Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Татьяна Лобанова

Бывало...

    Семья нашей любимой бабули, Анны Михайловны, была огромной. Жизнерадостность и незлобивость была у всех в крови. Какие бы события ни происходили: встречи, расставания, свадьбы, юбилеи, похороны или поминки, – всегда собиралась большая часть семьи. Заканчивались эти встречи, как правило, воспоминаниями о прошедших временах или о ком-то из родственников, особо отличившихся в поступках или суждениях. Почти все были знатными рассказчиками и с одинаковой любовью припоминали незатейливые истории, которые передаются из поколения в поколение, - о покойных и ныне здравствующих, о друзьях и соседях, о бывших в хозяйстве собаках, курах и другой живности. При этом о тех или иных курьёзных событиях и происшествиях, непостижимым образом в подробностях были осведомлены даже те родственники, о которых знали только то, что они существуют, а самих их почти никто лично не видел.
    В память о дорогих мне людях, их житье-бытье, я записала некоторые из этих баек, и получились «Женские чудачества» и «Мужские приколы».
    
     Женские чудачества
    
     Одним из любимых словечек бабули было слово: бывало. Когда оно произносилось, мы – внуки, которых собиралось у нее каждое лето человек пять-восемь, уже знали, что сейчас начнется нечто интересное или весёлое. Бабуля заправляла край платка за ухо (наверно уже в то время она плохо слышала), садилась на край своей кровати с белоснежным кружевным подзором, к которой внукам категорически запрещалось даже приближаться, и рассказывала.
     С этого «бывало...» начинались все истории: о временах ее молодости, о гуляниях у озера в деревне, о грибных лядинах и ягодных местах, о каверзах ее дальней родственницы и соседки и о многом другом. Когда она рассказывала о войне и бомбежках села, мы поняли, почему огромные ямы с водой в поле за огородом, куда хозяйки ходили полоскать белье, а ребята ловить головастиков, все называли бомбами. «Бывало...», когда немцы заходили в село, она прятала своих дочерей (наших будущих матерей) в чулане за мешками с картошкой, заваливая сверху пустыми корзинами.
     Она рассказывала, из каких трав варили кашу в самый голодный послевоенный год, и даже однажды показала на лугу этот злак. Трудно представить, сколько надо было собрать зернышек величиной меньше спичечной головки, чтобы накормить семью.
     Или: «Бывало, мой Ваня...», – рассказывала она о муже, которого чаще уважительно называла по имени-отчеству Иваном Павловичем, и мы узнали, что, выкрав ее из дома, в чем была, он умчал ее на пролетке в Ригу (подальше от конкурентов, претендовавших на её руку и сердце), где они обвенчались и жили некоторое время. Ее Ваня был там модным портным, и «бывало...» запирал ее на замок, чтобы «кры бог» – как говорила бабуля, офицеры из расквартированного по соседству полка не украли его красавицу. А когда возвращался из мастерской, «бывало, осыпал меня золотыми червонцами и говорил: «Канарейка моя, ты вся горишь, как в огне!» Не один раз она заставляла внуков лазить в подпол и искать это Ванино богатство.
    Большинство из нас никогда деда не видело: без болезней и хворей он неожиданно умер, когда ему было немногим более пятидесяти лет. В зале дома висели две большие парадные фотографии в резных рамах: на одной бабушка – молодая дама в потрясающей шляпке, из-под которой локонами спадали волосы, на другой - наш молоденький дед в элегантной тройке с бабочкой, стройный, изящный, с идеально подстриженными черными усами.
    Еще на стене в зале висели большущие часы в деревянном резном корпусе c громадными гирями и маятником из латуни. То ли от старости, то ли от плохого ухода, перед тем как начинать бой, они долго шипели, скрежетали шестеренками и лишь потом бухали громким басом: бум! Первые несколько ночей после приезда от этого мы вздрагивали и просыпались, а позже даже не замечали. Часы и две большие книги в красивых окладах: Библия и Евангелие - были из поместья Щучье (в бывшей Тверской губернии). Имение это могло бы достаться в наследство единственной дочери Тихона Раковского – Пелагеи, нашей прабабке, если бы она не сбежала из дома из-за большой любви без родительского благословения. Гири на часах бабуля подтягивала сама, возможно, поэтому они ходили исправно.
    Дом был большой, построенный задолго до войны для многочисленной семьи. На неокрашенных, всегда выскобленных гольцом (старым истертым березовым веником) добела полах лежали сотканные разноцветные половики, а на кроватях с белоснежными вязаными подзорами – лоскутные одеяла, на окнах висели такие же белоснежные кружевные занавески-ришелье.
     Вокруг печек – голландки и русской с лежанкой, разместившихся по центру, - кухня, две большие комнаты и спаленка. На печке бабуля хранила в цветистых ситцевых мешочках сушеную малину, чернику и вишню. Они вкусно пахли и были для нас самым лучшим лакомством. Частенько мы забирались на печку: погрустить, посплетничать или послушать бабушкины рассказы. Печка была любимым и уютным местом в доме, только один раз, сидя на ней, мы тряслись от страха, поджидая в Рождество ряженых, но так и заснули не дождавшись.
    В одной из комнат стояла швейная машинка - кормилица Зингер, бабушкина кровать, большой стол на пузатых ножках и изящный резной секретер - кабинет, в ящиках которого хранились фотографии, лекарства, патроны и банки с порохом дядюшки - охотника. За столом проходили все застолья, раскраивались наряды, собирались за игрой в карты и лото. В пору засолки капусты стол раздвигался: тётушки рубили капусту на три семьи, сбрасывая кочерыжки в корыто под ним, где сидели и мы, поджидая и сгрызая невероятное их количество. История умалчивает о нашем самочувствии после такого «пиршества»…
    Чулан пугал темнотой, непонятными шорохами, но был таким ароматным. Под крышей на крюках висела копченая ветчина, на полках, в старых фанерных ящиках из-под посылок, хранилось сало, а на полу стояли кадушки с моченой брусникой, солеными грибами и огурцами. Зимой, собираясь за игрой в лото, мороженую бруснику накладывали в кружки и уплетали, похрустывая ледком. В этот чулан ставились накануне бабусиного дня рождения разделочные доски с тейглахом (маленькие шарики из теста, подсушенные в печке и отваренные в меду) – еврейским десертом, готовить который бабулю еще в молодости научила соседка. В ожидании, пуская слюнки, мы ходили вокруг бабули, чулана и дома: так хотелось отколупнуть хоть маленький кусочек…
    В сенях со скрипучим, местами подгнившим, полом в грибную пору бабуля ставила табуретку, доставала из чулана керосинку (в этом случае для экономии электроэнергии) и на огромной сковородке жарила грибы. Серо-коричневое скользкое месиво источало такой аромат, что, не дожидаясь окончания приготовления, мы выхватывали из сковородки по грибочку: обжигающе горячих и вкусных- превкусных.
    Огород с бороздами картошки уходил далеко вниз по склону до самого колхозного поля с рожью, васильками и ромашками. По краю борозд росли бобы, жутко невкусные, но сочные, хрустящие – с зеленого куста и красивые в сушеном виде. Для чего нужно было такое их количество, непонятно, поскольку никогда для нас из них ничего не готовилось.
    Возле дома - чахлая яблоня и три громадных дерева груши. Яблоня была плодовита на удивление, некоторому количеству её кислючих яблок удавалось, не смотря на наши налёты, созревать к Яблочному Спасу.
    Груши - предмет особой гордости бабули, у соседей они не водились - каждое утро, в пору их созревания, она подбирала с травы в корзины и потом обменивала на молоко и творог. Плоды одной из них, маленькие, невкусные, вяжущие, она сушила и зимой варила их них кисели и компоты. Урожаи двух других в конце концов раздавала соседям, долго они не лежали. Но именно эти деревья с вкусными, мясистыми грушами живы до сих пор и плодоносят.
    Под окнами в палисаднике росли цветы, золотые шары, и развесистая рябина, под ней стояла скамейка, на которой собирались и днем, и вечерами. Очень много семейных фотографий делалось именно на этом месте.
    О самой бабушке рассказывали ее дочери и зятья, да и мы, внуки, многому были свидетелями. Как-то рассказывая об одном своем ухажере времен девичества, бабушка все толкала локтем в бок одну из дочерей для подтверждения событий: «Верка, помнишь?» Все конечно хохотали, но такие казусы случались с ней не единожды.
     Жилось нам у бабули вольготно и весело: бегали купаться на озеро, катались на лодке, а вечером гоняли на мотоцикле с соседским парнем, три раза в неделю ходили в клуб на танцы. Почти к каждому из этих «выходов в свет» она шила нам новые платья из ситца или искусственного шелка. Когда ей надоедали наши бесконечные гульки, поднимала чуть свет и вела в лес: за щавелем, ягодами или грибами. Последним переходом к этим местам было ржаное поле, бабуля выбирала три большие ромашки и, попадая в колдобины и качаясь из стороны в сторону, гадала, шепча на ходу: «Соберем, не соберем...» По прибытии на место произвольно махала рукой, показывая, где искать, и, пока мы без толку ходили вокруг какой-либо елки или осины, сама успевала оббежать свои места и вернуться с полной корзиной. «Простору за вами нет», – говорила она. На обратном пути нагружала нас березовыми ветками для веников или сухими палками для растопки печки. А на последнем перед домом привале бросала на обочину дороги горсть ягод (или того, что собрали): на этом месте всегда отдыхала ее умершая от менингита семнадцатилетняя дочь.
    Наши еженедельные походы в баню, стоявшую на берегу озера, сейчас кажутся уморительными. Идти надо было через всю деревню. Возглавляла отряд бабуля с большим тазом и веником подмышкой, следом – мы в белых платочках, такие примерные, хорошие девочки, чуть ли не в самых лучших нарядах: заставляла так одеваться, чтобы похвалиться нами каждому встречному.
     В бане проводили часа два, а то и больше, это было место своеобразной тусовки. Наша маленького роста сухонькая старушка по три-четыре раза заходила в парилку, жар которой наши просунутые в дверь носы могли выдержать только минутку. Нас заставляла по три раза мыть волосы: не дай бог кто заведется. Слова «обдай», «поддай» - из банного лексикона. После помывки мы долго сидели в предбаннике: остывали, пили лимонад и клюквенный морс (кажется, по три копейки за стакан), а бабуля наслаждалась разговорами со своими подружками, заодно разведывая, что про нас говорят в деревне.
    Спали вповалку на полу, отказываясь от мягких перин кроватей, так было веселее, да и легче нарушать, установленный бабулей закон: после двенадцати ночи быть в постелях. Сама бабушка укладывалась спать с курами, а вставала с петухами: топить печку и готовить на большую семью. Электричество, которое проводили в дома на наших глазах всего лишь в середине шестидесятых годов (молоденькие электрики были нарасхват и мы, конечно, строили им глазки), отключали во всей деревне в двенадцать ночи. Бабуля по каким-то своим биологическим часам просыпалась и в темноте (керосин берегла) на ощупь проверяла наше наличие по ногам. На случай, если кто опаздывал к сроку, у нас всегда имелся «дежурный», и когда она переходила ко второй или третьей паре ног, он бесшумно, спасали тканые половики и бабусина глухота, перебирался за её спиной в конец ряда и представлял для счёта недостающую пару.
    Самой любимой и донельзя простой едой была тушеная с салом картошка. На дно большого чугуна она клала кусок сала, заваливала картошкой и ставила в русскую печь. С раннего утра и до обеда картоха томилась в печи, приобретала золотистый цвет и непередаваемый аромат. Заедали её огурцами, выраставшими до гигантских размеров среди бурьяна в огороде по доброй воле и безо всякого ухода. На кухонном столе всегда стояла трехлитровая банка, накрытая куском марли, с хлебным квасом, в которую периодически бросалась хлебная корка и доливалась вода из колодца. Вкус этого перекисшего кваса со случайно залетевшими в банку мухами в памяти до сих пор.
