮ вАМ УСПЕХА. Творите, дерзайте...
     
 

04.09.2011 22:31:07    Дмитрий Вавилов Отправить личное сообщение    
Спасибо Вам, Миледи! Подобные отзывы для меня сродни посещению Музы. Сразу хочется бросить все дела, засесть за комп и печатать, печатать, печатать...))) Постараюсь претворить в жизнь Ваши пожелания быть творческим и дерзким)))
       

07.09.2011 20:26:39    Смирнова Галина Ефимовна Отправить личное сообщение    
Недавно с большим интересом перечитывала историческую прозу Д.Л.Мордовцева. Ваше произведение заинтересовало не только фактами, но и авторскими рассуждениями, предположениями, выводами. Современный, легкий слог, тонкий юмор. Написано так образно, как будто люди и события проходят перед глазами.
     
 

08.09.2011 02:25:05    Дмитрий Вавилов Отправить личное сообщение    
Мордовцев - романист (есть в моей библиотеке два его романа про Петра). Мне до него тянуться и тянуться, хотя сомневаюсь, что подобные вершины вообще мне по силам)) Впрочем, вы правы, времена сейчас другие, классический слог у современного читателя не котируется, к сожалению.
Спасибо Вам за благожелательный отзыв о моей работе. Лично я последней частью своей книжки не очень доволен. Сказалась нехватка времени. Сегодня перечитал все заново и понял, что я "склеил" материал и выложил его на сайт практически недоработанным. Уж очень торопился с продолжением. Друзья тормошили все время: хотели знать, что там дальше произошло. В результате получилась каша: местами повествование "тонет" в рассуждениях, а то вдруг начинает напоминать учебник истории с нудным перечислением фактов. В ближайшее время обязательно займусь доработкой текста, добавлю эмоциональности))
Еще раз спасибо за Ваш отзыв. Такие отзывы получать в высшей степени приятно!!
       

08.09.2011 07:47:34    Смирнова Галина Ефимовна Отправить личное сообщение    
Я люблю у Мордовцева "Господин Великий Новгород" и "Мамаево побоище". Не хотела сравнивать, но при чтении ассоциация возникла. Известно, что предела совершенству нет. Наверное,поэтому так важно взглянуть на свой труд "из других глаз". Слава Богу, есть такая возможность. Буду ждать продолжения.
     
 

Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Третий Рим. II часть.

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru