Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Александр Евдокимов

Бурлаки.

…Ежели, конечно, задаться целью извести народ,
как-то уменьшить нагрузку на почву, тогда надо
продолжать… …вот эти колодки каторжные для
модельной обуви, что внутрь глубоко идёт – туда,
за Тюмень, где как раз в них круглый год и ходят…

Михаил Жванецкий.

    Здравствуйте! С наступившей Вас всех весной! Хотелось бы вместе с вами продолжить общение с читателем «сети» и начать публикацию своего романа «Бурлаки», частями, так как я параллельно из данной прозы создаю киносценарий, ведь кинодраматургия и проза, как вы сами знаете – разные вещи. С уважением Александр Евдокимов.


     Александр Евдокимов
    
    
    
    
    
    Б У Р Л А К И
    
    роман
    
    
     в стиле «Rock-in-Room»
    
    
    
    
    …Ежели, конечно, задаться целью извести народ,
    как-то уменьшить нагрузку на почву, тогда надо
    продолжать… …вот эти колодки каторжные для
    модельной обуви, что внутрь глубоко идёт – туда,
    за Тюмень, где как раз в них круглый год и ходят…
    
    Михаил Жванецкий.
    
    
    
    
    
    
    
    
     Вечерело…
     Ослепительное солнце уже чуть подтаяло изъеданием надвигающегося времени обеда, оно стаскивалось с небес глазницами питаний для желудков с режимной, ортодоксальной похотью и страстью. Время обеда, наконец, возвращалось на круги своя, поболтавшись средь бела дня под красным стягом, истребив часы второго завтрака, по пролетарскому сознанию экспроприировать, – к своим корням, – к вечеру, – к былой России.
     Солнце ослепительно жгло, подогревая будущую трапезу земного застолья до готовности в вечерний час совершить обед и покатиться сытно, не спеша к ужину, чтобы обнаружить его уже в приятной прохладе будущего сна поздним вечером.
     Вечер… ело…
     Вечерело…
     Солнце только отвалилось от своего зенита, наполняясь желудочным соком, приближая долгий день к главному событию бытия…
    
    I
    
     Вечерело…
     В эти часы в сибирском августе уже прохладные атмосферы, но самолёт из Сочи окунулся с ледяной высоты в такую жару, какую не испытывало в это лето его серебристое пузо из цветного металла на Адлеровской стоянке никогда.
     Сибиряки усталые и пьяные от холода в Сочи кричали, что есть мочи и радостно отстёгивали лямки-ремни неизвестно какой безопасности.
    Тюменский трап-крыльцо – врата в Сибирь: глаза встречающих, – и допреступного-божественные ножки и ноги волосато-косолапые около и рядом, – и поползла река нужды во встречах, в прекрасной сибирской жаре, в объятиях родных и прочих, на мягком, растаявшем асфальте, расселенном на площади, оттяпанной у земли-матушки, аэропортом «Рощино», за деньги авиапассажиров.
    – Ах, девушки! Венички бы вместо трапа!… И продолжить праздник ваших горячительных! Эх!…
    – Спасибо за полёт, и за зустрич! Хорошо, даже мошка поздыхала за Уралом! Гарно-хорошо!… А що, хлопци, йидьмо до мэнэ на дачу!
    – Хорошо-то оно хорошо, но всему своё время… и мошке тоже – даже на болоте!
    – Главное, что аэро-авто не подвело: с колёс на крыло, с крыла на колёса!… Ногами уходим по пыльной земле, ногами… и ножками…
     Хозяин дачи остановился.
     – Ну, звонить-заходьтэ! Добре, добре! Щоб через недельку в гости до мэнэ! И узнаете тоди, що Колька ничого не брэхав, шо обещал – всё зделае! Ой, не так кажу! Зимлю сибирску поганю: шо обещал – всё зделат! Бывайте, жду!
     – Хорошо, Коля, обязательно нагрянем.
     – А приезжайте ко мне, или по туда, или по сюда, – ну, как говорил. До встречи! Переходь на ближний, я кажу…, – и, исполняя грозу в ясном небе, помчался Николай к толпе у аэропричала.
     Сумки, пакеты, рюкзаки и даже квадратные ящики дышали поэзией родной тюменской пыли, жадно удерживая своих попутчиков за руки, и тащили упрямых в кипящий суп полдня – к единственному во Вселенной рощинскому светиле – Солнцу, и те лениво брели за ручной кладью, радостно щурясь от блаженства.
     Две молодые пары, утратив интерес к Николаю, устремили внимание своих счастливых глаз под зоркими ладошками на площадь-пристань, где покачивалась в волнах цвета Сочи-моря буква «Р»: и там – пэ-пэ-пэаднялась рука над толпой. Девочки с визгом замахали своими обнималками, – ребята загрузились ношей и!… – через мгновение вкусили капли пота сухожилий двужильных носильщиков: трудовые смешались с рождёнными в пекле, – сроднились пахучим единством и солью, – и обильно скользили, как роса и скользили!…
     Молодые люди шагали, расталкивая вялую и, обвисшую на предметах и тварях божьих, знойную атмосферу, и охлаждались упрямством её сохраниться сейчас, как недвижимость.
     У них была одна Родина – друзья-Родители, а у Родителей-друзей хранилось две их из краткого курса истории: та которую придумал Ленин, и эта, которая, вдруг, потянулась к тринадцатому году, пытаясь продолжиться, но явилась, так же, вдруг: то ли надолго, то ли навсегда, и что из них временно – не обнажилось, поэтому приняли её, как ещё ту Россию, называя – Новенькая Россеюшка! А новое, значит первое! а здесь уже всё с буквы «а»! И назвали они детей своих просто!… именно с этой буквы: Аввакум, Августа, Агапит, Арианда, а одного из них мама хотела называть Аггей, а папа Амфилохий и победила демократия. Всё было и как по словарю, и как по алфавиту: грамотно и впервые – впервые в новом обществе. А детство ихнее покрутило-повертело в руках новую продолговатую игрушку и разобрало её: Аввакум – Кум, Августа – Уста, Агапит – Пит, Ариадна – Адна, Аггей или Амфилохий долго сокращался в обеих вариантах, пока мальчик палкой не разбил кому-то голову, отчего осыпались и зубы и буквы, хотя их осталось, как и в прежних вариантах, три – Фил.
     – Фил! Фильчик, – девчонки радостно обнимали его и весело подмигивали нижайшею частию своих плавок, именно той лямочкой, у которой волнительно живёт нижняя часть юбки. – Как жаль, что ты не поехал! Как было здорово!
    – Привет, девочки! Ну, вы же знаете – не мог… Я очень рад за вас!
     – А я думаю: приедет, не приедет?! Молодец – приехал! Но ни разу не позвонил, телефон молчит… Ха-ха! Здравствуй!
     – Да, ты что, Кум! Ну, негры, доброго дня вам! Я тут просто запарился…
    – А как на таран с Тарановым?!
    – Привет-привет, Пит! Давай вещи – вы уже натаскались.
    Все обнялись и двинулись к автомашине.
    – А ведь мы так соскучились! – пропела Уста.
     – Очень! – подхватила Адна.
    – Я тоже, я же вообще один: вы хоть вместе, – поддержал Фил.
    Автомобиль дождался каких-то лучей из сигнализационного пульта и радостно моргнул габаритами, огни распахнули двери, и в багажник аккуратно вползли и влезли сумчатые клади.
    Невдалеке у стоянки, сиротливо громоздился столб, закатанный в асфальт, и сквозь асфальт, прислонившись к столбу, пробился ковыль…
    – Ну, что – летим?!
    – Ребята, смотрите, как в японском трехстишии, - произнесла Адна, указывая на столб и ковыль…
    
    
    
    
    
     Ковыль вокруг столба…
     Вокруг него асфальт…
     Живём мы…
    
    
    
    
    
    – О, малыш, и не пила вроде! Глубоко и красиво! Подожди, Фил, – придержал крышку багажника Пит. – Тебе нельзя пока, а мы чего-нибудь… за приезд… по тра-ди-ци-и!…
    Пит полез в сумки.
    – Да, обязательно, – поддержал Кум, – давай заводи машину, включай кондиционер, и девочек туда, чтоб не прели.
    – Может лучше всем в прохладе и поседеть?
    – Нет, Фил, традиция должна быть исполнена на земле – тут, – у багажника.
    – У нас нет земли, у нас – нефть и газ, – изрёк Пит из глубины багажника.
    – А мы?
    – Малюськи, это же не застолье?! Что может подумать авиаобщественность?
    – Ну, только не долго. Хорошо, – опять пропела Уста и её уста.
    – Конечно, традиций длинных не бывает, сладкая моя, я даже с дверцей поработаю для вас.
    Стартер мягко коснулся организма внутреннего сгорания, хлопнули двери, и всё стихло, только гул встречи пассажиров в омуте жары.
    – Так, я достал коньяк и конфеты…
    – Прекрасно!
    – Что-нибудь ещё нужно?
    – Конечно, ему чего-нибудь. Фил тоже в традициях, но… а может тоже чуть-чуть?
    – Нет-нет, потом… если бы сейчас только по городу ездить – поддержал бы, а нам сейчас через пост.
    – Да, что церковный пост, что этот… Пит, нашёл?
    – Да, держи сок. Кажется всё. Как пить будем?
    – Ну, как? Ты действительно утомлённый рощинским светилом, в Сочах всё понимал. Как пить? Как-как: глотками и с горла… Смотри кто ходит… вот они родные наши, всё при них…
    – Да я имел ввиду – на багажнике?!
    – Пит, рехнулся, что ли?! Пусть открыт будет, чтоб не видели, куда стремятся взгляды наши, или по губам не прочли, о чём говорим, о государственном…
    – Правильно, будем хлебать из багажника.
    – Ну, и говори тост! – весело и легко предложил Питу Кум, – ой, ходят… Фил, в Сочах сейчас на них больше одето, чем на наших. Наши бедные, одеть нечего, вот они о фигуре и думают, думают… и не прячут… потом… ходят, ходят… собаки…
    – Ну, говори, – поддержал Фил Кума, – Как приезжие, давайте!
    Пит торжественно обрёл высоту первого тоста: бутылка стала рюмкой, конфетка – закусью!
    – Друзья! Школа, институты – всё давно позади, а мы вместе! Это здорово! Фил, мы каждый день и час вспоминали о тебе, и поднимали тосты за тебя, за нас, за нашу дружбу! Я хочу выпить за то, чтобы мы расставались только для встреч! Всё! Мы пьём, ты потом…
    Коньяк и сок соединились-чокнулись не шутейно: они были одного цвета!
    – Если мент за тобой наблюдает… а они любят засаду, – рассмеялся Кум, пока изливался тост внутрь, – нас точно остановят для проверки на тест!… Цвет-то один в один…
    – Пусть думают, что я после первой не закусываю.
    – Чего ему думать, он же не француз и не немец, он же родной! А ты думай – у тебя тост!
    Фил кивнул.
    – Я готов! Готов вас и встречать, и сопровождать, и принимать! Всё готово! За то, чтоб мы всегда друг друга ждали, и встречали, и принимали! А главное, чтобы мы всегда были к этому готовы душой и сердцем!
    – Класс! И я сразу же продолжу, так как бокал уже у меня в руке! Я пью за эти мгновения, и чтобы мы хранили их всегда!
    Звон стекла и душевного праздника тепло прокатились до самого сердца!
    – Смотри, смотри, смотри! Какие!… А?!…, – восхитился Кум, мучая конфетку.
    – А вон, какие попки! – изваял руками в аэровоздухе какую-то дыню Пит.
    – А-а… малолетки, – рассмеялся Фил, – видать не мало в самолётике пригубили?!…
    – Дружище, как ты постарел! – продолжил Аввакум, – они умеют всё, и знают всё! Если их ровесницам, которым не надо притягивать мой взгляд, этого не надо! Вот те и есть малолетки: на них и взгляд не задерживается. А эти?! Они чувствуют наш взгляд и увлекают! Каждым движением! Каждым взглядом! Это им уже надо! И они считают себя взрослыми.
    – Ну, понял – «синдром Лолиты», - согласился Амфилохий, – но как уйти от «обликоморале», если даже и она согласна?
    – Не волнуйтесь! Ваши чувства с ней сами всё подскажут, – во взгляде Кума купалось в масле наслаждение. – И она хранить будет эту вашу тайну от всех… кроме своих подруг!
    Друзья расхохотались: а мужские глаза смотрели на божественную красоту, наполненную и жаждой, и страстью.
     – Хорошо… но я против насилия, – глубоко выдохнул Кум, – нельзя… нельзя… никого и никогда!…
    – Не ври!… Государству можно, – отвернулся от вечной весны Пит.
    – Мужики, а когда они уже хотят, чтобы все знали… что их кто-то трахнул? – захлопнул багажник Фил на слове «тра-ахнул».
    – В тридцать-тридцать пять, – потянулся во всю длину роста Агапит.
    Вопрос в глазах Фила округлился вместе с улыбкой.
    – Сама расскажет! – шагнул к дверям автомобиля Кум.
    Очередной хохот был в четыре шага – до дверей: его приплющило, и он пропал в глубине серебристой «бэхи», и она, взвизгнув, помчалась с уютной прохладой внутри себя сквозь пыль и жажду.
    – Ну, что, мальчики, – спросила Адна, – не только на Тюменской земле у багажника стоять будем сегодня? Надеюсь, не все традиции исчерпаны на территории аэровокзала? Какая-то программа есть?
    – Адна, а зачем бы я здесь прохлаждался?! – спросил через зеркало водитель. – Конечно, всё готово, и поляна, и костёр, и круг друзей в том месте, где мы давно не бывали.
    – О-о! А Баня? – очнулся, Пит, – ё-о-оппа! Она же за окном…
    – Нет-нет, баньку опасно было разжигать, чтобы не нарушить традиций. А, вдруг, задержка рейса? И остыла бы она. Приедем и затопим. Делов осталось – для спички!
    – Да, не ты прохлаждался, а мы – там, – вставила Адна, – не представляешь, Фил, какой там был дубак! Сочи, блин, как сбежать короче…
    Дорога ровными белыми полосами бросалась им под колёса и шипела разбегом пожелтевшей лесопосадки, и вся земля кружилась вокруг них – раскрывалась… для встречи, и объятий, и неслась дальше, определяя их Время.
    – Хорошо! – пропела Уста, и Аввакум почувствовал у своего правого уха мягкие пальцы Августы в конце приятного месяца августа, но не уходящего ещё лета в предопределённую Лету. – Мальчик мой, а что ты там про девочек пел?!…
    Все рассмеялись.
    – Песню! Ну, как можно вам не посвящать?!… Вот! Представляете, господа: и горящая изба, и конь на скаку! Это же надо, а?: без технического оснащения – слышит! Лучше спецслужб! – Кум лихо развернулся на педантно-чопорном немецком сиденье, к ряду сидящих сзади.
    – Почему? С техническими.
    И она легонько нажала на кнопку стеклоподъёмника, и техническое оснащение среагировало.
    – А! – засмеялись все вновь.
    – Но я же не один пел…
    – Не один, но только твой голос был в тональности мартовского кота.
    – Классно сказала, малыш. Но тебе-то чего?!… до тридцати у тебя ещё до-олгое – чуть-чуть… а?…
    Аввакум взял её за колено.
    – А до смерти четыре шага! – запела Августа и её подхватила Ариадна.
    Фил бросил руль и повернул голову.
    – Вы хорошо доили стюардессу! Хорошо!
    И он, усмехаясь, вернулся к рулю.
    – Кстати, правильно замечено – классно остришь, – Кум приблизил к себе девушку, – наше «чуть-чуть» будет до-олгим до-олгим! И ваше, – бросил он в сторону Пита и Адны. – А что пила?
    – А зачем тебе?
    – Что пила и сколько? Чтобы знать, что и сколько заказывать, когда-нибудь… потом… чтобы вернуть мгновения, когда ты так остришь… я тебя люблю…
    Она поцеловала его.
    – Ну, всё, не отвлекай водителя.
    С дисков колёс и с аудиодиска неслась в салон гармония определённого Времени, растворяясь в её молодом ритме, рождая удовлетворение и лёгкую дремоту.
    Августа задумалась…
     задремала…
     реальности
     нить хрупкую
     порвала…
    
    
    
    
    
    …Аввакум… акумчик мой, всё детство были вместе… все мы, как и сегодня… Хорошо было… игры, драки-забияки, игра в бутылочку – все перецеловались!… вернее перечмокались в щёчку… а однажды, мы столкнулись на переменке и твоя ладонь обхватила мою грудь, и ты одёрнул её будто обжёгся, и у меня упругим стал сосок… мы стояли, онемев, целое мгновение, после этого в наших глазах, мы сами, стали другими…
    Долго молчали после этого, вернее ты со стороны внимательно смотрел на меня, а я делала вид, что не вижу, но было очень приятно… Смешные…
    Как много в этом было…
    много в этом было Как…
    в этом было Как много…
    было Как много в этом…
     …ведь его взгляд с каждым часом и с каждой минутой дарил мне мою женственность…я почувствовала что я не пацанка…наверное в нём тоже раскрывался мужчина…и не только…и кобель и кот мартовский…эх…и я люблю его с тех пор…а первый поцелуй…как ты шептал мне пылко и горячо…
    «Уста, открой уста… Уста…»
    
    
    
    
    
    – Уста, Уста!…
    Августа открыла глаза и обронила, улыбнувшись, веки.
    – Скажи ещё раз, милый… а я открою их…
    – Уста, Уста…
    В этом августе раздвинулось-раскрылось в ней всё и Аввакум, сквозь лёгкую дремоту Августы, подарил ей то далёкое счастье ещё раз сегодня…
    – Мы только что были в том августе, и всё в нём было также! Спасибо…
    – И тебе, малыш…
    – Как много в этом было…
    Аввакум взял её на руки и вынёс из машины.
    – Ну, вот и приехали.
    – Ура-а, до-ома!
    – Ура-а, красавица – Тюмень!
    – Докатись мой крик до деревень!
    – А до столицы – птицей!
    – И дальше – заграницу!…
    – Э-эго-го-о!
    – Ура-а!
    Власть кресел самолёта и автомашины растеклась тяжестью во всех суставах, онемели мышцы, и теперь рой тонких игл топтался в туфлях на высоких шпильках по икрам и ступням пассажиров.
    – Хорошо! А?! Гастролёры!…
    – Классно, Фил! – Адна бросилась ему в объятия. – Ой! А почему ты один? – Удивилась она, вставая на землю.
    – Ребята, не надо о грустном. Потом, не сегодня.
    – Да она в бане спряталась! – заорал, оглушёно Кум, – бегите, девчонки, вдруг, она там голая! А-а!
    С визгом и радостью девушки убежали.
    – Фил, случилось что-то? – тихо спросил Агапит, мышцами удерживая улыбку и косясь на баню.
    – Не сейчас ребят, – Фил присел к костру, – неспроста я остался здесь!
    – А почему тогда нам всё не сказал? – присвистнул Аввакум.
    Дым отрицательно качнулся над дровами, и на них влезли языки пламени.
    – Потом, когда-нибудь…
    Хохот и визг девчонок вернулся эхом от бани.
    – Эй, тут никого!
    – Пусто тут!
    Кум широко махнул рукой и выронил тихо: «возвращайтесь…»… дурёхи…
    Огонь, как всегда, изумлял: в нём с жаждой плавились взгляды и тишина.
    Подошли девушки.
    – Ну, шутники, что приуныли…, – не спросила Уста, – огонь люблю…
    – Красивый, если не дикий, – Адна обняла Пита, – а дикий… тогда это я…
    Костёр разгорался на красивом берегу, плескающейся рыбёшкой реки, или старицы. То ли было течение, то ли казалось, то ли вращалась всё в замкнутом круге сибирского пекла. Свисали кусты кое-где над водой, зелёная низкая даль на другом берегу, а в прикрытии редких берёз – красавица-банька и за ней, почти сразу, высокий берег, который карабкался куда-то к Солнцу, выбрасывая пики-сосны и цеплялся за небо, где на могучие кедры сам Бог опирался… карабкался всю свою вечность, и лишь иногда осыпался, но никогда не сдавался, чтобы хранить этот бескрайний простор красоты… осыпался, как осень, чтоб вновь эту вечность дарить…
    И пело здесь всё в благодарность – в небе, в воде, на земле!… А может, благодаря гармонии песни этой и родилась поэма этого края, этого берега, этой баньки, костра в руках молодых людей.
    – В костре не просто тепло, в нём душа, – прошептала Уста, – ты права, Адна…
    Костёр потрескивал, поигрывал – шутил.
    – А вот, ребята, вот этот костерок, да в Сочи на пляжок?! – сказал задумчиво Кум.
    Все оторвали взгляд от огня и посмотрели на Аввакума, а он осмотрел всю округу, и отрицательно мотнул головой.
    – Не покатит!
    – Ну, конечно, – все рассмеялись, а Фил развил мысль, – ему место только здесь, в этой красоте! Там он – корове седло! Ладно, к делу, ребята! Девочки – резать и накрывать, мальчики,… а что мальчики?!… Ну, мальчики – баня и философия, а я – костёр, обустройство и общее руководство.
    ВМW с радостью распахнула, в этом, почти диком месте, все двери, и песня о далёком Сочи, пригласила и её в круг этого праздника: здесь сегодня теплее даже в тени, которую подарил крутой берег…
    …резать и накрывать, топить баньку и философствовать, – это была не работа, – это предвкусье праздника – не только за столом, не только в пахучей баньке, не только в мерцающих углях костра, разгорающихся в зрачках философа, – а в самой душе!
    Всё готовилось быстро, но лишь философия и лирика были предметами очень объёмными и необъятными, поэтому на эти процессы, как всегда, не хватило времени, и их просто срывали с этих высот приглашением к столу…
    Так было всегда…
    Так будет всегда, и не изменится уже никогда…
    Никогда!…
    – Никогда, я больше не поеду туда, – удовлетворённо и убедительно говорил Кум у самой кромки воды, – какая благодать! А, Пит! Смотри, смотри, смотри… мальки…
    – Ребята, у нас готово!
    – Да, Кум, а сколько мы здесь не были?
    – Мальчики, всё – садимся! Эй!…
    – Зовут, пойдём и спросим у них, я уже и не помню… Пит, всё смешалось в голове от работы и командировок.
    – Пойдём, Кум, что-то нос чешется! А какой дымок от костра и баньки! – шли они быстрым шагом и потирали ладони – умывали, или купали в больших волнах хорошего настроения. – Как, девочки?!
    Стол на траве быстро окружился-оживился: по желанию бралось, по желанию пилось – без манер и тостов, – «на дикой Природе при баньке.».
    – Мы когда здесь были? Кто помнит? – жевал и смотрел в даль реки, Пит.
    Все стали смотреть в ту же даль, а вода текла, и дым летел.
    – Вы хоть расскажите, как сейчас в Сочах? – налил себе рюмку Фил.
    – Хорошо.
    – Нормально.
    – Уже лучше.
    – Видно, что вложили, вложили…
    – Понятно, – выпил водку Фил, – сколько уж вкладывают? Так, так… А!… У Путина уже второй срок заканчивается! Это срок между прочим, если в целом!
    – А кто у нас следующим будет? – в один голос спросили девчонки и рассмеялись.
    Тишина потрескивала углями.
    – Шашлык, Фил, готов? – спросил Кум.
    Девушки уже давились от смеха.
    – Готов.
    – Давай.
    – Мне тоже, под водочку…, девочки, хватит кайф тишины пугать!
    – Ну, а кто будет? – схватила его руку Ариадна.
    – Тебя – я, а Путин – Россию.
    – То бишь, и вас тоже, – и кусок мяса пополз в зубах Кума по шампуру.
    – И вас.
    – И нас.
    – Потому как, – «ист дас»! – раздавал шашлыки Фил.
    – Вас, нас, «ист дас», за нефть и газ! – пели девочки, смеясь, – а потом?!… кто Кормчим будет потом?!…
    – Пути… на… господни… на… неисповедимы… на…, – изрёк Пит, – на шашлык на…!
    – Ой, объелись!
    – Тогда, в баню, и на шашлык!
    – А она готова?
    – Готова, – Кум опять вцепился в мясо, – сходите первыми и потом покушаете шашлычок. Кстати, не забываем – через неделю шашлык у Коли… А, нет! У Мыколы на даче.
    Подруги вдохнули глубоко аромат шашлычного пекла на тлеющих углях и, изобразив на пухлых губках обиду, прыснули лёгким дыханием смеха, и удалились, прикалываясь воображаемым шашлычком, копируя мужчин – гротеск удачно размазывал в пространстве женскими пальчиками реальность, и в зеркальном таинстве перевоплощений: едоки узнавались…
    Банька повернулась к ним предбанником, и в миг утаила в себе обнажения до наготы – схоронила – в томительном и ласковом лёгком паре, первого дыхания каменки.
    Водка из рук Фила, вдруг, наполнила собой рюмки приятелей одновременно и с точностью, как в аптеке.
    – Ребята, это не тост, и не призыв нарушать наши привычки и традиции – это гимн! Гимн Гимну!… Друзья, пока огонь восходил до углей, а мясо превращалось в шашлык, я наполнился воспоминаниями, очень яркими и красочными и во всех деталях восстановил в памяти!… Вы удивитесь?!… Я вспомнил Гимн Водке!… Гимн!…
    Он по-Маяковски встал на всю ширину оптимизма хмельного, набрал дыхания во весь свой рост и оглушил и растрепал окрест:
    
    
    
    
    
     Как пишется легко!…
     Как пишется в охотку,…
     Когда не молоко
     Пью,
     а простую водку!
     Встаёт прекрасный мир,
     Когда залью я в глотку
     Не тягостный кефир –
     А лишь простую водку!
     И надо для стиха
     Всего…
     немного… –
     сотку!
     Не вижу я греха:
     В том,
     что я выпью…
     водку!
     Но!….
     трезвостью дышу,
     Толкая жизни лодку…
     Когда…
     я…
     не пишу – …
     То бишь,…
    не пью…
     я…
     водку…
    
    
    
    
    
     У костра оба слушателя вскочили, а из баньки вырвались аплодисменты и визг, как остервеневший пар!
    – Класс! – восторгался Кум.
    – По приколу! Ну, вообще! – вторил, Пит, – кто написал?
    Аввакум оторвал свой вдох от пахучего мяса.
    – Да, кстати, кто?!… Сам – да?!…
    Фил, удовлетворённый, присел к костру, а пафос маяковщины растаял в дымке пепельных шкварок.
    – Не-е… мужики, это местный и свой в доску, и поэт, и земляк… Тогда он был директором областной библиотеки… а может и сейчас там же… давно не пересекались…
    Ребята всё ещё смеялись и восторгались!!!
    – Но, классно! Запомнить надо! – восклицал Кум, – Фил, надо у Мыколы прочитать эту поэму! На даче!… у того, с которым мы в Сочах познакомились… он хоть и хохол ханты-мансийский, но парень – во!…
    – Шикарно, – смаковал, растворившийся в конце цветущего дня, и в конце цветущего лета, свой вкус хмельной и мотив гимна Пит! – Главное, очень точно!
    Фил – вскочил, как рифма!
    – Да, и классно и шикарно! Я от этого обалдел,… когда тогда… сие слушал! Сколько юмора, иронии, а главное точности… тогда когда!… С упоением слушали!… В ауре творчества… где-то сразу после универа, мы, по традиции, в субботу, ходили в блюватеку – в баньку!… у меня знакомый художник, мастеро-маргаритец!… Ну, и я при нём!… Короче, там, в подвальчике… – хорошая русская банька! И сколько там было приколов!… Да, летит время… А как же фамилия его?… Не припоминаю… что-то?… вот имя точно – Анатолий Михайлович, а фамилия… Мрр… Мррынласов… нет-нет-нет. Мрынца…
    – Брынцалов! – брякнул Кум, и все рассмеялись.
    – Поэтическая схожесть есть: этот аптекарь, а тот библиотекарь! – подхватил Пит. – Не грузись! Действительно классно сказал библиотекарь!
    – Да, нет, библиотекарь – это второе. Он – поэт!
    Блики горящих огней с лёгким раздражением крылись пятнами и шипели, изворачивались в мучениях – напрягали память…
    – Настоящий мужик… как же его… и главное, не просто читал на память! Он играл!... С каким отвращением и растяжкой он произносил – «…когда не мо-оло-око-о…», или с пренебрежением и отвращением тянул, оттопырив губы – «…не тя-агостный кефи-ир…» – актёр… настоящий поэт! Как же его?...
    Кум протянул в круг стола рюмку.
    – Пит, давай за это ещё за творца, наливай… – другой рукой дирижировал Аввакум, – наливай, наливай… Та-ак!… О-о! слушай – вспомнил!… Сейчас расскажу!… Давайте выпьем и я расскажу… За поэта! Ура!
    Выпили, – как передёрнули!
    – Всё! Хорошо пошла!… Легка, как Муза!… Прав поэт… Ну, хватит: до бани – всё! А может и вообще… сегодня… ха!... Фил, слушай, сказ, про тех кто добывает нефть и газ… Подсели мы в Сочах за столик к двум хорошеньким… Песочек, солнышко, беседа… Музыка, торговые ряды, бары, павильоны с услугами. А этот, ещё до того, как я увидел девочек, уже ссать хотел нестерпимо до непримирения! Поэтому нужда у нас с ним была разная. Ну, сели, – Кум, едва сдержал в своих глазах смех и аккуратно, не расплёскивая, перетащил их в сторону баньки – голос присел к костру, касаясь шёпотом углей, распрыскивая и слюну и водку. – Сели: я ля-ля тополя, а этот мимо них… нет, сквозь них посмотрел, и устремился куда-то в бары-павильоны… Во-от… Я с девочками договариваюсь влёгкую, а его нет!… Я им предлагаю, что посидим в хорошем месте, а его – нет!… А одной из девчонок нужно было уезжать. Ну, я пару раз крикнул, позвал – тишина! Тут пиво поднесли. Его нет! Я прошёлся, покричал, возвращаюсь: его нет, и пиво опять поднесли! У девочек спрашиваю: вы что, мол, в дорогу? Они говорят, что вообще, не заказывали. И мои глаза поползли с их титек на стол и… брякнулись! Вот я ржал, когда увидел, как пиво называется!… И титьки тоже поскакали со смехом!…
    – Да, ты ржал, а я отдувался.
    – Ну, не моя вина, что вы с пивом однофамильцы.
    Тихо посмеялись.
    – Жаль: такой прикол умер! Девчонкам же не расскажешь – палево… Вспоминали молча, или меж собой. Жаль!… Палево… а на будущее, друзья, надо ехать и не за рубеж, и не в Сочи. Надо ехать на Алтай, Байкал, Камчатку, Чукотку… Там красота не тронутая есть… и есть то, что не знаем мы своего Отечества…
    – Да, не знаем…, – Фил присел к костру, – как же его?… Мар… Мара… Марас…
    Пит встрепенулся.
    – Марласов?!
    – Точно! – поднялся над углями удивлённый Амфилохий. – Анатолий Михайлович!… Вот такой мужик… Ты его знаешь?!
    – Знаю, то есть нет… случайно знаком… Он в таких тяжёлых очках… тяжёлых от толстых стекол.
    – Да-да.
    – Крупный…
    – Да!
    – Ещё один банщик! Или ты «Муму» в библиотеку не вернул? – рассмеялся Кум.
    – Нет, мужики, мы с ним познакомились там,… куда отвозят после банных ванн – на кладбище!
    – А-а!… помыли и побрили – свезли и опустили, – опять блеснул глазами Аввакум.
    – Кум, подожди. Тут без смеха всё: были похороны и очень много народа, очень… Просто тьма! Не помню, кого хоронили. То ли депутатово тело, то ли ректора… то ли… Короче, привезли, а я тогда, наверное, заканчивал и на дипломной был. Ну, привезли нас, мы вышли, да, и пошли себе за процессией. А там! ближе к могиле – не пробиться! Приблизился на сколько мог и встал на бугорке: там что-то говорят, а тут ничего не слышно. Один вой трубы и барабан по коже и, вдруг, слышу слова, так тихо и грустно произнёс человек рядом со мной, повернулся и скромно удалился… Кто-то рядом объяснил кому-то – Марласов – поэт.
    – А что он сказал? – спросил с тревогой Фил.
    – Сейчас… я запомнил… сейчас…
    – У него память – ф-феномэ! – утвердил кивком Кум.
    Агапит опустил голову, прошевелил губами и проглотил слюну
    
    
    
    
    
     Объединяет род людской
     Две цифры –
     между ними
     Есть промежуток небольшой, –
     А сверху имя…
    
    
     А.М.Марласов
    
    
    
    
    
    – Грустно, что-то… – Фил сел и, схватив голой рукой головёшку, размахнулся и бросил в воду.
    До водоёма палёная не долетела, и он побрёл к рукотворному фейерверку, а за спиной над костром, от резкого взмаха, искры потянулись в небо и в потоке воздуха зависли над банькой и отразились в больших глазах, которые распахнула Уста, высматривая в окне угли костра и берег…
    
    
    
    
    
    …искры потянулись в небо и в потоке воздуха зависли над банькой и отразились в больших глазах, которые распахнула Уста, высматривая в окне угли костра и берег…
    – Что там? – спросила Адна, лёжа на полке вниз лицом, обмякшая и счастливая.
    – Вроде нормально, я подумала: может, кто-то чужой появился, – нет, наши одни…
    Августа отошла от маленького оконца, и встряхнула веником.
    – Что?! Ещё?!
    – Нет-нет-нет-нет… всё хорошо!…
    – Тогда слезай, сползай… твоя очередь парить.
    – Сейчас… холодной обольюсь, а ты тащи свою письку на полок…
    Они со смехом поменялись местами.
    – А где веник? – села на лавку Адна.
    – Я в тазик его положила. Ой, хорошо!…
    – Да же лучше чем коньч-ш…? – пролепетала, не открывая глаз Адна.
    – Да-да… тут всегда хорошо!… А с ними?… Ха-ха!… то коньч-ш-ш, то ни коньчш-ш – о себе только думают. Ха-ха!… ох-да…
    Ариадна открыла глаза и взяла веник.
    – Даже если и приплываешь в картине Репинской несколько раз подряд к бережкам оргазма и всё по-разному. У тебя было так?
    – Не знаю… наверное, иногда не успеваю…
    Адна медленно встала, распрямилась и завалилась мягко на живот подруге, разбросав по её телу волосы.
    – Ай, раздавишь!
    – А когда у вас в животике кто-то жить будет?
    – Не знаю.
    – Ты что ничего не знаешь? – и она приподняла голову, и залепетала сладко – по-детски. – Ни тут, ни здесь! – И она быстро чмокнула мягкими касаниями губ пупок и лобок.
    – Ай, дура, щекотно! – согнулись ноги у незнайки, и она задохнулась от грудного смеха. – Перестань прикалываться, а то сейчас вылетит из меня всё, что выпила и съела! Адна, не могу уже!
    Ариадна выпрямилась, закрыла глаза, и, глубоко вздохнув, резко выдохнула! и задержала дыхание! и расслабилась на несколько секунд!…
    Уста тоже с облегчением вытолкнула из себя измучивший её смех и получила наслаждение невесомостью среди бесконечного космоса Вселенной в маленькой баньке…
    – Адна, у тебя такая красивая грудь…
    Ариадна открыла глаза.
    – А у тебя какая?!
    – Не знаю, – она села на полке, – смотри… разве, такие растопырки, понравятся им?!
    – Что – комплекс? В этой бане две груди и они обе Миссиськи всей Вселенной, глупышка!
    – Да?! Но тогда не две, а четыре.
    – Ну, конечно!
    – Но у тебя они какие-то розовые…
    Адна взяла ковш.
    – Ты на что намекаешь?! Да мы тебя не парили ещё! Ложись пока на живот, во-от! Металл при нагревании расширяется! Сейчас я поддам… Вам!…
    – А при чём здесь металл?
    – Как причём?! Железы-железо… Осторожно!
    Пар рванулся из печи! И мгновенно охватил всё пространство, толкаясь-ругаясь в клубах, провернулся и замер-завис очень плотно.
    – Во-от! Сейчас! Уста, сейчас!
    Веник начал хлестать и пробегать-гладить нежную кожу, неся под собой горячую воздушную подушку и пропитывать тело духом своим берёзовым и, вдруг, вошла в этот процесс ладонью и начала трясти, щипать и шлёпать – до боли.
    – Всё, хорошо! Ой, хорошо!
    – На спинку ложись.
    Августа перевернулась, радуясь вновь таким блаженным мгновениям августа.
    – Лупи по тише, Адна, я тебя жалела, – буркнула она и закрыла глаза.
    Ариадна склонилась над ней и тихо опустила свои губы на её уста.
    – Адна, что с тобой?
    – Я хотела сказать – прости, если было больно, – улыбалась над ней Ариадна.
    – Да, ну тебя! Всё хмель ещё не вышел! Давай париться, – ребятам уже пора идти…
    – Я только попросила прощения, всё! Поехали!
    Веник не сёк, а растаскивал жаркий пар по всем впадинкам и лишь изредка легонько шлёпал.
    – А мне в Сочах, вообще, не понравилось, – легко работала с веником Адна, – а тебе?
    Уста кивнула, не открывая глаз.
    – Погода была говно, я согласна: ни моря, ни загара.
    Веник укрыл лицо Августе и тихо пополз по всему её телу к ногам, изредка исполняя в ветвях вибрацию.
    – А мне как-то, ни загар, ни море, ни… и вот здесь не торчали, – в это мгновение, рука с веником была над тем местом, где не было ничего кроме чубчика, и пальчик нечаянно, но точно сориентировал – где.
    У Августы, от щекотливого касания, пробежали лёгкие судороги в животе и ногах.
    – Адна! – не открывая глаз, шикнула она, – перестань прикалываться, у меня такой сон!…
    – Уста, а чубчик тебе уже подбрить надо…
    – Что за внимание у тебя сегодня ко мне?! Почему ты меня рассматриваешь?!…
    Веник вполз на колени.
    – Не знаю… всю жизнь вместе паримся, но лишь сегодня у меня такое?!…
    – Какое?
    – Дурачусь!… Ха-ха… ох!…
    И она склонилась и чуть проникла к устам желаний – Августа вздрогнула, – в одно мгновение оттолкнула от себя её губы: и лицо, и веник, и плечи и всё тело! которое расхохоталось, и… отлетело к противоположной стене.
    – Ну, напились! Совсем что ли! – Уста села на полок и бросила с обидой, – у тебя, что с головой?! Как наркоманка… а этим ты не балуешься? А девица?! Или ты, ой! Адна, ты не лесбиянка?!… розовая грудь…
    Та покачала отрицательно головой и села, как стояла, на лавку.
    – У тебя она такая же – розовая и распаренная….
    – Подружка, что случилось? Милая моя, я же знаю тебя всю жизнь! Ну, извини, если я тебя обидела!
    Уста шагнула к ней и нежно прижала к своему животу и в него, вдруг, ударились жаркие слюни – «прости» – она затряслась и обняла подругу за талию.
    – Тихо, тихо, тихо, – шептала та в ответ, – Адна, перестань, нам выходить пора. – И ты меня прости, пожалуйста! Всё! Ты так хорошо меня пропарила, до каждой косточки! Ну! Отпусти меня, и вставай. Посмотри мне в глазки! Вот и хорошо! Дай-ка я плесну тебе водички. Сейчас, моя родная. Вот, и ра-асс!
    Адна опешила от холодной воды, и в одно мгновение задышала, и улыбнулась сквозь слёзы.
    – Вот и всё, дай я глазки поцелую и подую! Вот! – Уста взяла её за плечи и отстранилась на короткий шаг. – А груди у нас действительно и одинаковые и красивые! Смотри, а-а-ап!
    Уста притянула её легонько в свои объятия, и их соски прицельно расплющились в себе.
    Подруги рассмеялись, и сели друг против друга на скамейки.
    – Всё? Уходим!
    – Да, обдаёмся, а то они нас обматерят… и я опять заплачу… ха-ха… ой!
    Выскочили в предбанник! и ощутили кайф свежести!
    Сквозь частые щели в объёме двери наружу, внутрь потянулся дым костра и смешался с мягким паром на вкусных телах и девочек, и женщин, и подруг.
    
    
    
    
    
    Дым был вновь плотным – из новой кучи пален.
    – Вот для девочек костёр развели, – стряхивая с головы капли воды, отошёл от огня Фил, – Сейчас должны выйти. А давай ещё по одной, после купания!
    Друзья подошли к столу-газетке.
    – Там вдалеке рыбаки стоят.
    – Е-есть рыба: видно – уже играет
    – Уха у них будет, не то, что у нас.
    – У нас баня!
    Рюмки поднялись и опустились.
    И распахнулась дверь баньки!
    – О, розовенькие, даже жарить не надо! С лёгким паром, с мокрой жопой!
    – Спасибо!
    – С лёгким, малыши! А ты на что намекал?
    – На то, что они красны-девицы!
    – О, это была ещё добанная истина!
    – Спасибо!
    – С лёгким паром! Вот и костерок для вас новенький.
    – Спасибо!
    – Спасибо! Баня!... улёт!...
    – Полный пассаж! Ох!
    – Попить чего-нибудь?
    – Уста, ну, вот же перед тобой! Ха!... упарились! Только много сразу не пей, мы пошли. Аккуратно здесь.
    – Хорошо!
    – Ты прекрасна, – Кум чмокнул в носик Августу, – всё, пока…
    – Пока.
    – Адна, возьми пульт сигналки. Это кнопка тревоги, и с расстояния поймает, и заорёт. Отдохните чуть-чуть и обязательно покушайте.
    – Спасибо, Фил.
    Несколько минут девушки сидели в полном расслаблении и благодати – мыслей ещё не было, после нескольких жадных глотков воды, они просто отсутствовали: сознания касался лишь лёгкий и нежный треск дымного тления костра и шум бани.
    – Переживает о чём-то Фил, переживает, – Уста села, и взгляд её побрёл по окружающей их флоре и, оттолкнувшись от её большой красоты, упал на стол – в маленький мир красоты и флоры, и фауны. – А они купались! – Августа оживилась первой.
    Ариадна очнулась тот час же.
    – Хорошо, что тепло, но там грязно.
    Взгляды девушек притянул костёр.
    – Огонь – он, а страсть и пластика в нём женская, – прошептала Ариадна, – ты… прости меня…
    – Ну, перестань, хорошая моя, я ведь тоже люблю тебя, как самую родную.
    – Я имею ввиду, не любовь к родному, или к любимому… Я о нежности и ласке, внимании и тепле. Мы обе любим и любимы, будем надеяться, но даже в славных отношениях двух людей, очень часто слабая половинка остаётся, в какой-то степени одинокой… понимаешь?
    – Не знаю… может быть ты и права, давай шашлык жарить.
    – Не знаю, не знаю,… заладила, давай выпьем… ну, а сон свой хотя бы знаешь, хоть что-то помнишь?
    – Какой сон?!
    Они встали, потянув за собой стаканчики, и пошли к костру.
    – За которым ты в баню пошла, – наигранно-злобно выбросила Адна, – пошла в баню!
    Уста рассмеялись у Августы.
    Они соприкоснули тела питейной тары, окунулись взглядами – выпили, присели, взяв по шампуру, и затеялись испеканием.
    Костёр вкусно шипел.
    Вино растекалось в сознании до абсолютной искренности.
    – Да, ты мне весь кайф обломала…
    – Ты тоже…
    – Я?!... да ну тебя, со своим веником-обломщиком!
    – Отнюдь, он наверняка наполнял и дополнял твой сон.
    – Он отвлекал и мешал! Мэа! – настояла на своём обладатель сюжета, и показала язык.
    – Ну, ты у меня полу-учишь! Я тебе покажу-у язык! тоже!... Ты рассказывать будешь, или мы мясо сюда пришли жрать?!
    – Сильно интересно?
    – Очень…
    – В общем, это короткий фрагмент нашей первой любви и последней, надеюсь…
    – Не каркай!
    – Мэа! – опять Уста бросила язык на уста,– …это все наши первые прикосновения осознанно направленные для возбуждения – наша нежность, и наша ласка к друг другу. А поскольку они первые, то они более яркие, чувственные… Тут же рядом пылкая в нутри себя борьба – «а можно, а нельзя», и от этого весь трепет такой искренний, что более высокого чего-то я просто не знаю… и это для меня бесценно! К тому же главное событие этого периода – мой первый поцелуй!... Где-то в это же время… в августе… и это вдвое дорого девушке с именем – Августа. В воспоминаниях мне очень приятны эти моменты, но во сне! Я просто плыву! Кошмар, что рассказываю!... Ой, ужас – вино ударило… ха…
     Костёр потрескивал, на его уже никто не обращал внимания.
    – …а сегодня этот сон опять посетил меня и… усилился с сегодняшней реальностью: там, в финале, Аввакум, не спящей мне, шепчет что-то, касаясь моих губ своими… ну, учил в то время целовать: Уста, раскрой уста… Уста, раскрой уста… а сегодня в это время с действительным прикосновением сказал моё имя и, представляешь – совпало прошлое с сегодняшним днём, но… но он меня разбудил… хотелось плакать.
    Осенний день захлопал банными листьями, зашумел голосами в едкой парной, и обронился там же водяной прохладой на тёмные пахучие доски: из ёмкой посуды, как из ведра – лишь брызги!...
    – Какая ты счастливая! Ой, мясо! Вот это приход! Мясо сгорело!
    – Чёрт с ним! Ты знаешь, я не знаю, на какой уровень выросли бы наши отношения?! Хотя они у нас очень высокие, если бы не было у меня одного чёрного дня в том же дорогом мне августе…
    – Что?! Изнасилование?!
    Они обе, будто обожглись от костра – вскочили.
    Августа поперхнулась.
    – Откуда известно?!
    – А что для девушки ещё?...
    Адну прервала Уста.
    – Ну, ну-у… аборт!
    – Ах, да! – согласилась Адна. – И что же?...
    – Первое.
    – И ты молчала?!...
    Адна швырнула свой шампур в костёр.
    – Бедная, ну ты же моя подруга! Уста… кто эта сволочь?!
    В бане заскрипели двери.
    – Девочки!
    В проёме торчала голова Кума.
    – Вот она, – едва слышно произнесла Августа.
    –Ш-штто-о-о?! – у Адны глаза полезли на лоб от крика.
    Сработала сигнализация авто.
    – Не понял? Видно, что ли?
    Дверь захлопнулась.
    Адна выхватила шампур у Усты и он распорол угли костра.
    – Да, нет, милый: у вашего брата всё подобрато! Мы слушаем тебя. – Ариадна отключила сигнализацию.
    Дверь едва приоткрылась, и оттуда показались три глаза и три по полрта: головы предстали на обозрение косо.
    – Малышки, рыбу не пугайте рыбакам! Погуляйте по полянке, но только не далеко… мы хотим из парной – и сразу в речку сигать.
    – Ладно!
    – Не напугайте никого! Тушканчики…
    – Не напука-аем! Нет! Через костёр и в воду! Тушкой н-н-ныкь! и чики!... Хи-хи…
    Девушки рассмеялись и тихо пошли: банька удалялась за их спинами, а берег, справой стороны, тихо вёл подруг и тенистой водой укрывал откровения.
    – Вот и покушали… а давай вино возьмём? – остановилась Уста.
    – Вот и попили, – потянула её под руку Адна, – уже прыгают.
    Они прислушались.
    Каждая белая задница неслась с криком «а-а-а!», и затем звучал громкий всплеск, с блаженным «о-о-о!»!
    – Ну, сейчас-то рыба вся от страху в сети шарахнется, – сыронизировала Уста, – кого боятся? чего боятся?!
    Они вновь рассмеялись и двинулись дальше.
    – Ой, смотри! Помнишь, – Адна указала пальцем на большое лежащее дерево, – ну?! Очень давно мы здесь его вытаскивали из воды?! И кричали – «бурлаки!», «бурлаки!»!...
    – Да, да помню! и мы вытащили его!
    – Да, а давай Уста посидим на нём, как тогда, по бурлачим, по судачим…
    – Хорошо. Здесь мы уже никому не мешаем принимать контрастные ванны!
    Они вкарабкались на него и сели.
    – Какое большое… – Адна легла, широко обхватив тёплый ствол, и приложила ухо к дереву. – Как мы его тогда таскали?... и зачем?... А зачем?! действительно…
    – Да плот прибило тогда к берегу, на нём какой-то человек присмерти… Так вроде бы…
    Уста смотрела над водой, куда-то далеко – в даль: вспоминала, казалось, что-то своё…
    – Да, да… мы ему помогли, он пришёл в себя и бросился в воду, к этому плавающему дереву…
    Адна отстранилась от кожи бревна, но в ушах воем выгнулся звон.
    – Я, конечно, всё помню: плыл-кричал и нырял-кричал! – «Там ребёнок!». Потом ливень, гроза: его искали – не нашли, дерево на берег втащили… и тоже – ничего… Бред какой-то!... В дупле, как в животе, что ли?!... и как он туда?… спрятали?... от кого?...
    Уста тихонько сползла с пухлого бревна и спиной налегла на него.
    – Какое огромное… и оно не понятно откуда? Да, никого и ничего мы тогда не нашли. Ой, как вино вставило на жаре-е!... или от этих воспоминаний?!...
    Адна села на вершине бревна.
    – От всего вместе, наверное,… у меня тоже, аж в ушах звенит… в каком ухе?
    – На что загадала?
    – Не скажу! Пусть сюрпризом будет для меня… или для тебя?...
    – А я тут при чём?
    Ариадна медленно освободилась от сил собственных, и притяженье земли аккуратно стащило её к подруге.
    – Августа, а через сколько произошло у тебя это…
    – Я поняла, – прервала мягко она, – через три дня. Он был вне себя, но мне казалось, что всё под контролем… но сделать ничего не удалось… Ведь всё впервые!... для обоих… насилие его было коротким! и он не ожидал, конечно, что всё кончится тут же – сразу!... тогда в нём всё опустеет и его безумство провалится в пропасть… Раскаяние и умаления простить его были ужасным зрелищем, в момент, когда я находилась в шоковом состоянии… Потом он всё сделал, чтобы вернуть мою любовь, вернее, сделать к ней шаг, то есть к нему… Да, и ему, как видишь это удалось, но… но я не простила его и он это знает.
    Августа смахнула слезу со щеки и растёрла на пальцах.
    – А сейчас мне его жаль, знаешь в чём? В том, что он не пропускает взглядом юбки того же возраста, в котором была я в тот миг, когда он стал мужчиной… Он любит меня ту, как яркий образ: слишком ярким было для него потрясение в положительном смысле до того, как он удовлетворился, а для меня и до, и после – в отрицательном… Да, я впервые говорю это, но все годы эти думала… А сейчас, когда пройдёт мимо этого кота девочка, я уже не смотрю, как его руки влезают в карманы брюк, чтобы…
    – Я знаю, – прервала взволнованная Адна, – чтобы поправить выскочку междукарманную, козлы!
    – Да, но очень долго я сразу вскипала! Он не понимал… Ладно, Адна, хватит об этом… Всё рассказала – и камень с плеч. Всё хорошо: у меня есть мой сон и мой сегодняшний день! и впереди целая, целая жизнь!...
    – Августа, господи, конечно целая жизнь! Ведь я забываю тебе сказать, что у нас скоро свадьба!
    – Ариадна! Да?! Агапит?! Агапит классный!...
    – Да!
    – Как вы с ним? Наверное, как швейные машинки «Зингер»?!... Представляю… Меньше всё-таки у нас общих встреч получается… А жаль… Теперь ещё один повод! Молодцы!...
    – Хорошо у нас… только вот швейного у нас маловато… Всё больше рядом Швейк. Нет, у нас всё отлично, чтоб ты поняла, но в рамках нормы. Короче, как у всех. И никого мне другого не надо.
    – Да всё чудесно просто! Ариадна, дай я тебя обниму!
    Она подтянула к себе невестку и заглянула ей в глаза.
    – Ну, вот и всё, ты первая! – Августа обняла подругу и поцеловала в щёку, и обхватила крепко голову руками. – Пойдём, уже сумрачно.
    Адна тихонько отстранилась.
    – Августа, – горячо дышала она, – у тебя всё в линеечку и по полочкам: «люблю, но не простила»… А мне что делать с моим насильником?!
    – Значит, все из принуждённых?! И кто?
    – А ты ещё не догадалась?
    – Нет.
    – Девушка… однажды была…
    Августа обомлела.
    – Уста, я сама не узнаю себя… Наверное, жара, вино и этот факт из прошлого…
    Глаза Ариадны медленно опустились вниз, а руки жадно обнимали всё тело Августы: их дыхания остановились…
    Уста смотрела в глаза Адне и была в полном оцепенении, затем, взахлёб, вернулась к дыханию, и уронила веки к земле…
    Что-то горячее коснулось её живота, истребляя сознание.
    – Адна, ты с ума сошла…
    Августа тихо вскрикнула, и рядом, с нижних веток, взлетела сова…
    
    
    
    
    
    Божья тварь отвернулась от пасущихся девочек, даже обронила помёт на грешную землю, и облегчённой тенью полетела над округой. Её зоркий взгляд не пропустил костра у привычной бани, где иногда можно было поймать пару мышей, но сегодня какие-то три обормота подняли такой шум, как её дети, при виде добычи, которую она швыряла в своё гнездо…
    Сова сделала круг, ещё раз, рассмотрела весь окрест и никого не обнаружила, кроме трёх голышат, неоперившихся, как её совята, с не закрывающимися ртами…
    Шашлык лёг сырым мясом на жар, сердясь и шипя.
    – Прекрасный вечер, хорошо, что из Рощино домой не поехали…
    Кум налил всем.
     – Да, здорово! Вот где Сочи только и начались, – переворачивал шашлыки, Пит, – спасибо Фил.
    – Какие Сочи?! – Аввакум встал, заложил руки в боки. – Наш уголок бесценен, а там в каждой путёвке цена!
    – Мужики, – призвал к вниманию Фил, раздавая расфасованную водку, – пока девочек нет, скажу только вам… Эх… радостно-горький вечер поэзии: и гимн, красота природы с банькой, и поразительно точные слова о цифрах, между которыми промежуток, над которым имя… так вот имя моей Ирины уже над ними…
    – Что?! – бросил шашлыки Пит.
    – Как, нет – не шути?! – Кум, онемевший, идёт медленно к Филу и понимает, что это правда, обнимает и хлопает тихонько множество раз по спине. – Прости, друг, что мы…
    – Нет-нет, ребят, я сам хотел один побыть… когда вы уезжали, ещё всё, было нормально… почти… думал, разберусь, пока вы там…
    Они сошлись к костру, отняли шашлык у углей.
    – Завтра поедем к ней… за неё… за прекрасную… хорошую… нашу…
    – Правильно Кум, завтра к ней. С девчонками?
    – Конечно, только скажем на подъезде… как-нибудь, – тут же настоял Фил.
    Пьют, не чокаясь, молча.
    – А что произошло? У меня в голове не укладывается! – спросил Кум.
    Но на полянку выскочила Уста, и истерично-сдавлено простонала сквозь слёзы.
    – Ребята, Адна пропала…
    – Где! – выбросив шашлык, крикнул Пит.
    – У того дерева, которое мы вытащили давно ещё, в непогоду… Оно рядом здесь.
    Пит тут же бросился с этой лужайки, остальные хотели последовать за ним, но Уста топнула ногой от бессилия.
    – Да, оденьтесь вы! Я уже всё обшарила… Сколько и где искать не известно, а они – в чём мать родила… герои…
    
    
    
    
    
    II
    
    
    
    Сумерки ещё не состоялись, ещё виднелись кругом какие-то зги, и полная Луна, как никогда, была щедра – стелилась по воде лунной дорожкой, из которой и вышел, к лежавшему на берегу дереву, Пит.
    Ребята разбрелись в округе в разных направлениях и отовсюду, то и дело, были слышны крики.
    Уста передала одежду Питу.
    – Всё изнырял… и здесь смотрел…
    Одежда на него просто влезла, он ничего не видел.
    Вдруг, издали прокричал Фил.
    – Стой! Стой!... Адна! Я сейчас! Стой!.. Ребята…
    Пит и Уста бросились на голос. Хруст веток лопался на перепонках, а ноги подкашивались на шишках, как в Сочи на гальках.
    Они подбежали к неглубокому оврагу, на дне которого едва разглядели лежащее тело. Пит резко отвернулся и простонал сквозь сжатые зубы. Из лесной темноты выскочил Кум. Пит медленно развернулся, и начал спускаться в овраг.
    – Адна, – звал он с надеждой, – Адна, не уйдёшь… так нельзя… Адна…
    Он встал над телом и, развернув его, воспламенил зажигалку!… но тут же отскочил в сторону, зажигалка пропала во враге.
    – Это не она!
    Пит завыл слезой, которая ещё и тягучей слюной спеленала рот и гортань.
    – Это не она! Слава богу…
    Притащил откуда-то отдышку Фил от погони за кем-то.
    – Что? Живая?...
    – Это не она! – быстро объяснила Уста.
    – А что тут было? – спросил Кум.
    – Ну, что… я иду и вижу, как кто-то, услышав треск сучьев, быстро бросил кого-то в овраг и бежать. Я думал Адну, крикнул ей, мол – подожди. Хотел догнать… Ну, вот и всё – не догнал…
     Пит вылез из оврага, в глазах была растерянность. Он только обвёл всех взглядом, и сразу же пошёл назад к бревну, к берегу у бани. Все молча направились за ним.
    – Там на дне оврага земля рыхлая, – на ходу, объяснял Пит, – и пахнет. По ходу захоронения какие-то,… а эта девушка, нет женщина,… ещё тёплая…
    Уста крепко схватилась за руку Аввакума. Быстрый шаг дарил уверенность и надежду.
    – Августа, как это случилось? – Пит резко остановился, шаг сбился, и все окружили его, чтобы не столкнуться. – Что произошло?...
    Он задал вопрос и вновь двинулся дальше, чтобы не терять ни минуты.
    – Так, ну мы пришли… болтали обо всём, затем вспомнили историю с этим деревом…
    – Бревном, – поправил Кум.
    – Да, бревном… ну, как мы тащили, как спасли кого-то, а он опять бросился в воду спасать какого-то ребёнка… Ну, вы помните, что никого тогда не нашли… А Адна говорит, что он в дупле, как в животе что ли… Потом начала слушать его, прислоняя ухо к коре…
    – Да, крепко напарились вы с винишком, – прокомментировал Фил.
    – Пожалуйста, не перебивай… Августа, что дальше?
    – А дальше, Пит, подробности не совсем приличные… Проще говоря, я захотела в кустики, а она пошла вдоль бревна к воде смотреть дупло. Всё. Я вернулась, а её нет. Поаукала, кругом посмотрела и к вам…
    Они подошли к бревну и стали рассматривать его со всех сторон. Мёртвое дерево не валялось, как спиленное сырьё, безвольно ожидающее действий человека, оно зачем-то покоилось, тая в себе какую-то жажду…
    – А вот и тёмная дыра в нём, – произнёс Кум.
    – Где?! – Пит перескочил через бревно, съезжая по стволу на заднице.
    – У основания, почти у воды, – продолжила Уста.
    Через мгновение все стояли у чёрной пасти большого дупла. Пит сделал шаг туда и прислушался. Он начал ощупывать тьму, и тихо звать Адну. Веки столкнули брови на лоб, но ничего не было видно. Он обнаружил впереди и справа от себя стены дупла, но влево, в сторону воды, руки только проваливались, и ноги, вдруг, пошли вниз! Пит едва успел вцепиться в края выхода из дупла.
    – Ребята, держите!...
    Мужики схватили его за руки, отодвинув Усту, и вытащили из чёрной ниши.
    – Что там Пит?! – испуганно потребовала ответа Августа.
    Агапит растерянно смотрел на всех поочерёдно и зевал, как рыба. Как блохи, его зрачки прыгали от одних зрачков в другие, и находили там такие же чёрные дыры, ведущие неизвестно куда…
    Рука Пита поднялась, изломилась назад, и указательный палец влез в расщелину деревянного тела. Наконец, в нём родились слова.
    – Там что-то вроде норы…
    – Норы? – удивился Кум, – ничего себе норка… для слонов, или здесь мыши такие?
    – Да, не пугай ты… надо посветить и посмотреть, – опять влезла Уста.
    – Да-да, надо посветить… и, кажется, я слышал, там где-то ребёнок плакал.
    – А если это мыши? Они так попискивают, просто жуть!
    – Уста, что за фантазии? – упрекнул Кум.
    – Я думаю, это Адна сдерживает плач, – уверенно вставил Фил, – упала, ударилась и может быть сейчас без сознания.
    – Но я же звал.
    – Но он же говорит, что без сознания, и стонет от боли. А давайте я крикну! Подруга наверняка услышит. Давайте!
    Уста шагнула к бревенчатой пропасти, но Пит её перехватил.
     – Не надо! Ведь кто-то убежал от оврага! Ведь чей-то труп оказался в овраге! И я слышал, едва доносившийся, плач ребёнка!...
    Теперь он резанул всех колючим взглядом.
    – Будем спускаться, держась, друг за друга…
    Они заглянули в дупло и высекли из зажигалки тусклый свет, но и этой малости хватило, чтобы понять, что перед ними бездна: пещерный ход, или туннель через два-три шага резко уходил куда-то в глубь. Пит добрался до обрывистого спуска, все придвинулись к нему.
    – Давай, я буду держать тебя, прошептал Кум Питу, затем повернулся к Филу, – а ты меня. Свети вниз…
    Пит потянулся и зажёг пропановую свечу. От края этого обрыва, вернулся он при помощи друзей, с гримасой безысходности и пессимизма.
     – Что там? – спросил Кум.
     Пит молчал.
     – Надо вернуться к костру, сделать факел, и может быть, верёвку найдём, – предложил свои размышления Фил.
    – Какой факел! Там вода…
    В этой паузе завыла Августа.
    – Правильно, Уста! – Пит встал в темноте, – в беде она, я пошёл… рационализаторы!...
    Агапит шагнул к обрыву.
    – Стой!
    Аввакум схватил его за ногу, подсечённый Пит начал пропадать в пропасти, Амфилохий вцепился в руку Куму! и!... их потащила сила ньютонская, неподатливая, мерзкая и неугомонная…
    Не успев посопеть от усердия, они расплескали воды где-то внизу в темноте!
    Родилась тишина.
    Августа прислушалась, и тихонько поползла на четвереньках за ними. Руками осматривалась перед собой, чиркая на мгновение зажигалкой, и продвигалась. Обрыв очень скоро выскользнул из руки, и она остановилась.
    – Мальчики, – позвала она, услышав далёкие всплески.
    Вновь сработал слабый язычок прикуривательного прибора: метрах в пяти внизу болталась вода…
    Вдруг, сзади раздались шуршащие звуки, Уста обернулась, со страхом в глазах, и лишь на мгновение для неё осветилось пространство, так как своим резким выдохом она сбила пламя, но и доли секунды хватило ей увидеть врага – то была мышь!...
    – Мама! – завизжала она, отпрянув от серого злодея, и тут же невесомость перехватила весь её живой организм смертельной хваткой, сковала стрессовым хладом, и вся поэзия полёта лёгкого, разбилась о воду, которая и вернула, и дыхание и жизнь…
    Она вынырнула, жадно хватая воздух, рядом барахтались ребята. Кум подхватил её руками и приблизил к стене.
    – Держись… Ну, малыш, ты зачем сюда?! Дождалась бы нас там…
    – Нет, я решила, сама я решилась… вместе надо… Адны нет?...
    В ответ плескалась только вода.
    – Сюда, слышите, я берег нашёл, – крикнул шёпотом Фил.
    На его голос, пещерный водоём расплескал свою поверхность, удерживая в волнах три пылких дыхания, и приближая их к неизвестному берегу в этом пространстве.
    Фил на ощупь подавал подплывающим руки, но даже в темноте Августа поднялась на материк мироздания тёмного первой.
    Попытались осмотреться, это оказалось равным взгляду Малевича.
    Вдруг, где-то рядом заплакал ребёнок. Они тихонько двинулись на этот звук. На ощупь обнаружили узкий проход между стен, протиснулись в него, и за поворотом увидели узкую полоску света, просочившуюся сквозь не задраенный люк.
    – Подводка что ли? – Тихо произнёс Фил.
    Пит приложился губами и всем своим существом к указательному пальцу.
    Плач ребёнка стал удаляться, вместе со звуком шагов…
    Вся группа подошла к круглой двери, и все мужчины протянули руки к люку, и присели-прицелились к щели, чтоб заглянуть в пространство светлое и незнакомое – потянули на себя эту крышку, по счастию не чугунного происхождения.
    Как из тюбика их выдавила сырая тьма в сухую и светлую комнату, через круглое отверстие в стене. Они осмотрелись: в комнате стоял стол со стопкой пелёнок, кушетка и стол для пеленания малышей, рядом с которым стояли весы для грудных младенцев.
    Комната похожая на внутренность яйца, вылупляла из себя коридор, который упирался в новый люк. По обе стороны коридорного рукава ломились куда-то двери о четырёх углах. Из одной двери в другую быстро промелькнула девушка в белом халате. Из открытой на короткое время комнаты донёсся плач дитя.
    – Подводная лодка или роддом? – недоумённо произнёс Фил.
    – Два в одном, – бросил Пит, и наскоро продолжил, – стойте здесь, я мигом.
    Он протянулся в беге до первой двери, из которой явила себя мадонна в белом, раздались тихие детские голоса, и тут же проследовал к той двери, куда она скрылась. Через несколько мгновений дверь приоткрылась, из раздавшейся щели вылезла рука, и затрепыхалась в зовущих жестах. Кум, Уста и Фил незамедлительно юркнули к таинству комнаты…
    В кабинете Пит сжимал ладонью рот девушке, остальную же часть над кляпной рукой – занимали только её глаза.
    – Тихо… не вздумай кричать, – убедительно бросал он своё дыхание ей, прямо в ухо, усаживая на стул и отнимая ото рта ладонь.
    Вдруг, в коридоре хлопнула дверь, послышались шаги.
    – Варя! Ты где? – спрашивал из коридора мужской голос, и шаги прошли мимо их двери.
    Где-то дальше открылась дверь.
    – Варвара… О, у детей нет? Варя, покажи ребёнка?!
    Она резко вскочила и кашлянула.
    Пит сдавил тут же ей рот!
    – Ты у себя? А дети?...
    Шаги направились в их сторону.
    Фил мгновенно схватил дверную ручку, и беззвучно шагнул на стену и дверь, повиснув всем телом. Девушка попыталась бороться, но Аввакум бросился на неё, и сдавил в объятиях.
    Мужчина дёрнул ручку слегка.
    – Закрыто. Куда же она? Варя!
    Ещё раз позвал очень громко мужчина.
    – Странно…
    Пит, от усердия, так сдавил ей рот, что перехватил дыхание, и Варя забилась в руках двух мужчин.
    В коридоре кто-то ещё раз уже с силой дёрнул дверь, и пошёл на выход.
    Хлопнула дверь: мужчины тут же отпустили Варю, она, с белым отпечатком ладони вокруг своего рта, начала падать на стул, задыхаясь от жадных глотков, а Фил сорвался с двери и затряс руками.
    Все тяжело дышали, даже Уста.
    Пит сел рядом с Варей.
    – Ты прости, может, мы зря волновались, но где-то здесь, в каком-то странном заведении, у нас пропала девушка. Мы где?
    – Да, Варя, ничего не понять?! Страсти-мордасти… Какая-то нефтяная компания наваяла тут что-то, для себя под землёй?... Так, да?
    – Что?! – спросила девушка возмущённо.
    – Я о том, может, догнать этого парня, у нас – там – у баньки посидим, а вы помогите найти нам Адну.
    – Под какой землёй?! – в голосе, смешавшись с хрипотой после удушья, появились твёрдые нотки! – Как вы смеете говорить о моей стране?! Диссиденты! Вы забойские?
    Пит встал и отошёл к двери: прислушался.
    – А кто это такие? – сунул руки в карманы Кум.
    – Трущобы забойные… они там все кто в тюрьмах, кто в коммуналках! На перековке! И как вы сюда попали? Удивление… Мне 16 лет и я люблю свою Родину, но не забойских! Это отбросы нашего…
    Кум прерывает её.
    – Вы такая молодая, а уже…
    – А ты катаешь свои бильярды и катай! – нервно вставляет уставшая Августа. – Девушка, скажите, мы где? и как отсюда выйти?
    – В великой стране ЗСР, вы что там, в трущобах совсем опустились? Газет не читаете?
    – Бред! – прыснул Фил, – во начерномырдили! С жиру бесятся нефтяннички: не знают, куда бабки девать…
    Пит подошёл к девушке, и сел перед ней на корточки.
    – Варвара, какое красивое имя, ты прости меня… я не хотел, не думал, что будет так сильно. У меня девушка пропала… Тебе, может трудно понять, ты ещё несовершеннолетняя,… но дружишь, наверное…
    – Кто я?! Мне шестнадцать! Если выгляжу на четырнадцать, то в паспорте всё указано!
    – Поздравляю! – резко проговорил Пит, – но помоги, проведи по этим лабиринтам подземным, что бы её найти!
    – Как вы смеете?! В забое своём ищи, пьянь! У меня уши вянут, как вы отзываетесь о Родине… Если не знаете страну, кроме трущоб, то в этом ваша вина… Просто так туда не отправляют…
    Пит со стоном поднялся.
    – Ну, что пошли?
    – Нет! Там дети! Богатство нашей Родины, наше будущее!...
    – Подождите, мальчики, – остановила их порыв Уста, – Варя, а паспорт можно взглянуть? Мне кажется тебе тринадцать…
    – А мне многие не дают шестнадцати, – гордо пронесла она свою острую грудь к своему столу и достала паспорт, – пожалуйста!
    Пит, ухмыльнувшись, вышел из комнаты.
    Августа раскрыла паспорт.
    – Так… гражданка страны Земли Своей Родной в скобках – ЗСР, шестнадцать лет… Всё правильно…
    Она вернула ей паспорт, вошёл Пит.
    – Ребята, туда дальше дверь закрыта, что: назад в воду пойдём... может…
    Варвара уронила на стол паспорт и подпрыгнула от удивления, взвизгнув тихо, и тут же прикрыла извинительным жестом свой милый ротик!
    – А я смотрю: на забойских, вроде, не похожи! Хотя я их никогда не видела! А вы разыгрывали меня?! Тайну не разглашали?...
    Пленники Земли родной и своей удивлённо переглянулись.
    – Так вы из воды? Заблудились?! Банные залы в другую сторону, пойдёмте!
    Она выскользнула первой из кабинета, все в недоумении пошли за ней.
    – Тут у нас дети, хотя вам можно, вам можно всё!
    Она развернулась и обняла Усту, и впилась ей в ухо молоденьким шелестом дыхания, продолжая идти к люку, ведущему к воде.
    – Значит вы где-то аж в политбюро… А как там?
    – Где?
    – Ну, в бане… туда же только самые-самые! Все знают об этом!... Но восхищённо молчат…
    Они подошли к люку, она обратилась ко всем.
    – А я тоже член партии, но до элиты, то есть до бань мне ещё далеко… Сегодня всем девчонкам расскажу, с кем я была! Ну, вот, как спуститесь в воду, прямо, там ваш берег. А дайте я вас поцелую! – обратилась она к Усте, и бросилась к ней на шею!
    Она восторженной липучкой исползала мокрыми губами её щёки, глаза и задержалась на устах Усты троекратно.
    – Ты за детьми смотри…
    – Да, да, да… вы не сомневайтесь в нас… мы на службе!… У вас! У страны! У Родины!...
    Все выходят, она провожает, придерживает открытой дверь, чтобы они прошли за тёмный угол. Слышатся всплески, она прикрывает люк, как вдруг, из неё выходит, тот, кто удерживал её, обняв.
    Кум тихо и с жаром говорит ей, обнимая ладонями за щёчки.
    – Пойдём с нами в баню…
    – Мне нельзя… не положено!
    – А меня поцелуй!
    – Вас, конечно… это за счастье!...
    Она сама бросается к его лицу, и губки, в объятиях, желают традиционно начать со щёк, но Кум останавливает это намерение, и притягивает мокрый источник её лица к своим губам. Затекается сладкая страстная пауза!
    Кричит из комнаты ребёнок. Варя несмело отстраняется.
    – Мне пора! Я нарушаю устав! Идите, увидимся, ведь в одной стране живём… Я на всех парадах и демонстрациях буду всегда искать вас глазами! Какие губы сладкие у вас… там!...
    – А я от твоих без ума… здесь!
    Он наклоняется и целует её груди через белый халат, выдыхает на них свой жар из себя, поднимается и вновь рождается невероятная и пьянящая влага на губах! Она отталкивает его язычком.
    – Ну, всё, я нужна детям…
    – Согласен, я твой ребёнок… но и мне пора… на симпозиум…
    Он выходит, проходит к воде и тихонько без всплесков спускается…
    – А вот он берег! – слышен голос Пита, – все в этом направлении движетесь…
    – Кума где-то нет, – произносит Уста.
    – Почему, вот он я… рядом… выхожу.
    Они влезают на берег, Аввакум помогает взобраться Августе. Такой же люк находят они и здесь, открывают его, там тихо и никого. Пит и Фил входят сразу, а Уста задерживается, поворачивается к Куму и, притронувшись к его гениталиям, тут же с силой сжимает полные карманы пульсирующей плоти! Аввакум тихо стонет и садится бездыханно…
    – Ничего, встанешь… есть с кого пример брать… кот мартовский! Сучка не захочет – и не вскочит?! Вскочит! Кобель… ясно, кто автор отговорок-поговорок…
    В комнате она находит коридор, проходит к ребятам.
    – Ну, где он?
    – Да нужду справить в воду полез… Сочи вспомнил…
    – Уста, – зашептал с новой надеждой Пит, – если она сорвалась в эту воду, то значит, её развернуло в эту сторону…
    – Ну, конечно, выбралась, и пошла выход искать…
    Тихо подошёл Аввакум.
    – Я думаю, что искать надо, не разбредаясь.
    Все согласились и пошли.
    Комнаты были отделаны очень богато и никого в них не обнаружили. Все вздрогнули – зазвонил телефон! Трубку никто не взял, они пошли на его звук и вошли в гостиную.
    – А чего мы боимся? Крадёмся? – сказал Кум.
    – Это или Путинский бункер, или банкиры с нефтяниками оттяпали, и если нас здесь найдут, то мы останемся здесь навсегда! – шёпотом выпалил раздраженно Фил.
    – Да? он хочет… – пробормотала Уста с паузой, – остаться.
    – Давайте не забывать: мы нашли кто-то в овраге, – натянул нити осторожности Пит, – и с чем мы здесь! А может, Адны и здесь нет! Тогда что?! В какую историю она вляпалась… то есть – попала…
    Пит сдавил ладонями виски.
    – Успокойся, – тихо поддержала Уста, – мы также волнуемся…
    Агапит мягко прервал, искоса посмотрев на Аввакума.
    – Кто думает иначе, вот здесь, наверное, баня… пусть остаётся…
    
    
    
    
    
    III
    
    
    
    Родильное отделение в бело-тихо-стерильной атмосфере. Всё строго по инструкции и по норме. Строгий порядок во всём и режим. Спальное отделение на двенадцать кроваток, но, меняясь, младенцев здесь бывает не больше пяти.
    Варвара строго по часам заканчивает кормление малышей молочком из бутылочки с соской, которых на данный момент в отделении трое.
    – Ну, что мы кричали? – мурлычет она с ними, – всё, наелись до отвала?! И давайте спать… спать, спать… А ты, что ещё неспокойный? Куда ручки суёшь… Где они должны быть? А что ротик распахнул? Поняла, ловлю салфеточкой… Ну, давай… Ну, оп! Вот и срыгнул, а мы поймали, обтёрли… а теперь спать будешь чистеньким… умничка…
    Варя распрямляется, смотрит на часы, приглушает свет, и уходит в свой кабинет, раскрывает журнал и вносит туда какие-то записи.
     Затем она подходит к зеркалу, и их глаза смотрят друг в друга, будто впервые…
    – Как тебе не стыдно… – прошептала она и улыбнулась, – ты уже год в партии великой страны… Нет, нет нельзя так!... Конечно – нет, я и девчонкам ничего не расскажу… Пусть это будет со мной, в моём сердечке! А как я их поначалу!... Но я же по инструкции… Но неловко как-то получилось. А они такие простые и добрые! И не подумаешь, что это элита страны…
    Она стягивает с себя халат, и тот сползает, обнажая платьице из простых цветочков, и её фигурка, сквозь его наряд, ещё доступней тут же раскричала миру комнаты и отражения об идеале содержимого…
    – Вот, она – элитка, из ситцевой нитки… Посмотрит он на тебя? Дура! Вот пусть в белом халате тебя и помнит! Пусть видит только в нём! Ой, стыдно как… и в чём же мне…
    – Варя… – позвал мужчина, стоявший в дверях.
    – Ой! Александр Петрович?!
    – Ты это обо мне? – улыбается он, – я уж и до зваться тебя не могу… люблю страдания…
    – Извините, – Варвара бросается накинуть халат.
    – Оставь! Хорошо тебе! Очень хорошо! Вот поговорим, потом наденешь… И старайся помнить об инструкции…
    Александр Петрович делано свёл брови…
    – Варечка, как у нас малыш? – с бровей гримаса сползла на губы и улыбка в них застыла пленно, – кошмар, спросил: будто ты наша мама… Ну как?...
    – Смеётесь, как всегда, а он такой лапочка!... с пупочком хорошо и покушал, я вот записала только что.
    Она кидается к журналу и начинает листать…
    – Не надо… Может в баньку, а Варь?
    – Да вы что?! Опять смеётесь!
    – Шучу, шучу, шучу… Ну, да! Ты сегодня вся какая-то на небесах? А?! Варвара!
    – Ну, мы и живём в Долине Небес!
    – Живём, живём… Умеешь ответить. Что у тебя сегодня?
    – Партсобрание.
    – Ну, хорошо, я пошёл. Ты молодец… Да, а где ты была?... Я приходил уже…
    – Я… в прачечную… пошла, а потом,... подумала, могу не успеть на кормление, и вернулась.
    – Ладно, у нас может быть ночью мамочка будет. Это не точно: природе не прикажешь… к сожалению… После собрания что?
    – Сразу сюда!
    – Ты золото моё, в смысле золото нации! Жди грамоту! Я пошёл. А ты накинь халатик, стерильность – залог успеха!...
    Его шаги не тяжёлые, но уверенные, устремились куда-то к делам.
    Варя медленно опустилась на стул и зашептала.
    – Проверил бы прачечную, и как я успела… туда не дойти… Красивый, холодный и страшный… Те, кто выше этого… они проще и добрее…
    
    
    
    
    
    Августа чуть-чуть приоткрыла дверь, потом шире и шире – никого. Все вошли туда, обшарили шкафы, и вдруг, услышали в парилке шорох и мычание! Все попятились и быстро укрылись в шкафах! В одном из трёх оказались Фил и Уста. Было очень тесно, Щель, в которую, можно было наблюдать, оказалась перед Августой. Простояли некоторое время, никто не выходил.
    – Дверь дёрнулась, или показалось? Упарился что ли… – тихо выдохнула Уста.
    – Пьяный или угорел, – предположил Фил.
    Время не шло. Глаза даже присмотрелись.
    – Когда вы были в Сочах, Ирина умерла…
    Августа резко вскинула голову, и тихонько ударилась о стену, посмотрела быстро в щель, покачала головой и уткнулась лицом в тело Фила. Быстро обтёрла глаза об него и обняла за плечи, успокоительно похлопывая и соболезнуя, продолжая лбом промокать неожиданную новость у него на груди…
    – А с детства я… тебя лю…
    Уста мягко и быстро прикрыла ему пальчиками рот и, как могла, отодвинулась, посмотрела в щель и, вдруг, застонала всхлипывая, и резко открыла дверь! Из чуть приоткрытой двери парной виднелась Адна! Уста подскочила и распахнула дверь – все увидели связанную Ариадну! Пит пробился к ней, взял на руки и, уложив на диван, целовал, что-то говорил и развязывал.
    – Я еле встала… – шептала она, сквозь беззвучный плачь, – а не могу идти…
    – Всё, не говори, нету этого…
    Пит уже рвал верёвки на ногах, а Уста целовала и растирала опухшие кисти.
    Фил и Кум вышли в гостиную и заглянули в коридор: прислушались.
    Шок отступал и плачь Адны начал приобретать звук.
    – Начала дверь приоткрывать… не могу…
    – Хватит, хватит… тише, тише…
    Августа вытирала ей лицо…
    – Щелку приоткрыла и думаю, упаду, так и открою…
    Пит мягко отстранил Усту, взял пленницу на руки, и под краном окатил водой, плачь, через глубокий вздох, истребился… Он пронёс её к дивану и сел, она обняла и затихла, как ребёнок.
    – Да, Соча-баня… – обронила Уста, выходя в гостиную, – ребята, нам из баньки бы куда подальше…
    – Правильно, – поддержал Фил, – тут где-то есть дверь невзрачная, я их зову, а вы из этого банно-прачечного отсека выгляньте в общий коридор.
    Аввакум и Августа быстро пошли, взявшись за руки…
    – Как в школе…
    Она устало улыбнулась. Он поднял к себе её руку и согрел.
    – Согласен, был бы это школьный коридор, – и слова и поцелуи имели равную долю.
    Они выглянули и, чуть не сбили проходящего мимо мужчину. Все замерли, оценивающе рассматривая друг друга.
    – Так, хорошенькое дело!... Попались?!
    Кум задвинул за себя Усту, и оттолкнул вглубь банных апартаментов.
    – Сколько говорить, что в бане разнополым находиться нельзя?! Ну, сколько!
    – Что ж только однополым?...
    – Насмехаешься?! Скоро ты запоёшь по другому! Закон ты знаешь! Верховный Совет нашей страны запретил такие проявления! И чей сынок найдём! Пошли-ка в отделение… – он кивает головой и направляется по коридору, Кум следует за ним, – Сюда попасть!... О! Только через знатного папашку! Перевидал я вас: потом ходят и плачут – прости, дядя Вася… прости, дядя Вася…
    – А куда попасть, дядь Вась?!
    Дядя Вася приостановился на разворот значительный.
    – К дяде Ва!.. – он не договарил, в миг поворота очень скоро сработал боковой правый Кума.
    Вася мгновенно завалился. Подскочили Фил и Пит. Втроём они подхватили тело и затащили назад в банные палаты.
    – О! давай сюда, – Фил кивнул на нестандартную дверь, – Я её имел ввиду.
    Открыли: тоннель коммуникаций! В рост человека и со светом. Затащили, закрыли дверь, сели: дядя Вася зашевелился и открыл глаза. Не успел он приподнять голову, как ногти Адны уже рвали кожу в кровь на его лице.
    – Сволочь! Для кого ты меня приготовил!
    – Нет, ничего не хотел… не надо!
    – Подонок!... Сука!...
    Её с трудом оттащили.
    – Тихо, тихо… не кричи только, – Пит заиграл желваками, – мы разберёмся… как он с тобой?…
    – Выход искала и, вдруг, этот идёт. Схватил, связал и туда… не бойся, я трогать не буду… Пусть начальство решает… подождём, говорит… А через дверь услышала, как по телефону говорил… Мой, говорит, вопросик порешайте… а я в баньке для вас сюрпризик готовлю… сука…
    Адна неудержимо рванулась, и ещё раз дотянулась до его тела ногой, и пнула. Пит нежно поцеловал Ариадну в висок, и пригладил волосы, демонстративно сжимая свой огромный кулак.
    – Пиво хочешь?...
    – Какое ещё пиво… Не убивайте… я без глупостей… сюрприз совсем другое… здесь пограничная зона… я серьёзно, если нас здесь обнаружат… давайте, по тоннелю за угол… только не надо пива! Не надо! Пощадите!...
     Мужики переглянулись и согласились кивками.
    – Поднимайся, пошли, – предложил Пит.
    – Ничего, я так, на четвереньках…
    Они двинулись с собакой без собаки, вновь обратившись в слух. За углом была комнатка для обслуживающих этих линий, вошли туда.
    – Вижу, что вы не забойские, и страны не знаете,… чем могу, быть полезен, хотя я маленький человек…
    Адна резко вскочила!
    – Страна!... ты опять, подвальная крыса!
    Пит силой усадил её, а Уста быстро что-то начала шептать ей на ухо, отчего у Адны всё больше и больше наполнялись глаза вопросами.
    Дядя Вася вытащил из кармана носовой платок и промокнул лицо.
    – Да я служу своему отечеству, как солдат… Моё правительство не желает иметь отношений ни с одной страной мира, поэтому я не спрашиваю из какой страны вы… Но вы тоже служите своей стране, и работаете на нашей территории по заданию спецслужб… мы никому не мешаем, что вам интересного у нас? Вы все отвернулись от завоеваний социализма, а мы единственные, сохраняем его, вот только и всего…
    – А теперь понятна нам страна ЗСР, – облегчённо сказал Кум.
    – Вы всё-таки знаете о нас?!
    – Несомненно! – соврал Фил, – мы же как-то вошли, а теперь бы вот выйти?...
    – Вам только выйти и всё?!
    – Ну, конечно, у вас же ничего нет, кроме посвящения себя служению социализму? Мы это выяснили, а значит, задание выполнили… отсюда, куда идти надо?
    – Дальше по коридору, но страна огромная… весь путь не объяснишь… а так же и не запомнить… Главное, мы стали прозрачны друг для друга!
    – А так же? – подтолкнул к ответу и Пит.
    – Так же… стать спокойным за державу…
    – И бери шинель, пошли домой…
    – Нет, а в гости? – обвёл всех взглядом дядя Вася, приложив ладонь к сердцу. – И потом, по нашему времени закончился рабочий день в министерстве. У вас проблем не будет, уверяю! Но обратиться нужно в рабочее время. Я буду с вами везде…
    – А такие, как мы здесь у вас уже были? – спросила Уста.
    – Нет…
    – Как нет, а почему сказали, что проблем не будет?
    – Я так думаю, вы же не враги… знаете, наверно, бывали… Могу ли я знать всё…
    Фил поднялся и протянул руку к зэсэрцу.
    – Ключи дай, пожалуйста.
    – Зачем? Нельзя этого?! Мне сразу отправят в тихие забойские места!
    – К ужину придём. А пока достопримечательности осмотрим.
    Дядя Вася, как в нервном тике, затряс отрицательно головой. А Фил, в его ритме затряс положительно.
    – Адна!
    Дядя Вася сжался и застыл, прикрываясь платочком! И!... в сей миг – две руки – женская и мужская – начали медленно сходиться в пространстве, смотря друг другу в глаза: одна протягивалась, другая вытягивалась… Через мгновение связка звякнула на ладони Адны.
    – Свяжите меня… умоляю!
    – На сюрприз ты не тянешь… да и не в бане мы… на ужине будет сюрприз для тебя: мы завтракать будем на нём: времена у нас разные…
    Аввакум бросился к его руке, схватил её, затряс и подхалимно запел.
    – Какой предсказатель… мой пророк: прости, дядя Вася, прости, дядя Вася, прости, дядя Вася…
    И, вдруг, выхватил у него носовой платок, аккуратно встряхнул, как официант – окровавленный платок раскрылся.
    – Как, я понимаю: здесь конец географии… Так ты и сориентируй по местности? Укажи, что станет для нас указателями…
    Дядя Вася пожал плечами, и захлопал немым ртом: его глаза осматривали и всех и никого. Кум резко, через платок, сжал его кадык и придавил к стене за горло.
    – Ориентиры, пункты, указатели… Если да, то стучи рукой по стене.
    Барабан из обеих рук не устал себя долго ждать! Аввакум отпустил дядю, швыряя ему в лицо платок, тот торопиться и дышать, и говорить…
    – Не ходите туда, где в переходах красные кресты.
    – Знак милосердия… медпункт? Почему?!
    – В нашей стране пункты эти под буквой «Мэ»… не перебивайте… Красные Кресты указывают те направления, которые ведут к главным частям страны – к Долинам Небес, там вы не пройдёте. Так же не пользуйтесь лифтами – они отвезут не куда вы хотите, а куда ему нужно… наверное, возможно укрыться тёмными трущобами Забоя, но там очень опасно на его мрачных улочках… есть где-то путь к Тобольскому острогу, какой-то древний… слышал байки, что эта дорога выходит из нашей страны, но внутрь тюрьмы другого государства… это уже безумие…
    – Дядь Вась, извини, а если мы захотели бы в тюрьму другого государства, то, как найти ту дорогу?
    Вася медленно поднял голову и посмотрел на Кума, как на безумца.
    – Путь этот где-то из Забоя и тоже из тюрьмы…
    – Так она же везде – тюрьма, в вашем мире… или в этой стране…
    – Вы рассмотрите свою… Чем там лучше? а мою не хайте!... это Родина… и для неё есть у меня моя, моим потом пропахшая лямка… мне дед говорил, что мы все бурлаки…
    – Вот здесь ты прав, дядь Вась… пока…
    Они выходят из комнатушки. Фил закрывает на ключ дверь.
    – Ну, а как же уж-жз-з… автра-а...
    – Автрак завтра! – вылечил его вопрос Фил.
    Они быстро идут дальше по коридору, хотя все уже выбились из сил: перелёт и наступившая в России ночь, плюс, давно забытая, банька… Они минуют несколько поворотов, и в монотонности тоннельных стен, однообразных поворотов и размеренного шага, их начинает активно завоёвывать сон. Веки падают и падают, а они их поднимают, но они падают, падают и падают…
    Вдруг, друзья проснулись от удара! Сон, засранец, тут же сбежал: все ударились о тело Фила, который стоял, как вкопанный, раскинув в стороны руки, а сам он столкнулся сознанием своим в то, что увидел! Без сна-засранца, все лишь мгновение смотрели вперёд! Оттуда им светил Красный Крест! Через секунду они скрылись уже за углом! На очередном перекрёстке, они пошли по коридору в другую сторону и скоро подошли к двери. Остановились, отдышались!… Фил показал, указательным пальцем, что он приоткроет её и осмотрится. Наконец, дверь поехала в другое пространство единой страны.
    Фил высунул нос и глаз, зачем-то понюхал раздвигающееся перед ним, потом сунул туда всю голову и оттолкнул дверь вовсе. Друзья, из-за такой же невзрачной и узкой стены, в которую они вошли из банного холла, ничего не видели. Фил резко развернулся.
    – Нам годится. Это квартира Эдиты Пьехи! Алё! Нет, это прачечная!
    И он, как стоял, так и начал падать! Все обомлели! Через секунду, он иисусно предался белью распятьем – упал в ворох тряпья – это было искусно!
    – Россия-мать, бельё всегда может бросать лишь на пол! Хорошо! Давайте спать…
    Вошли остальные.
    – Как ты можешь, на грязном белье! – тихо возмутилась Августа.
    – Могу! Я бомж в этой стране.
    – Господи, по всему полу! Элита… – обронила Адна, – давайте походим по всем комнатам.
    – Элита сюда не заходит, малыш, – говорит Пит, берёт её за руку, – пойдём, походим…
    – Я с этой стороны уже проверил, – поддержал Кум, – все двери закрыты.
    Адна и Пит осматривают двери по другому краю, а Уста пошла к центральной, тронула – та тут же поддалась! Августа тихо вернула её на место, а затем медленно начала открывать: отдавать постепенно зрению.
    – С этой стороны тоже заперто, – отчитался Пит.
    Аввакум уже рядом наблюдал за Устой, а она, заглянув в комнату, вновь её закрыла, и прислонилась к двери, подмигнув Куму.
    – Фил, забирай свои слова обратно: я нашла чистое бельё и много. Но, ребята, на какой поспите, ту сбросьте сюда. Пошли?
    Она открыла двери, и здесь уже в просторной комнате всё было убрано.
    – Всё, спим, – быстро схватив простыню, сказал Фил, – ещё неизвестно, что завтра нас ждёт.
    – Правильно, и чтобы отдохнуть, спим, все раздельно, – определила Адна.
    – Как, но, – начал Пит.
    – Да, всё.
    Уста с Кумом переглянулись, и она показала ему язык.
     – Смотри-ка, для белья в двери широкое вентиляционное окошко, отсюда видно, оттуда нет. Хорошо, наблюдать будем… ну, всё – спим…
     Свет просто исчез, истребляя пространство, в котором тут же родились сопение и храп…
    
    
    
    
    
    IV
    
    
    
     Центр банного досуга – парообразная кладезь и в венике, и в самоваре и… в воздухе!...
     Дух святой и древний этот доступен только избранным, дабы не осквернить его.
     Элита страны, мужи Родины!... Эта часть Отечества и отдыхает и не отдыхает, а вопросы жизни и смерти решает: шагает из галстука-петли в конце дня дневного в пространство, где все равны, туда, где это почти у Природы, у естества… и обнажается до естества…
     Естественно, что равные вновь в галстуки шагнут, оставив в простынях промокших искренние капли пота от парной, всё остальное голый зад – двойной стандарт кругом.
     Блики от поверхности воды в бассейне разрывает голова генерального секретаря коммунистической партии страны ЗСР товарища Драча Фёдора Фёдоровича, служащего с прекрасным факсимиле – «Драч Фы! Фы!».
     Дума-башка государственной важности хлебнула воздуха и вытерла лицо нации рукой-владыкой…
     – Фы!... Фы!...
     Первое тело страны выскользнуло из водоёма и обрело покой в простыне.
     – Хорошо! А?! Петрович?!
     – Да, – Александр Петрович, оторвался от холодного кваса.
     – А где прокурор?
     – Галина, проказница, уже здесь… пошёл ордер на обыск выписывать.
     – Хорошо! Надо тоже её сегодня, а то всё дела, дела… давно мы с ней не были?...
     – Как давно?! Вчера на заседании!
     – В президиуме? Хах!... Я видел, как ты её по ножке, по ножке, а она, слышь, ко мне полезла… Хорошая она у нас… ответственный секретарь… Одна, а со всеми нами справляется?! И не надоедает! Вот, шлюха!... бессовестная…
     Драч налил себе чаю и шумно отхлебнул…
     – Слушай, папа-генерал, давай что-то начинать думать с Забоем! – перевёл тему Александр Петрович, – Хочешь, ни хочешь, а решение какое-то принимать надо…
     – А что с ним решать? Я усилил наряды в оцеплении. Что с ним решать?
     – Да мы, как на пороховой бочке! Одна спичка, и!...
     – Ну, что ты настроение портишь?! Ты теперь ещё скажи: «с лёгким паром!»… Скажи, скажи… Здесь, и то о работе! У меня сейчас и на Галю не встанет!...
     – Встанет, Федя, встанет…
     В дверях из гостиной стояла Галя, укутанная простынёю, как всегда, по пояс. Груди тоже, как всегда, нагло раскачивались в упругом ритме для всего их окружения… элитные груди, то есть груди элиты…
     Она подошла к столу.
     – Ну, здоровайтесь. Один – правую, другой – левую…
     Драч и Петрович одновременно повисли младенцами на её груди.
     – Здравствуйте, мальчики!
     – Привет, желанная, – и ФыФы схватил её за попку, – что там, прокурор?
     – Ну, что… пришлось босячком по позвоночнику, звенья расширила… сейчас лежит и, наверное, думает, что государство тоже состоит из звеньев, поэтому полезно иногда босячком…
     – Товарищи! – потёр ладони Александр Петрович, – мне же сюрприз сегодня здесь обещали!...
     – Вам что? Меня мало?! Кобели! Я ревнивая!...
     – Галя, ты не сравнимая ни с кем! А по Забою, зря отмахиваешься!
     Драч хлопнул Галю по попке: передняя часть её тут же сработала предметом любви.
     – Да не тянет мой заместитель по социальным!...
     – Вам опять титьки дать, чтоб замолчали?
     Драч ткнул пальцем в сосок.
     – Вот, золотые слова! – ФыФы по плямкал грудь, как наф-наф, – Им титьку надо… народу!
     Александр Петрович посмотрел на другой сосок, который зависал над ним.
     – Так вот он! Вот заместитель по социальным вопросам…
     – Где?
     Палец Александра Петровича сделал мягкую саечку ближней к нему титьке, та весело кивнула носиком.
     – Вот!
     – Галя?! Однако ты прав!
     Товарищ Драч схватил её и потащил в гостиную к прокурору.
     – Галенька, ты знаешь, кем ты из бани выйдешь?!
     – Матерью, Федя, дитя вашего…
     Дверь в гостиную закрылась, оттуда донеслись и смех, и визг…
     Александр Петрович набрал на пульте дежурного.
     – Дежурный слушает.
     – Ну-ка разыщи мне Васю и срочно!
     – Слушаюсь.
     Александр Петрович пошёл, прогрелся в парной, и заглянул в гостиную, там Галина ходила-выплясывала по мужским спинам. Он продлил ей танцплощадку – прилёг: послышался лёгкий хруст позвоночника!...
     – Да, действительно, – тёплая мысль растеклась в голове, как моча по ноге в детстве дальнем, – государство – это звенья и на них нужно, иногда, наступать ножками…
     – Лучше ножками в сапоге! – просто сказал обалдевший от массажа прокурор.
     – Мне что, сапоги надеть?
     – Надень, надень… и чулки и сапожки! – обрадовался товарищ Драч, - а мы развернёмся!
     За дверью раздался звонок.
     – Я ревнивая, не забывай!...
     Александр Петрович вскочил и прошёл к пульту.
     – Да. Что?!... Точно?!... Ясно. Тревогу не поднимай, всех силовиков на совещание срочно!
     Он почесал затылок, потом задницу.
     – Сюрприз…
     Спохватившись, бросился к гостиной, открыл дверь и сквозь проём крикнул.
     – А сюрпризом то была гостья иностранка! Васю избили, ключи забрали, друзья её… Иностранцы тоже… Так, что враги в стране!… Галя, да отпусти ты их к делам… государственным! Вот стерва, какая!...
     И он тоже шагнул в гостиную и закрыл дверь…
     – Тьфу!...
     – Ха! – прыгнула с визгом ему на руки тонкая фигура Гали. – Плевательница!...
    
    
    
    
    
    V
    
    
    
     Пахло чистым бельём, но снов не было, или сомнамбулизм не мешал, уставшим людям… всё чувствовалось в радости слияний родных ценностей – …
    : просто, хороша банька с дымком, и всё кругом босяком;
    : просто, хорошо от травинки и букашки, от могучего кедра, до ивы, склонившейся над тёмной водой…
    : просто, хорошо мимо всего этого идти полысевшей тропинки мимо берёзок склонённых над тайной оврага… о… вра… га…
     Вой сирены не разбудил, он потряс!
     Кто-то включил свет: все сидели, простыни скомкано висели у всех на плечах.
     – Привет от дяди Васи, – промямлил Кум.
     Через мгновение, как по команде, отшвырнув простыни, столпились у двери, у её решётки. Дверь в общий коридор была приоткрыта.
     – Может, свалим туда? – произнёс Кум.
     – Там знаешь, что сейчас творится? – представила Уста, – оцепили всё, наверное…
     – Сейчас везде оцепят, – отмахнулся Фил, – была, ни была! Пошли!...
     Он начал открывать дверь и в это время из главного коридора вошла тётка с охапкой белья. Бросила и начала перебирать.
     – Простынь туда, полотенце сюда, наволочка… куда? А… вот они. Ну, воют скаженные… Ох…
     Вдруг, в прачечную вошла Варя с бельём для стирки.
     – Здравствуйте, тётя Надя.
     – С добрым утром, доченька, бросай куда-нибудь.
     – Какое же оно доброе. Учения опять что ли?....
     – И не говори, Варя, стирки теперь будет!...
     – Отчего?
     – Дак, так гудеть, не только сердце провалиться ниже пояса! Пойду дальше собирать.
     Тётка вышла.
     – Господи, да выключите!
     Она топнула ногой! И сирена пропала…
     – Детей всех напугали! Учатся, всё учатся… придурки!
     Ребята переглянулись, а Уста толкнула Кума.
     – Нельзя, она не поймёт…
     Разбросав, бельё, она направилась к их двери! Мешая друг другу, их руки, натянули дверь. Варвара подошла, попыталась открыть и не смогла.
     – Странно… чего закрыла? По учению…
     Её лицо было рядом и Уста и Кум, да и все любовались прелестным созданием этого мира и какой-то страны. Аввакум не выдержал и опустил голову.
     Вдруг, в прачечную влетел верзила в экипировке в шлеме и с автоматом.
     – Никого не было здесь?
     – Нет.
     – А другие двери!
     Он подлетел к ближней двери, и дёрнул её! Бросился ко второй.
     – Так ведь, все двери закрыты, – пролепетала Варя, – я сама для детей бельё не получила…
     Дёрнув вторую и не открыв её, прослушивая в это время информацию, он остановился, пнул кучу белья, и скрылся за дверью.
     – Ой, что это такое! Война, может… у меня же там дети! Бедненькие мои, бегу…
     Она выскочила.
     Продолжая стоять в узком проходе у двери, ребята повисли друг на друге!
     – Варя спасла… – в голосе Пита, звучали нотки искренней благодарности.
     – Как всё серьёзно! Ой, мама, – пискнула Уста, – мне страшно!...
     – Да, это мы одного только увидели, – растерянно обронила Адна, – и где ж теперь моя матка…
     Мужики ходили беспорядочно по комнате и молчали. Первый, как вкопанный, остановился Фил.
     – Надо уходить, пока тётка не пришла. Всё идём опять в тоннель. Там есть выход на Забой. Я первый, вы за мной. Пошли.
     Они выскочили из бельевой, и сразу же нырнули в тоннель, проскочили все, кроме Кума, когда начала входить тётка. Взгляды их встретились
     – Так, что у вас?
     – Бельё.
     – Бросайте!
     Она бросила, Кум начал в нём копаться.
     – Подозрительного никого не видели? В белье ничего?
     Она потрясла отрицательно лицом.
     – Больше ничего не носить, ничего не перемещать и закрыть двери!
     – А сказали, все отпереть…
     – Правильно, но после проверки – запереть! Я здесь проверил!
     – Хорошо, ухожу, закрываю!
     Они выходят в разные двери, и она закрывает свою.
     Все ждали его тут же.
     – Вы, что рискуете? Я бы догнал.
     – Ну, всё, пошли, – бросил Фил.
     И они двинулись: Фил первым, за ним Уста с Кумом, и замыкали группу Адна и Пит. Августа схватилась за руку Аввакума и прижалась на мгновение к его плечу.
     – Мы всё слышали! – она улыбнулась.
     После первого перекрёстка повернули налево, затем направо и в это время из подсобки вышел человек в спецовки. Фил сразу же втолкал его обратно и на ключ закрыл дверь. Тут же ещё раз повернули направо и остановились – перед ними вдалеке маячил Красный Крест!
     – Перед ним есть дверь налево, надо идти туда…
     Адна даже сделала шаг вперёд.
     Кум поддержал её.
     – Этот демон, уже открыл своим ключом дверь и указал…
     – Собаки! – оборвала его Уста.
     Все затаили дыхание! Собачий лай действительно летел где-то ещё вдалеке по тоннелю.
     Кум схватил руку Усты и потащил прямо на Красный Крест, остальные бросились за ними. Подбежав к двери, Кум дёрнул её, она оказалась закрытой. Наконец, подскочил Фил с ключами! Но какой бы он не подбирал из связки – не подходил ни один! Собачий лай разносился уже где-то рядом! Адна отодвинула Фила, вытащила связку из замочной скважины, раскинула на ладони, посмотрела на замок, и вытащила самый маленький – и замочный механизм сработал! Они открыли дверь, за ней оказался тамбур. Быстро вошли, Фил на ключ перекрыл дверь. Теперь осторожно все прошли несколько метров, и Пит приоткрыл дверь: в небольшом зале никого и полная тишина – лишь на железных столах лежали трупы.
     – Морг…
     – Это хорошо! – явно для девчонок выпалил Кум. – Нет свидетелей…
     – Точно, – сказал Фил и пошёл в зал.
     – Девочки, думаете, мне приятно? – хорохорился Пит.
     – Я послушаю, может, ушли…
     Адна было, направилась к двери, в которую они вошли, но с обратной стороны её начали царапать собачьи лапы. Девочки тут же выскочили в морг и прижались к стене. Кум вошёл в морг из тамбура последним, и закрыл за собой вторую дверь. Фил начал прокручивать в ней ключ, когда в зале появился в почти белом халате мужчина.
     – Здравствуйте, здравствуйте, – он быстро двигался вдоль ряда столов и заглядывал в бирки, – хотя, какое, к чёрту, здравствуйте, может быть в таком заведении. Согласитесь, как нелепы бывают традиции… Здравствуйте – на все случаи жизни… Э-м, да!...
     Он резко, по-ленински, остановился, осмотрелся и улыбнулся по-доброму и светло.
     – Зачем пришли не знаю, но вы сами знаете – вскрытие всё покажет… А, это вы мне вчера звонили?!… э… журналист? – обратился он к Филу.
     – Да.
     – А я в вестибюле вас жду, как договаривались. Значит, у вас есть право иметь ключи. Голубчик, надо было сказать. Вы добирались со стороны Забоя?
     – Да.
     – Так удобнее было бы вот в ту дверь, прийти, которая в дальнем углу.
     – Вы извините, что не через парадный пошёл, там совершенно невозможно было пройти, кругом собаки. Со мной даже укрылись эти молодые люди, им, кстати, потом нужно, куда и мне, в сторону Забоя.
     – Ну, пройдите к той дальней двери, там есть комната. Может вам не приятно здесь находиться, как нам с коллегой… А то, отобедайте со мною, вот стол.
     – Нет, спасибо, мы пройдём в комнату, – сказала Адна и они быстро пошли, боясь смотреть по сторонам.
     – Ну-с, коллега, перейдём к нашим трупа… э… другам… Я уже всё приготовил… А эти с собаками, хотели тоже сюда ворваться, представляете! Эти ж псы пожрут всё! Пришлось звонить в политбюро, у одного из них здесь целая семья… погибли… Вот тогда убрались! Значит, нам нужны все внутренние органы с различными опухолевыми образованиями…
     – Да.
     – Вот в этом пакете желудок, с пищей пережёванной, всё на месте. Смерть у него по другой причине…
     В зал вошли трое.
     – Так, что это за хождения в учреждении государственного значения?!
     – Профессор, извините, – они остановились при входе, не смея идти дальше.
     Профессор пошёл на них с пакетом, выталкивая слова уже стальным голосом.
     – Я, конечно, могу пригласить вас сюда и отобедать, но если мы с коллегой рассматриваем внутренние органы таких же, как мы с вами, но ушедших сегодня, по причине болезни, для того, чтобы помочь всем в нашей стране и конкретно вам, то, извините!... Вот сейчас вот этот вот желудок несчастного ещё пригоден, – профессор тычет им перед их лицами, – для исследовательских работ, то через минуту, пока я говорю с вами его можно выбросить вашим собакам! Придётся ждать новый, а там свежие ещё пока почки, печень и т.д. Вы что торопитесь ко мне на стол?!
     – Профессор, извините, вы очень доходчиво всё, но мы и мысли не имели отнять у вас время…Только спросить и не более.
     – Спрашивайте, голубчики, у меня же время! Мы же созваниваемся, чтобы я приготовил всё свежее!
     – У вас никого не было сегодня?
     – Как не было? Вот, коллега, работаем… у нас даже обед не тронут. Вы же видите стол! Стол не тронут…
     – Профессор, извините, – уже торопились сказать они, уходя.
     – И каждый день я ем всё холодное,… понимаешь…
     Профессор возвратился к Филу, голос его вновь зазвучал, как и прежде, с тёплой иронией.
     – Так, ну, в общем, весь набор обширных опухолей, даже есть сердце с опухшей миокардой.
     – Спасибо, профессор!
     – Забирайте пакет, и я провожу.
     Они идут в дальний угол зала. В комнате их ждут ребята, лёжа, как и те, что в зале.
     – Уснули. Да, набегались! – профессор улыбнулся и посмотрел на Фила, – Чего натворили?
     Фил оторопел!
     – Вы их разыграли?...
     – Ото ж! Терпеть их не могу! Я, коллега, никогда их не вскрываю…
     – Почему?
     – Там и так всё ясно, что внутри – говно!... Ха! А девчонки у вас красивые… Ваша есть тут?
     – Моя умерла две неделе назад, а вот эту люблю со школы и до сих пор…
     – Как зовут?
     – У неё не имя, а музыка – Августа…
     – Да, она и сама, как музыка… Эхе, хе… Ну, ничего ужасного не натворили, а то возьму грех на душу?...
     – Нет, конечно… мы просто не вписываемся…
     – А ну эту песню мы пропели уже… Я же вижу, вы из России…
     – Да, профессор, – Фил выронил пакет с внутренними органами на пол.
     – Я это сразу заметил…
     У него навернулась слеза,… взгляд улетел куда-то ввысь, в родную даль… к дому… и, казалось, что-то запелось, где-то в душе, в глубине самой истины…
     – А мы сейчас спиртику, а?! Буди ребят, и проходите в эту дверь.
     Профессор энергично вошёл в зал, и направился к обеденному столу, но в центре зала, вдруг, остановился… Осмотрел тела, окинул взглядом всё пространство…
     – Ничего, голубчики мои, не огорчайтесь… наконец-то, и в ваши души радость пришла… вы, наверное, даже и не знали Родины своей,… только теперь вы вернулись к ней… вы – россияне…
     Он прошёл дальше к столу, взял графинчик и пошёл обратно, в конце зала остановился и повернулся…
     – Простите, у меня сегодня счастливый день! У меня, в миг сей, и гости россияне! Дождался, таки, родных… как и вы… дождались…
     Как только он вошёл в комнату, которая была для него и домом и рабочим кабинетом, раздались восторженные чувства его гостей. Девочки бросились к нему, и ближе всех была Адна.
     – Наконец-то, мы, как дома! – Ариадна крепко обнимала его и целовала, - Как мы все рады! Я Ариадна, можно, Адна…
     – Спасибо за тёплые…
     Ариадна выпустила из объятий тело профессора, и сразу же нежные и жаркие руки Усты обвились почти три раза вокруг земляка.
     – Вы такое счастье нам сегодня подарили! Мамочка, я заплачу! Вы неотразимый мужчина! Меня зовут…
     – Августа, а как, звучит твоё имя коротко?
     Августа чуть ослабила объятия и с удивлением посмотрела профессора.
     – Уста…
     И она нежно поцеловала его в губы.
     – Какие у вас глубокие глаза…
     Она отстранилась от него, но только отошла в сторону, продолжая держать одну руку у него на плече.
     – Профессор, моё почтение, Аввакум!
     – Очень приятно!
     – Моё почтение, Агапит!
     – Очень приятно!
     – Ну, и ваш коллега, Амфилохий!
     Профессор всё же не сдержал слезы, она помучилась, сдерживаясь, и брякнулась, раскрывая чувства.
     – Присаживайтесь, ребята.
     Все расселись за круглый стол.
     – Девочки, достаньте для мужчин рюмки, а для себя бокалы. А вы, коллега, возьмите в баре для барышень вино.
     Круглый стол позволил легко крутиться пространству комнаты вокруг себя: углы были только в стороне – у самой этой комнаты, и поэтому через мгновение все были уже лицом друг к другу. Профессор встал.
     – Друзья, этот стол всегда ждал вас! Он всегда был накрыт, не стояли только предметы посуды: я не знал, сколько вас будет в гостях. Я очень этому рад! Зовут меня Пётр Степанович. Не сразу решился пригласить сюда, к моему столу, который столько лет ждал, ведь кругом настоящие облавы, но потом почувствовал: россияне ко мне пришли сами – это неслучайно! Роднение душ наших – объединяет! И объединило, спасибо Родине! За этот вкус, я его почувствовал сегодня, вкус встречи, я счастлив!
     Родные люди пьют, и стол оживляется.
     Все молча кушают, переживая события прошлого вечера и текущей ночи. Не кушает только профессор, он тихо, под живую беседу родных: тех, которые здесь за столом, и тех, оставшихся дома, – пел! Песня кипела внутри, рвалась, кутала и обжигала, но только вокруг сердца пеленалась и страсть и нежность её, и лишь тихим мотивом щемила в гортани, рождая грустные тёплые глаза и улыбку…
     Оживлённый стол, вдруг, резко замолчал!
     Все внимательно смотрели на песню!
     И она родилась в них самих – но своя… и общая!...
     И в этой тишине, в полуприсяди шальной, изливалось веселье дикое!...
     И в этой тишине разрывал душу тоскливый колокольчик, махонький осколок колокольни-маковки!...
     И в этой тишине, раздольно и привольно, раскрывалось широкое и степное, далёкое, да безграничное, безудержное, да с характером…
     И в этой тишине, истязалась душа, грустью жалейки и в нерве балалайки, с их иронией и слезами сквозь смех…
     И в этой тишине… выгибала в присядке колени судьба…
     Вдруг, песня кончилась!
     Все вздохнули в тепле круглого стола, профессор промокнул пальцами глаза.
     – Пётр Степанович, мы хотим поднять тост за…
     Начал произносить искренние слова Аввакум, но его мягко остановил хозяин кабинета.
     – Прошу прощения, но мы только что испили полную чашу любви! Чашу душевного богатства!... Не надо длиннее, чем песня, праздник иссякнет в длине… да, именно в длине… дальше начнётся какая-то опера… А опера сегодня вам напомнят о себе. Не расслабляйтесь, будет очень трудно! Спасибо, за эти минуты!
     Он поднялся, за ним последовали остальные.
     – И всё-таки, Пётр Степанович, – вновь заговорил Кум, – тост, вы правы, лишний сейчас, но слова благодарности, от каждого из нас – примите!
     – Спасибо за добрые слова, но лучше, если они лягут на мои плечи и сердце, объятиями столь милых дам.
     – Ой, Пётр Степанович! – на этот раз Августа стала первой, она обняла его, – проказник вы мой российский! Ещё тот кот, уж точно наш, без анализа ДНК! Мы будем вас всё время помнить и любить! А я буду ждать, что мы ещё споём…
     Августа поцеловала его три раза по российской традиции. И тут же тёплые руки Адны продлили эту церемонию.
     – Пётр Степанович, миг расставания для меня самый трудный, лучше повторить миг встречи и обязательно дома! Как это ярко было сегодня! Вы подарили нам жизнь! Очень вас любим, будем скучать и помнить!
     Арианда поцеловала его три раза по российской традиции.
     – Ну, что ж, голубчики мои, пройдёмте в холл, если его так можно назвать.
     Россияне-земляки вышли попрощаться в преддверный холл, миг прощания затягивается, как будто их кто-то привязывает незримой нитью к традиции – «сядем, на дорожку»…
     – А может, с нами, Пётр Степанович? – дрогнувшим голосом спрашивает, – Фил.
     – Ну, во первых, я даже не дойду, не то, чтобы там – добегу. А во вторых, кто здесь умирает, тот, наконец, россиянином становится… не брошу я их, голубчиков… идите, не бередите мне душу. Пакет возьмите.
     – Теперь он зачем?
     – Теперь-то всё и начинается… пройдёте прямо, на перекрёстке направо, через перекрёсток налево и до конца… Там и будет Забой… Ключ у вас есть. Прощайте…
     Он повернулся и пошёл в зал. Ребята в тишине переглянулись. Фил достал связку ключей и, опять маленьким, открыл дверь.
    
    
    
    
    
    VI
    
    
    
     …Из неясного пульса-ритма режима тревоги общей предвоенной, из тьмы страны возник и наклонился Александр Петрович, и влез в горловину люка родильного отделения, –
    : будто переместился в утробу, – коснулся начала;
    : будто уверовал в глупость повторов воистину нового дня человека;
    : будто ждал этого первого вздоха – и лёгкие – будто – наполнятся криком…
    …и тот час, – с поклона после люка, – распрямился и запел, как поп, страсть божьего дара чьих-то поэтических рук…
    
    
    
    
    
     Руками женскими
     укрыться бы
     дождём умыться…
     Чтоб память смыть росой-слезой
     Чтоб по-младенчески свернуться
     Чтобы во сне
     в утробе матери родной
     единственной
     Под сердцем…
     шевельнуться…
    
    
    
    
    
     Он, жестикулируя, шёл по родильному отделению, и заглядывал в комнаты – искал Варвару.
     – Варя…
     В кабинете нет, в детской дети ухоженные, уложенные, но одни…
     Вдруг, из-за угла появилась Варвара, руки были в пене по локти.
     – Да, Александр Петрович.
     – Варя, ты, что сама стираешь?
     – В прачечной бельё не получила, а из-за сирены ждать не стала, не знала, что тут с детьми. Вот набросилась сама…
     – Ну да, правильно. Варвара, – Александр Петрович сморщился, как от изжоги. – За ребёночком из детского приюта сейчас придут.
     – Приют?!
     – Ну да, приют… Мама у него умерла… Кротовый грипп, прямо скажем…
     – Бедный малыш… а кто придёт?
     – Представитель.
     – А я не отдам!
     – То есть как… это… так…
     – Воспитаю.
     – Не дури.
     – Жалко же! То хоть родным близким и дальним передавали, а теперь – приют…
     – Мы с тобой законопослушные и выполняем решение суда! Народного, а значит, партийного! Аж, взмок! Давай ребёнка, я сам передам, чтоб без эксцессов.
     Варя начала аккуратно и осторожно пеленать дитя. Поцеловала, нашептала что-то, печально вздохнула и чмокнула в носик.
     – Унесу. А то разыграешь тут трагедию, влияющую на психику ребёнка… Заверни хорошо, чтобы он комфортно себя чувствовал.
     Она всё сделала с любовью и сердцем.
     Подняла его и поцеловала в губки.
     Шевелящийся кулёк закричал и начал рваться из рук вон, когда Варвара передала его Александру Петровичу, но надёжный ватиновый кляп-одеяло проигнорировал, как скорлупа или шкура: и всё остаётся в пределах пространства пелены, даже моча…
     Александр Петрович вышел в мир неясного пульса и ритма – в страну!
     Варя грустно посмотрела, на оставшихся двоих младенцев.
     Вдруг, вспомнив о чём-то, поднялась с кровати!
     – Так, так: бутылочку молочка и комплект белья для сменки.
     Она схватила намеченное и выскочила из родильного отделения, озираясь по сторонам. Варвара почти бежала, чтобы успеть догнать Александра Петровича.
     – Вы не видели мужчину с грудным ребёнком? – обратилась она к женщине, проходящей мимо.
     – Вот, буквально только что вошёл в эту дверь.
     – Спасибо…
     Варвара быстро вошла в помещение, которое пронзалось сквозным проходом, и через окно увидела во дворе человека с кульком, перед которым стояла женщина. Варя прошла ту да же, продолжая искать взглядом Александра Петровича, и в это время уловила окончание их разговора.
     – Приготовь его и сегодня же нужно отправить, – мужчина передал женщине ребёнка.
     – В семью, или как донора?
     – Не знаю, деньги через неделю. Ну, всё: забирай сокровище…
     Варвара побледнела, она хотела сбежать на край света, затем решительно подошла к парочке дельцов и сунула им пакет с молочком и бельём.
     – Это бесплатно… Но если хоть пальцем! Хоть один волосочек с него! Ясно?! У меня хорошая зрительная память!
     Развернулась, оставляя ещё свой гневный взгляд на малом бизнесе, и удалилась!
     Выйдя из данного помещения, она столкнулась с Александром Петровичем, но сделала вид, что не заметила его.
     Александр Петрович проводил её взглядом, взялся за дверную ручку, но, подумав, отпустил. Посмотрел на часы, направился в ЦК партии.
     В приёмной ему сообщили, что его уже ждут.
     Генсек был взволнован.
     – Где пропадаешь? Меня тут со всех сторон, понимаешь, как мы Гальку…
     Александр Петрович подсел к столу, и врубил вентилятор, и мощная струя воздуха плюхнулась в мокрое лицо папы-генерала.
     – Уже взяли несколько человек.
     – «Гостей»?
     – Нет «своих».
     Генсек отвернул от себя вентилятор.
     – Иностранцев брать надо!
     Александр Петрович встал и пошёл к карте данного района.
     – Ищем.
     Драч последовал за ним.
     – А из «наших» кто?
     – Неблагонадёжные.
     Генсек ладонью накрыл Забой, а затем сжал на карте кулак.
     – А ты был прав вчера с Забоем, там вся собака порылась!
     Александр Петрович отвернулся от карты.
     – Если бы только порылась, она нагадила! И ладно бы ножку приподняла! Она присела! Ладно бы присела…
     – Ну, хватит! – товарищ Драч пошёл за рабочий стол, – сейчас начнёшь, не просто присела, а присела и изогнулась и т. д.
     Александр Петрович повернулся к карте, повторил всё то, что делал генсек, но Забой в его ладонь не поместился.
     – В общем, предварительные допросы идут, а потом из штаб-квартиры вместе послушаем.
     – Добро! Тогда активизируйся на наших «гостях». Вот бы столкнуть «наших» с «гостями» – сенсация! Все первые полосы о разоблачениях! Сильный сценарий! Ну, всё пока, расход…
     Когда Александр Петрович подошёл к двери, его окликнул Драч.
     – Петрович, а как у тебя, после… э…
     Генеральный улыбнулся и, вскинув кулаки, стянул их резко – вниз – к своим карманам.
     Петрович чуть прикрыл веки к воспоминаниям!
     – Спина болит…
     – А! Тоже болит?! И у меня болит…
     Драч бодро выскочил, огибая мебель грузным телом, к бару.
     – Ну, искусница!... Я уже Указ изладил о её назначении…
     Коньяк торжественно блеснул богатой глубиной в толстозадых бокалах.
     – Может, сегодня… как и вчера?
     – Два раза – в ту же реку?
     – Ладно, умник!
     – Ну, вы же торопитесь гостей увидеть?!
     – Ладно, за Указ!
     Бокалы, приняв тепло с ладоней, пышно приподнялись.
     – Да, за Галин глаз! Чтобы Забой не беспокоил вас!...
    
    
    
    
    
     Руками женскими
     укрыться бы
     дождём умыться…
     Чтоб память смыть росой-слезой
     Чтоб по-младенчески свернуться
     Чтобы во сне
     в утробе матери родной
     единственной
     Под сердцем…
     шевельнуться…
    
    
    
    
    
     Смех коньяком сожгло и только градусы горячего напитка наполнили глаза холодного прищура…
    
    
    
    
    
    VII
    
    
    
     Вышли-закрыли… Было как-то очень тихо и жутко…
     – Ну, отдохнули?… следуем в том же порядке и желательно бегом. Пошли…
     Тоннель был такого же коммуникационного характера: всё было привычным. После слов профессора, они передвигались, как по карте, остался один перекрёсток, и за ним последний поворот налево, а дальше всё по прямой.
     – Стойте, ребят! – тихо окликнул Пит.
     Все остановились.
     – Что случилось? – спросил Фил.
     – Ничего, но… я думаю, что по этой схеме идти нельзя.
     – Почему? – то же заинтересовался Кум.
     – Просто всё.
     – Ты не доверяешь профессору? – переспросил Фил.
     – Он здесь не причём. А вот они нас просчитывают: если мы здесь, то только так и пойдём.
     – Чушь! – Фил настаивал на своём.
     – Я почему именно сейчас остановился, потому, что есть дверь. Вот она. Нужно открыть её и посмотреть, что там.
     Фил осмотрелся, прислушался, внимательно взглянул на перекрёсток, и начал открывать дверь.
     – Почти все замки стандартные, начинаю определять ключи.
     Дверь открылась легко, и они услышали шум журчащей воды. Фил заглянул внутрь.
     – Значит, технический бассейн, по всему периметру есть не широкие проходы без перил, главное не свалиться. Вот ключи, на, Пит. Правильно, проверим.
     – Может, пойдём здесь?
     – Проверю, там идти легче. Тут же ещё и парами дышать. Девочки, заходите и сразу вдоль стены.
     – Ну, давай, – выдохнул Кум, – мы при открытой двери понаблюдаем. Если что, ждём тебя и перекрываем, или наоборот…
     – Второе лучше. Я пошёл.
     Фил быстро продвинулся к перекрёстку и вжался в стену, пытаясь как можно дальше заглянуть в противоположную сторону его отростка. Отошёл от стены и направился к ближнему углу, чтобы его осмотреть.
     Вдруг раздался оглушительный взрыв! Дым застелил всё! Завыла сирена! Пит и Кум бросились на помощь. Где-то закричали команды! К ним из тяжёлых клубов, шатаясь и шарахаясь в стороны, и широко расставляя ноги, и, согнутый в три погибели, бежал Фил. Они подхватили его и сунули в дверь, и провернули ключ.
     – О, башка… глушанули…
     – Уходим, – Кум жестом объяснил направление девчонкам, – аккуратнее только.
     Пит и Кум подняли Фила и, прижимаясь к стене, пошли.
     Сквозь дверь прозвучали выстрелы.
     – Всё, пиздец! – дико заорал, Пит, – сейчас они пробьют дверь и всё! Вдоль стены одна очередь! Девочки, ищите укрытие!
     – Девчонки! – продолжил Кум, – смотрите нишу, поворот… может, вверх. или вниз… быстрее…
     – Ниша есть! – крикнула Уста, – и дверь!
     – Уйди от неё!..
     Кум орал, не чувствуя гортанных связок!
     – Внизу есть, – тихо крикнула Адна, – у воды выступ.
     – Прыгай! – взмолился Пит.
     – Прыгайте, девки! – простонал Кум, – это шанс.
     Фил уже лучше пошёл на ногах сам. С визгом улетела вниз Адна, затем прозвучал и второй визг.
     – Молодцы!
     Над головами мужиков прошла автоматная очередь, они упали и поползли.
     – Фил, будем прыгать, – сквозь сжатые зубы изрёк Кум, – сможешь?
     Сопение и молчание и автоматная очередь…
     – Сможешь?!
     Автоматная очередь!
     – Сможешь, сука?! – Кум развернулся.
     – Я киваю же…
     – Ну, всё, я – там…
     Аввакум прыгнул. Фил полетел следом, как мешок, и его уже ловил там Кум. Они отвалились в сторону, и тут же приземлился Пит.
     – Мальчики, – проговорила, перекрикивая шум воды Адна, – здесь есть тоннель, но он теснее прежнего.
     – Быстро все туда, – тащил на голос девчонок Фила Кум, хрипя, – Пит быстрей, может, не поймут, куда мы делись…
     Они влезли куда-то и упали тяжело дыша…
     По воде прошли автоматные очереди… сверху кричали…
     – Ну, видно их нет?
     – Я видел, как упали…
     – Может, в воду?
     – Может… а, может, уползли…
     Раздалась автоматная очередь вновь.
     – Хватит! Решетить! Аварию хочешь сделать?! Они, наверное, успели повернуть, а там и дверь есть… и чтоб почём зря мне двери не портили! Давай, прямо ищи, чего здесь!...
     Остался только шум воды.
     – Девочки, ну, как вы, – спросил Кум, усаживая Фила, – не ударились?
     – Всё хорошо, – ответила за обеих Уста, – как мы за вас волновались!
     – Молодцы, это вы нашли выход… – Пит начал ощупывать ногу Адны, – красавицы вы наши, чтобы мы без вас!...
     – Ты куда наладился? Нашёл место, где щупать?
     – А где ещё щупать, как не выше колен?! Ударилась, или нет, смотрю, а она размечталась…
     – Нашёл оправдание…
     Фил снял с руки пакет.
     – А это что?...
     Все повернулись к нему.
     – Спасибо Пит, если бы не ты… мы бы сейчас… Там, видно растяжка была к шумовой б… бо-ог ты мой… Хорошо девочек сюда убрали!...
     – Фил, ты идти уже можешь? – поинтересовался Кум, – сидеть опасно.
     Фил медленно встал и, вытягивая руки: сел-встал, сел-встал… молча взял пакет и пошёл в глубину тоннеля. Все двинулись за ним.
     Фонари висели на стене с одной стороны, удерживаемые ржавыми крючками и очень низко. Провисшие между ними провода чуть не касались пола, на котором постоянно и равномерно жила влага. Света хватало только для того, чтобы рассмотреть стену напротив и не споткнуться. Гирлянда полуподвального коридора то и дело кратко помигивала и мерцала без того тусклым накалом, то ли от нехватки контакта, то ли от длительной жизни здесь сырости.
     Движению мешали обломки кирпича и камней, рассыпанных по всему полу. Ноги выворачивало. Фил шёл как танк, а шедшие следом имели трудности, у них были девушки: Аввакум и Пит, шли от девушек с неосвещённой стороны, чтобы они могли хоть что-то рассмотреть под ногами, и поддерживали их, подставив свои плечи.
     Вдруг, Фил резко развернулся!
     Он смотрел мимо друзей, его взгляд пронзал то Августу, то Ариадну.
     – Что контуженный? – раздражённо спросил Кум.
     Фил спокойно перевёл взгляд на мужиков.
     – Объясните своим женщинам, что орать сейчас не надо! Это мерзко, но не смертельно! – его ноздри раздулись, – Я вас предупредил!
     В этот миг на его плечо по спине забралась крыса.
     – Мама, – сдавленным шёпотом вскрикнула Уста.
     Фил резко развернулся, крыса шваркнулась о камни на полу, пискнула, и проскочив меж ног у Августы, пропала в другом конце тоннеля. Оцепенение не прошло, крысы пошли большой толпой то же, перемещаясь тропой в другой конец жизни.
     – Девочки, чтоб не залезли на вас, лучше идти, – убедил Кум, – закрывайте глаза, и мы вас поведём.
     Все женские глаза сжались!
     – Им навстречу пойдём, они найдут, как прошмыгнуть, – поддержал Пит, – пошли, пошли…
     И они медленно и осторожно шагнули навстречу твари божьей – вперёд, лица девушек исказились ужасом и неприязнью, но даже и сейчас они были красивы.
     Слышно, как, повизгивая, неслись они в серых шкурах, задевая ноги. Визг и писк был ещё громче, когда на них наступали идущие. Больше всех страшилась Уста: Кум прижал её к себе и постоянно что-то шептал на ухо.
     – Ты молодец у меня, уже почти всё! Убежали крыски, уже редко попадаются, ты самая храбрая! А давай, я тебя на ручки возьму.
     Он подхватил её на руки и она, не обняла его, она вцепилась в плечи, с облегчением прижавшись к небритой щеке.
     – Ой, мамочка, всё… кошмар…
     Она приоткрыла глаза, и увидела, как Пит помогает идти Ариадне, у которой зажмуренные глаза. Уста начала тихо смеяться.
     – Что там, малыш, себя узнала?
     Она закивала, и смех начал комкаться в плач.
     – Сочи… открой свои очи… – обронила она шёпотом.
     Затем она это же сказала громче, её услышала подруга и открыла глаза и встала, как вкопанная.
     На двух или трёх крыс они не обратили никакого внимания.
     Адна постояла и резко села, уже рыдая в свои колени. Кум поставил на ноги Усту, и та помчалась к подруге, подбежав к ней, обняла. Плечи девчонок тряслись, но они мужественно сдерживали в себе звуки.
     Подошёл Фил.
     – Там, куча кирпича, видать стена развалина, а за ней просторное помещение, из него идёт коридор, но уже с высоким потолком. Я туда – и назад. Разведите их друг от друга, иначе этот плач не кончится. Жду там.
     Фил вернулся, перелез через кирпичную кучу, и осмотрел, бывшее четырёхстенное помещение.
     Пахло смрадом.
     Он прошёл к тёмному округлому проёму в дальней стене, где обозначалось начало коридора, который сразу уходил куда-то вправо. Фил прислушался и тихо вошёл под этот свод, и вновь прислушался. Посмотрел назад, ребята уже приближались к кирпичной куче. Вдруг, он ясно различил в незнакомом пространстве коридора голоса и шаги. Фил мгновенно среагировал: замахал руками и побежал к друзьям, чтобы вместе с ними укрыться.
     Все испуганно и быстро залегли-спрятались в разных местах.
     В полуразрушенную комнату вошёл человек, с заложенными руками за спину, за ним солдат с винтовкой, и офицер с кобурой. Конвоируемый прошёл к стене, и, развернувшись, замер.
     Лицо его было бледным, он что-то тихо монотонно говорил…
     Офицер достал лист бумаги.
     – Именем Совета народных депутатов и партии коммунистов страны ЗСР, расстрелять!
     Грянул выстрел из винтовки. Мужчина упал. Во время выстрела пискнула Августа, Кум моментально прикрыл ей рот.
     – Что за писк?!
     – Да, крысы… уж больно любят они наши выстрелы, собаки! И до чего жа умна тварь!...
     – А что им выстрелы?
     – Поживыться… как набегут бывае…
     – Ну, ладно, Краснов, ты разберись… или тут, или того… на мыло… Мне необходимо кое-какие дела сделать ещё.
     – Всё устрою, я малость послежу, можа каку тварь и прикончу.
     – Не задерживай только давай! Мероприятия после нас здесь государственные! – рявкнул командир. – Сам знаешь, под каким грифом! – и стройно вышел.
    Солдат вытянулся, но как только тот скрылся, махнул рукой.
     Ребята, переглянувшись, расползлись по всей ширине изломанной стены.
     – Ну, шо, хлопче борец? И шо ты кому доказав…
     Солдат снял фуражку, и перекрестился. Его губы шевелились, крошили какие-то немые звуки, а в глазах не было никакого отражения, даже лампочки.
     – А зачем мне из тебя, контрреволюционной контры, мыло… Мамки бы тебя сейчас твоей… здесь останешься…
     Вдруг, пискнула Адна.
     Солдат на вскидку выстрелил!
     Ариадна, уткнулась лицом вниз! И чуть съехала по кирпичам, затихла.
     Обезумевший Пит вылетел из-за кирпичной баррикады с половинкой кирпича! Солдат обомлел, начал перезаряжать винтовку, но удар кирпича был очень точен: лоб проломило, и мозги разлетелись повсюду.
     Пит, как стоял, так уже и бежал, ещё спиной к любимой и тяжело дышал!...
     Потом все разом сбежались к Адне. Рядом на кирпичах была кровь. Агапит склонился над ней, и начал осматривать всё её тело, а слёзы сыпались из его глаз неудержимо. И ладонями, и ухом, и губами прикладывался! И гладил, и тряс, и щупал всё тело любимой своей и ревел сердцем, без стону и звуку…
     – Адночка, Адночка… не пойму?…
     – Что?! – рыдала рядом Уста.
     – У неё пульс.
     – Что? – втянула в себя сопли Августа, и плач затих.
     – Я вот везде смотрю, а раны не нахожу!
     Пит рукавом вытер слёзы и людские сопливые росы.
     – Ни на голове, ни вот на груди, ни…
     – Опять ты меня в руках своих… чувствую возится кто-то… смерть или врачи…
     Пит вскочил от испуга, а потом, облегчённо присел, но Августа его жестом отослала.
     Уста повернула к себе подружку и обдула ей лицо.
     – Ты потеряла сознание?! Ты пришла?… милая… не уходи… солнышко…
     Адна лежала, кивала и смотрела вверх.
     – Меня крыса коснулась, я увидела её и взвизгнула, а выстрел разорвался, я думала во мне… А он в крысу попал… а он где?
     – Спроси, у Пита.
     Уста что-то нашептала ей на ухо.
     – Всё девоньки, всё, – обошлось, слава богу, – тихо заговорил Кум, – ребят, что дальше делаем? Спросить теперь не у кого. Сюда, наверняка, вот-вот пожалуют…
     Пит подошёл и взял винтовку.
     – Я с ней пойду.
     – До первого военного? С тобой девушка, а он мелит чушь! – уже не тихо укорил его Аввакум, – значит, свой кирпич вложи мужику, а я верну ему в руки винтовку! Быстро! Может, не сразу погонятся.
     Фил в это время обшарил округу и вернулся.
     – Ничего, нигде… куда же сейчас, куда?..
     – Ребята, я ведь что-то видела, когда потеряла сознание… Не вспомню… никак…
     Они, не слушая её, прошли к входу в коридор, из которого привели на расстрел беднягу, и что-то тихо обсуждали жестикулируя.
     – Что ты там видела, понятно… – погладила её по голове Уста, – отдохни чуть-чуть, приляг…
     Адна начала ложиться и, вдруг, вскинула руку вверх!
     – Вот!
     Ребята обернулись – взглянули в сторону девочек, а затем, вскинули головы, куда требовал жест! –
     : вверху, сквозь пыль разбитого пулей кирпича, расстелился в слабом свете потолок;
     : вверху, в самом центре себя, перекрытие изобразило след воронки для крепления люстры;
     : вверху над пальцем зиял пролом!...
     Молча, как по команде, мужики вскочили на кучу кирпича и Пит с Филом подняли к этому лазу Кума. Он достал края и подтянулся, сдвинул какой-то лёгкий настил, и окунул туда голову. Затем влез в пролом. После чего, к вытянутой руке Кума подняли девчонок, Пита и, уже на ремне, втянули самого высокого – Фила с пакетом…
     Только теперь начали осматриваться…
     Тёмный зал. По стенам расставлены кожаные диваны. Стеллажи с книгами, журнальный столик, огромный глобус, стол в стенной нише и кресло посередине комнаты, рядом с проломом, который и был накрыт ковром.
     Ковёр вернули на место, и осмотрели стены, ища дверь. Кругом застыли портреты политических лидеров страны советов, до хрущёвского периода и, вместо оттепели, повисли портреты руководителей новой великой страны ЗСР.
     Дверь никто найти так и не смог, пока за стеной у глобуса не послышались шаги и голоса.
     Ребят охватило отчаяние! –
     : зажёгся уже свет и! – !и они уже зажглись тараканьим разбегом :
    
    
    
    
    VIII
    
    
    
     Александр Петрович осмотрел место происшествия в спецподразделении министерства внутренних дел на участке для приведения в исполнение высшей меры наказания.
     – Ничего не трогать.
     На лифте он возрос до комнаты штаб-квартиры генсека в несколько секунд, и прошёл к креслу, где через плечо генерального секретаря партии, всмотрелся вместе с ним сквозь пол – в проём – на тела убитых, и объяснил.
     – Расположение тел весьма странное. Думаю, что там не обошлось без третьего участника, но если это использовать в расследовании, то нас это не…
     – А я согласен! – пренебрегая истинными фактами, согласился товарищ Драч и прервал объяснения. – Сейчас важно, как поведут они себя на этом фоне. А?! Я согласен…
     Генсек поднял голову и посмотрел на Александра Петровича, его глаза горели! Пальцы, на подлокотниках кресла, ёрзали, плясали, сжимались в кулак и лезли в рот избавиться от заусенца, или уголка ногтя, чтобы потом бесслюнно плюнуть, и растереть мысленно, данную частичку, как дело рук своих.
     Щель лежала теперь у ног товарища Драча, а за ней – ковёр красного цвета, как пурпурный стяг, вознесённый над всем этим беспределом, утяжелённый свинцом и пропитанный кровью, отчего колыхаться в ветре уже не мог: он мог только чинно лежать над всем этим.
     – Давай начинать…
     Генсек уселся поудобней.
     Александр Петрович повернулся и кивком головы дал отмашку на исполнение: всё вытянулось вместе с руками по швам – каблуки под хромом ткнулись друг в друга – воспели обряд, – и всё завертелось!...
     – Журналюги будут?
     – На кой ляд они сейчас.
     Товарищ Драч, задравши голову, повис в паузе и раздумье, но затем вновь заёрзал задницей в кожаном кресле, будто сливался с ним, пред представлением.
     В трёхстенную комнату вошли два солдата с винтовками и встали с обеих сторон следственного процесса и пространства для обвинений.
     Следователь, в надраенных сапогах до зеркального и с обувно-ремнёвым скрипом, взошёл на обломки кирпичной кучи с другой стороны и с баррикадным отношением взглянул на комнатный отрезок территории под прицелом конвоя.
     Офицер ввёл обвиняемого.
     Стоящий поодаль от кирпичных развалин служащий, раскрыл папку и, не снимая перчаток, вытащил протокол и протянул его взошедшему на баррикадный хлам.
     Возбуждённый обвиняемый, не видя перед собой ничего, взахлёб начал объяснения.
     – Товарищ следователь, какая не справедливость! Провокация! Я хочу заверить вас в стенах этого… храма… Это ведь храм?! – он чуть осмотрелся: бросил взгляд на обломки кирпича, на архитектору квадратных форм. – Я чувствую, что это, какая-то часть нашей высокой истории и, наверное, эта музейная натура часто посещается всеми высокопоставленными лицами и, конечно же, генеральным секретарём товарищем Драчом! Храм – это святыня! И здесь, именно здесь, и положа руку на нашу конституцию…
     – Минуточку, гражданин Кудесник!
     – Извините, но – Гудесник! От слова гудок…
     – Ах вот как… исправим… Хотя и в кудеснике и в гудке шуму одинаково – оптимизм, энтузиазм… И вот вопрос: в заговоре против первого руководителя государства вы…
     – Я не был в заговоре…
     – А протокол? Вот все ваши слова и подпись ваша…
     – Мне было больно, но я не был… я люблю всё наше руководство! Я клянусь в этом хра…
     Гудесник увидел трупы и онемел.
     – Вот, проявление наивысшего чувства патриотизма: с голыми руками, с кирпичом пошёл против вооружённого бандита!
     – Но это же… того… он из национальной службы безопасности…
     – Это оборотень в погонах… враг народа!
     – Вражина!
     И Гудесник бросается на труп солдата, и начинает, остервенело, пинать! Служащий с папкой подносит лист бумаги следователю, он пробегает по нему глазами. Конвой оттаскивает от мёртвого солдата обвиняемого.
     – Вижу, что на вас очень глубокое впечатление оказал этот факт…
     – Я возмущён до невозможности! Я даже готов повторить этот подвиг…
     – Знаете, вы, можно сказать, являетесь очевидцем нападения на товарища Драча, в тот час, когда он посещал исторические места, музей в натуре…
     – Музейную натуру…
     – Что?
     – Исторические места посещал и музейную натуру…
     – Правильно! Опишите это…
     – А подвиг?!
     – Минуточку. Давайте этих, двоих заговорщиков. А подвигу всегда есть место… Вы же пописываете, насколько нам известно?...
     Гудесник преданно глотнул, и на кадыке, как на шарнире, свихнулась вперёд-назад голова, от страстного кивка согласия, стены святыни, вместе с комнатой и баррикадой, конвоем и трупами, следователем и служащим – качнулись!
     – Но справлюсь ли?!
     Ввели сразу двоих, они застыли на входе, увидев бездыханные тела людей,… Их втолкали.
     – А вы обсмотрите всё, чтобы описать правдиво. Станете настоящим кудесником.
     Служащий подносит следователю другой протокол.
     – Так, Жунус и Ополос… Да?
     Двое, потерянные и подавленные, косились назад, но не поворачивались: они чувствовали страх спинным мозгом! Их головы, провалившиеся в плечи, тряслись.
     – Первый, кто у нас… Казах? Пиши…
     – Не-е-ет.
     – Значит, калмык… пиши.
     – Не-е-ет, я ру-усс-сский.
     – Кто русский? Фамилия?
     – Жуну-ус-с…
     Следователь едва не рухнул с баррикады.
     – Час от часу… А ты? Хотя бы бульбашом, или хохлом назовись… Врёте ж, окаянные, с вопроса первого наглеете!
     – Да, нет по жизни… просто обрезали. Для удобства. Ополос и Ополос… привык.
     – Еврей, значит?
     – Да какой же… я – русский! Ополосов! Обрезали, говорю, для удобства…
     Следователь вскипел!
     – Что вы мне тут городите! Антисоветские речи высказывали?! Призывали к физическому устранению власти?! И, наконец, запретительный напиток жрали, чёрт тебя подери!
     – Уважаемый, вот пиво было, а остальное…
     Начал стряхивать с плеч робость, Ополос, но в этот момент, его с размаху ударил кирпичом по голове Гудесник! Кровь сфонтанировала, облила патриота! Ополос замертво упал, а кудесник баррикадного орудия, начал бить его мёртвого.
     – Убрать его! Куда смотрите?! Истуканы! У нас только суд может определить вину человека!
     Гудесника утащили, и ещё долго было слышно, как он не годовал в адрес врагов народа.
     Жунус чуть присел от страха, его лихорадило! Он что-то хотел сказать, но только зевал и сопел размякшим носом от слёз.
     Вдруг, Ополос дёрнулся, пытаясь встать, но тут же упал и начал танцевать ногами. По штанине Жунуса потекла моча.
     – А ты что? Опешил?! Теперь видел ненависть народа на своей шкуре?! Вражины! То всю площадь веселят, а потом вспомнить не могут! Ничего, мы напомним!... Уведите, пусть думает…
     Жунуса выволокли, так как ноги его не шагали, и находился он в полной абстракции…
     Следователь вытер носовым платком лицо и шею, взглянул вверх и тут же вызвал следующего. Ему подали протокол.
     Следующий вошёл, со всеми поздоровался. Его ничто не смутило, да же трупы.
     – Фамилия?
     – Славин-Думский.
     – Ну, что? Вы признаёте, что находитесь в конфликтных отношениях с властью выбранною народом?
     – Простите, не знаю вашего имени отчества… Вы и правы, и неправы. Дело то в том, что я нахожусь в конфликтных отношениях с окружением нашего многоуважаемого руководителя страны! С теми, кто ничего не делает, а лишь подрывает авторитет института власти! А в частности, нас очень волновало положение простого человека в Забое! И, наверняка, товарищ Драч ничего не знал об этом! А зам по социальным вопросам всё это скрывал, не исполняя самой элементарщины! И я такую радость и такую гордость испытал сегодня, когда узнал, что глава государства назначил другого человека на эту должность! Мы поняли, какой масштабный этот человек, как далеко и по государственному он мыслит!... Галину Ивановну мы знаем! Преданный человек нашему делу! Она, можно сказать, оплот!...
     Следователю поднесли записку.
     – Вы знаете, тут явно моей компетенции недостаточно. По вопросу конфликтных отношений с окружением самого главы, или на других уровнях, вас, возможно, пригласят в аппарат.
     – Благодарствуем, очень премного…
     Славин-Думский по-деловому повернулся к трупам. Указал на них рукой, и кинул взгляд на следователя.
     – Вот они, голубчики, видать из серии окружения… Нет, мудрый у нас вождь, если взялся за чистку, то даже до крайней меры! А как с ними?!
     Следователь кивком головы приказал увести обвиняемого. Офицер пригласил, подтолкнув Славина-Думского, к выходу.
     – Да, иду, иду, иду… Ещё бы иностранцев расстрелять, и я был бы счастлив!... Слышу, бродят уже по стране… Это страшно…
     Он запел что-то революционное, пропадая в горловине коридора.
     – Последнего давай, – и, следовательская рука, поменяла протокол,.
     – А он уже за углом, чтоб время не терять.
     – Заводи!
     Втолкали ершистого мужика. Он плечом отбил последний толчок в хребтину, и конвойный чуть не упал на кучу трупов.
     – Фамилия?
     – Какой раз уже спрашиваете! Пещерняк! Чего вам от меня надо?! Я мужик прямой: есть правда или нет ничего тогда! А справедливости вовсе нет! И не будет, пока этот у власти… Хоть бы умер, мы бы со всеми почестями, мы бы…
     – Ты что такое несёшь, злодей?!
     – Я злодей? Это он злодей! Народ то до чего доведён?!...
     – Ты что несёшь, контра!...
     Пещерняк аж подавился!
     – Кто контра?! Я?! Да на мне медаль уже вешать не куда! Я, пятилетка за пятилеткой, в почёте! Прокурора давай!
     Правдолюб медленно пошёл на следователя.
     – Я тебе сейчас штаны сыму, и задницу, молокососу, обобью! Чего попятился, стой, я те…
     Выстрел оборвал его слова!
     Пещерняк, с недоумением на лице, осмотрел всю комнату, и упал на баррикадное сооружение из кирпича.
     Его взгляд помчался ввысь и застыл где-то в глубине потолочного пролома…
     Следователь тоже посмотрел вверх, и увидел, как застилалась щель красным ковром…
     – Убрать всех…
     Драч хрустнул костяшками пальцев.
     – Вот со всеми почестями двух последних надо – в овраг, – окрасил белым и тяжёлым дымом свои слова Александр Петрович.
     – Ну-да, ну-да, – задумался ступнёю левой ноги Драч, приподнявши ещё раз край ковра, как щель и лузу для своих глазных яиц, – преподнесть правильно и…
     – Да, да, – подхватил Александр Петрович, – всё: так… Славина-Думского провести по площади! Пусть славит и думает… под нашей редакцией!... И всё что нам нужно – в народе останется: для подрастающего, разумеется. А Пещерняку всё же найти место для медальки!... И судьба их едина: забвение – атмосфера легенд…
     Драч притоптал край ковра и раздумий своих, бодро встал!
     – Ну-да, ну-да… врагу – орважье! Овраг, овраг врагу… овраг мемориальный, так сказать! Ну, куда и предписано быть – овраг…
    
    
    
    
    
    IX
    
    
    
     Всё стихло, как в кинозале…
     Щёлкнул замок в двери, и засовы расползлись в косяки и сроднились с ними, и в закрытом помещении погасли огни. Мрак и сумерки рождали теперь облегчение.
    Некоторое время ещё было тихо.
    Где-то в пространстве комнаты родились часы, появилось время, которого просто уже давно не замечали, и этот ритм начал насаждать каждому мысли о времени, о мгновениях… о себе… о тех, кого сейчас, там – внизу – таскали, как кусок дерьма…
    – Россияне… теперь…
    Аввакум прочитал мысли всех присутствующих.
    Двери шкафа рассыпали из себя книги, газеты, журналы… вслед за ними – из него – выпали и поползли Адна и Пит.
    Фил растолкал стулья, придвинутые к столу для совещаний.
    – На стульях под крышкой стола, ну, как в гробу, только боком…
    – За то на мягком, – выпрямился через боль Пит, - и лёжа.
    Он помог подняться Адне.
    – Но когда садятся напротив, да ещё в юбке!… Тут, знаешь, даже не поймёшь, в какой ты ситуации… и постоянно свербит мысль, что кто-нибудь сейчас сядет к ней напротив… Слава богу рядом сел… да, это целый театр…
    – Ну что вы там стоите! – возмутилась Адна, – Из-под шторы ноги видно. Выходите.
    – Сейчас, мы одеваемся, – ответила Уста.
    – Ну, экстремалы! – Пит вскипел, – вы так и стояли там?!
    – Да, – спокойно ответил Кум.
    – А ноги?
    – А если вот так? – начал демонстрировать Аввакум.
    Вслед за его словами от края шторы, перекрывая их ноги, опустилась ткань, почти такого же цвета, как сами шторы, и коснулась пола.
    Кум в полумраке дотянулся к Усте с поцелуем, и их глаза поплыли куда-то под веки, под лоб – к наслаждению: юбка упала – ступни Августы оказались на цыпочках перед ногами Аввакума.
    – Ну, они сейчас трахаться начнут! – зашипела негромко Адна и села рядом на стул. – А ну, вылезайте! Не то задницы ваши покажу портретам…
    – Выходим, Ариадна, выходим, – сказала Уста, – мы же расконпирируемся.
    Вдруг, на пол, в просвет, от края шторы до паркета, опустились колени Кума, его руки подхватили юбку и ножки Августы стали входить в неё, переступая, и женская одежда начала аккуратно одеваться: она бережно поползла вверх.
    Мужчины отвернулись к глобусу, завертели его. Адна не выдержала процесса за шторой, и вскочила со стула!
    – Вот сволочи! – вырвалось из неё, и она вошла к ним в зашторовую темень. – Чего цирк развели! Застёгивайтесь и вон отсюда! Прохлаждаются, тут думать надо, а они…
    – Адна, – буркнула Уста, – если б не смекалка Кума, то мы бы, может быть, лежали там.
    Августа отшвырнула штору и ткнула указательным пальцем вниз!
    Наступила тишина…
    Попискивая, вращался глобус…
    – Что на глобусе выход ищите? – усмехнулся Аввакум.
    – Пока не знаю, но… зачем он здесь? – произнёс Фил, внимательно рассматривая конструкцию.
    – Пит, осмотри стены и дверь ещё раз, – взмолилась в полголоса Анда, – вниз лезть страшно, после произошедшего.
    – Точно, – поддержала Уста, – когда наступают вот такие минуты… когда нет опасности, мне кажется, что всё это снится, или это не со мной… будто игра какая-то…
    Пит пошёл к двери.
    – Ты прав, Фил. Зачем он здесь? – заинтересовался Кум. – Если в этом глобусе их страна, то он должен раздвигаться, чтобы показать её!
    – И тогда мы сможем рассмотреть масштабы её и сориентироваться!
    Фил начал нажимать на всё, что было на глобусе и рядом с ним. Кум медленно приближался и вглядывался в макет Земли родной.
    – Слушай, – начал высказывать вслух свои догадки Аввакум, – подземная земля, значит ночная… символ её – Луна… Кстати, смотри, это, наверное их Герб, а там – Луна!... Стой, не крути.
    Кум взялся за спутник Земли, который находился на ферме, и нажал на этот рычаг!
    Что-то тут же зажужжало и после щелчка, глобус начал раскрываться!
    Все бросили свои занятия, и собрались вокруг механизма.
    Верхняя часть ещё продолжала раскрываться, а из нутрии вырывались лучи света, пронзая всю комнату.
    Внутри, под земной корой, правее Уральских гор, уже начала обозначаться модель, какого-то пространства. Когда недра полностью обнажились, то все увидели что-то похожее на безобразный гриб, но более вытянутый и более угловато-квадратный: сдвинутая на бок шляпа – Долина Небес, ножка у самого своего основания – Забой. Ножка искривлялась так, что снование её находилось совсем рядом со склонённой шляпой.
    – Значит, вход в район Забоя возможен с обеих сторон, здесь просто ничего не показано… – сказал Фил, протянул руку и взял макет, он легко снялся с каких-то креплений.
    Все удивились.
    – А знаете что, ребята… – протяжно изложила Адна, – а не ключ ли это…
    – Может быть! – сунул нос к макету ЗСРа, Пит, – закамуфлированный… А?! от чёрного выхода отсюда?...
    Аввакум внимательно обошёл вокруг глобуса, вернулся, посмотрел на макет и попросил.
    – Августа, возьми-ка эту штучку и вложи сюда. По разному пробуй, чтоб как влитая легла. Давай, у тебя рука лёгкая.
    Она взяла у Фила макет и подошла к Куму.
    – Ну, куда тут?
    – Так посмотри, не балуйся.
    – А что смотреть? Хрень какая-то! – она, не раздумывая, вложила абрис подземелья в указанное место Аввакумом. – Время только теря…
    Вдруг, шар закрылся и начал подниматься вверх. Все отступили в стороны. Глобус вытащил, из-под себя, в комнату – лифт. Двери его открылись!...
    Ребята переглянулись, и через мгновение уже были внутри…
    Двери плавно закрылись – раздался щелчок: пол ушёл из-под ног, рождая движение…
    Лифт тихо дрожал с лёгким шипением во тьме, мерцая на панели цифрами: все понимали – мягкий ход его надёжно удаляет от погони, прижимая всех то к правой стенке, то к левой, то пол сгибал колени, потянувшись вверх, то вновь уходил из-под ног…
    Наконец, пол стал твёрдым фундаментом!
    Всё стихло – двери открылись: задняя стена аккуратно выдавила всех наружу. Светящийся Шар над лифтом провернулся и вывалил к ним абрис-ключ – они вместе подхватили его!
    И навалилась тьма и тишина!
    Время остановилось!...
    – Давай, все спиной к стене… назад, где был Глобус. – Прошептал Фил.
    Они сдвинулись!
    – У кого ключ? – ощупывал тьму Аввакум.
    – Как это?! – чуть не крикнула Августа.
    – Чё, нету?! – округлил в темноте глаза Фил, – Пит, Адна?!
    – Да, у меня, у меня! – расслабил всех Кум.
    Ребята со страхом начали изучать новое пространство.
    Время остановилось!...
    – Ой, что-то блеснуло! – шёпотом крикнула Адна, прячась за спину Пита.
    – Ага, как рыбёшка в волне старицы у нашей у баньки…, – парировал Фил.
    Давящая тишина стаскивала свои объёмы в бесконечность тьмы – во все стороны!... Лишь тусклый огонёк маленькой лампочки, завис светилом в этой Вселенной.
     – Да, вижу, – Пит сделал гримасу безмятежной улыбки, – не оборвись.
    – Ребят, – Уста присела на корточки, и потянулась к краю берега, – нефть что ли?!...
    – А-да, побывала однажды с бочкой соляры с часочек в маленьком каком сарае и…?! – выдохнул Кум, и поднял Усту.
    – Нет.
    – Ну, чё ты ей голову пудришь? – вступился Фил. – Над нефтью всегда газ!
    – Поняла – Газпром… над нефтью…
    – Хватит уже, а ?! – недовольно, но мягко, остановил пустой разговор Пит. – От этой, даже тусклой лампочки, взлетело бы всё так, что… мама не горюй!
    – Ой! – пропела Адна. – Рвануло бы по-тунгусски?!
    – Как баржа Жванецкого звякнуло бы, но уже ближе к Москве, слава богу! – Аввакум не знал, куда спрятать ключ.
     – И почему метеориты бороздят только просторы Сибири? – Августа, как и все, пыталась влезть во тьму всей шириной зрачков, чтоб рассмотреть хотя бы зги. – Что в Москве места мало? Лосиный остров, например, или…
    – Там лося жалко, – тихо и мягко оборвал Усту Кум, – а кого здесь жалеть?! Цари нахапала, слава богу – немерянно!...
    – Ну, хватит! – метеор возмущения вновь запустил Пит. – позывы стресса? Роженицы! И этот ещё, одессит хренов…
    – Хватит, но и ты уймись без команды «газы», промгазовец!...
    Тишина осмотрелась!
    Тишина прислушалась!
    Тишина окружила собой!
    Тишина и тьма – на весах, но лишь только смесь их тревогой полна!...
    – Куда же нам дальше…, – прошёлся