    Бабуля из года в год настойчиво пыталась завести индюков, но эти птицы никогда не приживались в ее хозяйстве. Каждому задохлику, успевавшему дорасти до самостоятельного выхода из избы во двор, давала имя, один звался Асессором, но собственное имя не спасло: и он прожил недолго. А с десяток кур её невеликого хозяйства, предпочитали гнездиться и нести яйца под крылечками соседей, но бдительное око (или – ухо) бабули отслеживало этих «гулён» по кудахтанью: «снесла». Она тут же отравляла нас на поиски, и среди паутины, пыли и помёта чужих подклетей всегда находились ещё тёплые яички или уже отлежавшиеся кладки.
     Всеми «своими» она гордилась и никогда не забывала упомянуть об успехах кого-либо из них в разговорах с приятельницами или же продемонстрировать, оказываемые роднёй, почет и уважение. Когда внук получил водительские права и однажды подкатил к дому бабули на новом грузовике, той сразу же понадобилось съездить в магазин. За пару минут принарядившись, то есть, надев на себя несколько юбок (одну на другую) – «для фигуры» и белоснежную косынку, была готова к поездке. Она наотрез отказалась садиться к нему в кабину: ей, мол, ничего оттуда видно не будет, и внук, отлично понимавший причину таких маневров, подсадил ее в кузов, где она разместилась на пустых ящиках. Подпрыгивая на каждом ухабе проселочной дороги и глотая пыль, приветствовала всех встречавшихся на пути их следования, окликая: «Манююю!» или кого-то другого, и стучала по крыше кабины, а внук оглушительно сигналил, о чем они предварительно договорились. Пусть все видят: Плющиху внук везет!
     Вокруг бабули всегда собиралась молодежь, и она была в курсе всех наших амурных дел. А своим бесчисленным квартиранткам и квартирантам, подслушав их вечерние разговоры, наутро гадала на картах, рассказывая, как себя поведет трефовый король или бубновый валет и чего ожидать от пиковой дамы. Своим же ровесницам за кузовок ягод или жбан молока шила платья, раскраивая их на один фасон и сшивая с неимоверной быстротой без единой примерки. Набрав в рот булавок, ходила вокруг заказчиц и, разглаживая топорщившиеся полочки, приговаривала: «Как влитое сидит, как влитое» – и тут же добавляла какой-нибудь бантик, оборочку или кармашек. Только зимой, со скуки, уделяла своим подругам больше внимания, просиживая с ними за игрой в карты. Не один раз местные деревенские шутники, прознав о месте сбора этих картежниц, подпирали дверь в избу поленом.
     Все спорилось в её руках: будь то шитье, или прополка огорода, или помощь соседям в заготовке сена. Кроме того, она всегда находила выход из, казалось бы, безвыходного положения, как было однажды: не зная, как управиться с механизмом крепления на лыжах собравшейся прокатиться внучки, недолго думая, достала из короба с лоскутами белые в голубой горошек обрезки и привязала ими ботинки к лыжам. Об этих голубых бантиках долго еще вспоминали не только в семье, но и все деревенские.
     Был у бабушки приятель, давно овдовевший дальний родственник. Мы все над ней посмеивались, лишь только он появлялся на пороге, а бабуля, вспоминая сказки Бажова, говорила: «Люб ты мне, Данилушка – Каменный цветок!» Однажды, в святой праздник Дня Победы дед Данила, которому накануне сравнялось восемьдесят лет, решил навестить свою приятельницу: во-первых, из уважения, а потом она всегда наливала ему чарочку, не отказывала. Надел, бывшую когда-то белой, рубаху, к ней черный шнурок вместо галстука (и он в Европах бывал, политес знает), картуз и все свои ордена и медали, завоеванные на страшной войне, добавив для большего счета медаль жены «За материнство». Путь до дома бабули, который обычно занимал минут десять, он одолел за полтора часа, часто останавливаясь для разговоров и пару раз заходя в гости. Добравшись наконец до нее, он получил свою очередную рюмочку, они сидели и мирно беседовали, вспоминая былые дни. Настроение испортил внук подруги, собиравшийся на гулянку и прислушивавшийся к их разговору. «Да, геройский ты дед, – сказал он, – «воевалка» у тебя боевая. Детей «настрогала» на медаль». Дед не донес рюмку до рта, горестно вздохнул, слез с табуретки и совсем не героической походкой поплелся домой. Молодежь...
    
    Тётушки
     Много историй рассказывалось (и вспоминается до сих пор) о дочерях бабушки, наших тетушках. В деревне они все считались красавицами и модницами. Бабушка говорила о них: видные.
     У одной из этих модниц, в чулане под самым потолком висело пять больших крепко перевязанных старыми колготками бумажных мешков. Мешки были плотно набиты вышедшими из моды или надоевшими нарядами. «Мой гардероб!» – смеялась тетушка. Она же любила разбирать одежду в шкафу: выгребала всё на пол, показывала, рассказывала из чего и как смастерила, комментировала фасоны... Это из тренировочных штанов сына, вставила кокетку от старой цветистой блузки, а это – «два в одном», хохочет, спереди кружева от занавески, сзади, вывязанные крючком из пряжи, лучи, расходящиеся наискосок: от плеча к низу. Мы, как завороженные, наблюдали за демонстрацией, не замечая схваченных на живую нитку (черную на белом) швов. Тетушке, правда, все к лицу. На пятнадцатом или двадцатом наряде уставала, ногой сдвигала в сторону все еще большую кучу одежды и, крутанув на прощание новой юбкой, шла полоть грядки.
     Выйдя на пенсию, летом она хлопотала в огороде, дети и внуки навещали, а зимой порой скучала в одиночестве. Звала тогда с улицы кошку и собаку, те рады без памяти в дом со стужи попасть. Сажала их в зале напротив себя: сама пела, а они выли-мяукали под каждый инструмент, выставленный на стульях под кружевными салфетками: аккордеон, балалайку, гармонь. На этажерке рядом с инструментами лежала толстая тетрадь, в которую было записано великое множество частушек, в большинстве своем – с матерком (эту тетрадь ее сговаривали оставить в наследство и внучки, и племянницы), а в окошко видны семь, а иной раз и десять снеговиков, украшенных ленточками. Тетушкины забавы.
     Она же обожала смотреть новости по телевизору и некоторым комментаторам особенно симпатизировала. Когда передачу вел такой ее любимчик – закручивала на голове кружевную шаль, подводила углем брови, губы подкрашивала, садилась к телевизору и свято верила в то, что ведущий ей приветливо кивает.
     Одна из старших дочерей бабули, жившая далеко от дома, часто приезжала навестить ее, и была, пожалуй, самой веселой и большой затейницей на проказы. И однажды подговорила бабусиных квартиранток, молоденьких поварих, подшутить над загульным братцем и своим младшим сыном (кстати, единственный из потомков унаследовавший имя деда – Иван), тоже уже женихавшимся. Чуть свет, когда те еще спали, выкрали их брюки и разукрасили, с намеком, пришив чуть пониже гульфика по карамельке в бумажной обертке, а сзади, по центру ягодиц, по две сушки с маком. Братец обнаружил карамельку только к обеду, когда воспользовался гульфиком по назначению, а с сушками так и проходил весь день (много было дел, не присел ни разу). Сыну ее повезло больше, он весь день слонялся по дому и парадных брюк не надевал.
     У этой тетушки было три страсти (помимо рукоделия): рассказывать анекдоты (она знала их множество), собирать фотографии и старые открытки и выращивать цветы. Фотографии и открытки у нее в идеальном порядке хранились в большом количестве красивых альбомов, которые ей дарили по разным поводам, а в ее саду на бедных подзолистых почвах все цвело, пахло и поражало своим разнообразием. Все это многоцветие в виде отростков, усов, клубней, рассады перекочевывало в палисадники ее сестер, соседей и знакомых, но не всегда приживалось на новом месте. Альбомы перед приездом сестер она прятала на дно сундука, заваливая сверху раритетными нарядами. Если ей всё же приходилось доставать фотографии и показывать гостьям, то не спускала с них глаз, зная привычку сестёр тащить недостающие у них семейные фото. Когда ей было за восемьдесят лет, она всё еще играла в театре и пела в хоре ветеранов.
     Еще одна бабушкина дочка славилась своей любовью к чистоте, которая порой доходила до абсурда. Еженедельные генеральные уборки дома захватывали и довольно большую территорию, прилегающую к нему. Над её крылатой фразой «Куда с ногами!» после этих приборок частенько посмеивались. На стене над кухонной плитой висели на гвоздях начищенные до блеска алюминиевые кастрюли, к которым под страхом чуть ли не казни запрещалось прикасаться. Их сияние никогда не тускнело. Такие же уборки она устраивала в доме матери, когда приезжала навестить её. Она безжалостно сгребала в кучу чашки и блюдца с трещинами, крышки от чугунков и сковородок, слегка помятые жизнью, и особенно доставалось запасам обуви. Хотя сама родилась и выросла в деревне, она никак не могла понять, как можно надеть рваные сапоги (бабуля убеждала: в них в лес ходим, когда сухо) или непарную обувку (разных моделей и размеров, но нашей ораве в лесу всякая годилась). Её доводила почти до слёз невозможность отчистить до блеска закопченные на керосинке и в русской печке бока и днища кастрюль и чугунов. Бабуля только ахала и причитала, пытаясь спасти хоть что-то из своего богатства. Потом эта куча в узлах и коробках переносилась в яму за огородом. Не успевала осесть пыль за автобусом отъехавшей домой дочки, как бабуля рысцой кидалась к этой яме, и в дом возвращалось то, что не успевало окончательно разбиться, проржаветь или сгнить.
     Самую старшую дочку бабули мы между собой считали самой красивой и строгой. У нее были карие с золотистыми крапинками глаза, белоснежные седые волосы, гладко зачесанные и собранные на затылке в валик, закрепленный широким гребнем. Раз в неделю бабушка заставляла нас отмывать коленки и локти, надевать парадную одежду и вела к ней в гости (и для контроля). Там мы объедались вкуснейшими картофельными оладьями и салатом из толченого зеленого лука со сметаной – её фирменными блюдами. Эта добрейшая тетушка, когда мы уже учились в институтах и изредка приезжали в деревню, всегда потихоньку совала нам деньги, на прокорм. С возрастом она становилась всё больше похожей на бабушку, а её младшая сестра, смеясь, пересказывала один из их телефонных разговоров. Старшая говорила, что «нынче были в чернике», а младшая, зная, что черничные места далеко и жалея её, спросила: «Подвёз кто, или пешком шли?» На что получила ответ: «Нет, половину с песком сделала, а половину для наливки поставила». Полный аксельрод, как говаривала бабуля, это словечко имело у неё множество значений: и глухоту, и забывчивость, и неожиданности...
    
    Внучки
     Бабушкины внучки, а потом и правнучки, отучившись, жили в городе и тоже считались «видными». Они и пользовались беззастенчиво данными природой возможностями. Но даже среди сестёр выделялась блондинка с ямочками на щеках, модница из модниц, сводившая с ума всех деревенских кавалеров. Лишь только она появлялась летом в деревне - к бабуле выстраивалась очередь из помощников по хозяйству: дрова поколоть, изгородь поправить. А выходя утром на крылечко, бабуля частенько запиналась о букеты, подброшенные ухажёрами.
    Одна из внучек, неиссякаемая на затеи хохотушка, позже готовила в неимоверных количествах и c виртуозной скоростью закуски и блюда на семейных сборах. И до сих пор кажется, что вкуснее её котлет никогда и нигде больше не едали. Именно эта внучка вышла замуж за деревенского парня, живет с ним счастливо не один десяток лет и единственная, кто наведывается в деревню каждый год: взглянуть на ветшающий бабушкин дом и привести в порядок могилки.
    Возможно, благодаря сундукам с раритетами и альбомам со старинными фото нашей развесёлой тетушки, её дочь и наша сестрица «заболела» стариной и стала археологом, а также унаследовала умение виртуозной вышивки. Немало лошадиных голов и общего их вида с хвостами, гривами и копытами (была у неё слабость именно к лошадям), вышитых крошечным крестом или двойной гладью, висело на стенах в домах родни. А все креп-жоржетовые и крепдешиновые наряды, а также шляпки, старинные фото и склянки перекочевали в конце концов из тётушкиных сундуков в музеи Владимира и Кирова.
    Навыки вождения автомобиля давались одной из внучек с трудом. Она панически боялась влететь во что-нибудь, поэтому скорость передвижения в редких случаях достигала шестидесяти километров в час. Однако такое ограничение не спасало: все неприятности происходили с ней, когда она только трогалась с места или плелась как черепаха. Её тяжелая машина сшибала ограждения, створки ворот, а однажды, отъезжая от дома и помахав на прощание подруге, она тут же врезалась в припаркованную у подъезда машину, не успев вовремя выкрутить руль. К несчастью, это была машина соседа, с которым в последнее время она была «в контрах». В это время сам сосед курил на балконе, наблюдая за её маневрами. Через пару минут он уже стоял перед ней и, грозно потрясая пальцем, вызывал по сотовому гаишников. Те на удивление быстро прибыли на место преступления, хотя было утро понедельника, вид у них был далеко не свежий после удачно проведенных выходных. Трое мужиков накинулись на «преступницу», она же, испуганная и оглушенная их криками, только попискивала в ответ. Сосед вопил, что «три шкуры» с неё, раззявы, сдерет, а гаишники, картинно помахивая своими полосатыми палками, уже практически «приговорили» её за нарушение ПДД. «А что это такое – ПДД? – некстати задала она вопрос. – Я просто ехала по дороге!» Гаишники схватились за голову! Пришлось ей пускать в ход «тяжелую артиллерию»: она скинула пальто (такая запарка...), выставила вперед ножку (ниже талии едва прикрытую юбкой) в туфельке на высоченном каблуке и достала из сумочки кошелек. Словом, от слуг закона она отделалась тысячей рублей, а соседу сунула визитную карточку своего автомеханика (пришлось заводить личного при таких делах) и поскорее убралась восвояси.
    Однажды машина никак не хотела заводиться, а надо было ехать в деревню за молоком. Опоздать или не приехать было никак невозможно, молочница была строга и при таких обстоятельствах всегда грозилась вычеркнуть из клиентов, мол, их у нее хватает. Поэтому решила поехать на велосипеде внуков, что такое четыре километра? Пустяки. Она экипировалась по правилам: надела спортивный костюм, кроссовки, бидоны поставила в сумку, обмотав их кухонными полотенцами, чтобы не гремели, и отправилась. Поездка была недолгой. Вернее совсем небольшой, а если честно – вовсе малюсенькой. Она успела раза два крутануть педали и тут же завалилась на обочину вместе с велосипедом, сумкой и гремящими бидонами.
     Наряды внучек передавались от старших к младшим (все тоже были модницами), а когда собирались в деревне, доставали мешки тетушкиного «гардероба», хохотали до упада, примеряя их и фотографируясь. Случалось, что и брали поносить, особым успехом пользовались шифоновые платья с бархатными цветами, привезенные когда-то сестрой тетушки из Китая.
     Со временем, сами став мамами, а потом и бабушками, внучки стали устраивать с детьми и внуками маскарады и балы с переодеваниями; веселились от души, не забывая фотографировать каждое событие – множество копий расходилось потом по родственникам.
     С появлением компьютера веселые истории продолжились. Вот одна: сестры осваивали компьютер, навыки у обеих слабые, но хотелось одолеть науку. Одна учит другую, как переносить фотографии из фотоаппарата в компьютер. На словах «Обязательно (!) создаешь на «рабочем столе» новую папку, в которую будешь переносить фотографии», – сама игнорирует эту рекомендацию и озадачивает технику командой перемещения выделенных объектов, – а то... Ой-ой-ой!» – пугается и причитает «учительница»: на экран монитора, как черти из табакерки, сыплются значки файлов – не остановить. Она быстро закрывает крышку ноутбука, а «ученица» падает от хохота со стула. С опаской открыв компьютер через некоторое время, по одному перетаскивают файлы в ту самую «обязательную новую папку», освобождая экран, но умную технику не обманешь, и она выполняет поставленную задачу до конца, выдав на «рабочий стол» еще изрядное количество картинок. Тяжела наука!
     Внучка, единственная из всех жившая в деревне, была очень серьезной круглой отличницей. В летних гулянках сестер участия не принимала, но именно о её «настоящей» любви к соседскому парню с завистью вздыхали младшие. От их бдительного ока кавалеру было не спрятаться: тут же докладывали о его передвижениях и контактах. Была она и одной из малочисленных владельцев велосипедов в деревне, но позволяла прокатиться на нем только одному из братьев. С такой несправедливостью остальные смирялись, но в надежде добиться успеха, периодически жаловались бабуле и тетушке. На громадные ватманы срисовывала она из журналов и открыток пейзажи и портреты: точь-в-точь, все восторженно ахали. Великое множество этих рисунков, скрученных в трубочку, долго хранилось за платяным шкафом в доме матери. Свои таланты в учении и творчестве передала детям: девчонки тоже были круглыми отличницами, а разнообразному рукоделию одной из них можно было позавидовать. При всей своей серьезности и уравновешенности, она была замечательной и эмоциональной слушательницей и, однажды, когда наши мамаши, собравшись вместе, лепили пельмени и рассказывали то ли анекдоты, то ли о проделках своей молодости (сейчас уже и не припомнить) так хохотала, что завалилась на кровать, прямо на противни с уже готовыми. Про наказание ничего не припоминается, скорей всего все просто посмеялись, а пельмени прошли « на ура» и в мятом виде.
    
    
    ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
    
    


    

    

Жанр: Рассказ
Тематика: Юмористическое, Дружеское


2011г. Москва

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

21.05.2011 20:36:32    Милани Отправить личное сообщение    
Как всё узнаваемо! Современно и сочно! Мои девочки, когда росли, тоже перебирали гардеробы - мой, бабушкин и всё то, что свозилось на дачу... даже когда были уже студентками... Так и запечатлелись - компанией, в моих юбках и кофточках... Сохраните это для семьи!!!
     
 

21.05.2011 20:39:22    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    
Спасибо!Как часто мы совпадаем в своих воспоминаниях!
       

01.12.2011 12:39:34    Дмитрий Ильин Отправить личное сообщение    
Что за дела опять - "не определено"?
Это написал Дмитрий Ильин.
       

01.12.2011 12:39:40    Дмитрий Ильин Отправить личное сообщение    
Что за дела опять - "не определено"?
Это написал Дмитрий Ильин.
       

01.12.2011 12:56:32    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    раздумья...
Конечно же я Вас определила без представления.Но стиль изменился...Это из-за переоценки?
Спасибо,что уделили внимание,но на самом деле я для себя решила,что это только для родни и не убираю потому что множество их -читает,до книги,которую осилю КОГДА еще... пусть повисит. Хотя,прочитав Ваше сообщение, что-то в голове мелькнуло в плане концепции)))))
неожиданно мы с Вами совпадаем по времени переоценки...180 градусов поворота УЖАСАЮТ!!!))))Читаю рецензии на прозу и саму опубликованную прозу, удивляюсь и расстраиваюсь и свои "простушки" вывешивать не хочется.Сейчас только шью.
Очень огорчает,что нет отзывов на Азу Фрид, Роженко и Андрея Главича, он и вовсе убрал свои рассказы.Почему?
Зимой не удивили, ведь у нее сегодня первый день! С ЗИМОЙ Вас! Тем более, что я -на другой от Вас стороне Москвы!
       

01.12.2011 16:27:01    Дмитрий Ильин Отправить личное сообщение    
Андрея Главича я вообще не застал…
А удивление отсутствием отзывов некоторым – я как-нибудь лично м.б. поделюсь соображениями… ))
Так, Анна – как раз я задался вопросом местожительства – и ответ. В полном соответствии с новой парадигмой. :))
Раз мы оба – масквачи, то тут знакомый дал адрес ещё одной тусовки, куда я собираюс:
10 декабря (сб)
библиотека №124, ул. Ухтомская 21, нач. 14.00 – там ещё не был, весьма любопытно; в основном поэты собираются, но (по аналогии со всеми остальными тусовками) наверняка и музыканты, и художники…
А 13 декабря – Квартет им. Глинки с программой «Музыканты улыбаются» (вход свободный) М «Петровская-Разумовская» в 18.00…
А 25 в Доме Офицеров (М «Достоевская») уже купил для новогоднего выступления жёлтые штаны 68 размера и красный парик-ирокез… :))
Ну и т.д. и т.п. …

Комментарий изменён: Дмитрий Ильин - 03 декабря 2011 г. в 16:48:56
       

01.12.2011 17:10:01    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    
У меня тоже есть предположения, а не только удивления!
А я сегодня вечерней лошадью отправляюсь в Питер.В Русский музей и на премьеру спектакля по пьесе моей родственницы. Предвкушаю...))))
Очень интересная программа, ул .Ухтомская-что-то знакомое,это где-то у М. Выхино,кажется. И далее-очень интересно,но в один из обозначенных дней планируеся (уточнится после Питера) сходить в театр Камбуровой, попраздновать большим семейством старшую сестру.
На всякий случай-ЖЕЛАЮ ВАМ..., Хотя с таким цветом штанов и волос-успех гарантирован.
А почему убрали свой ноябрьский стих,не успела насладиться.
Комментарий изменён: Татьяна Лобанова - 01 декабря 2011 г. в 17:12:42
     
 

03.12.2011 16:53:39    Дмитрий Ильин Отправить личное сообщение    
Да я поглядел на него на экране - ну и бредятина колчерукая!.. И пристрелил, чтоб не мучился. А труп - в канализацию...
Жуткая ваще история...

А в Питер бы летом бы... Сто лет не был...
Привет Авроре Крейсер!

Жду рассказа, как поп-звезда страза!
Комментарий изменён: Дмитрий Ильин - 03 декабря 2011 г. в 17:13:42
       

20.09.2013 14:37:26    Надежда Буранова Отправить личное сообщение    
Спасибо, Татьяна! Так согрелась и сердцем, и душой у вашего огонька! Замечательная подборка воспоминаний получилась! Много чего знакомого прочитала - такое случалось и в нашей семье. И бабушку мою тоже звали Анна, только Захаровна. :)
     
 

20.09.2013 16:05:33    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    
Спасибо, Надя! Этот рассказ как копилка: всё прилипает и прилипает к нему... но никак не соберусь пополнить и отредактировать.
       

18.02.2014 07:42:59    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Татьяна Лобанова Отправить личное сообщение    
Дорогие мои... теперь уже старших - поминаем.
     
 


Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru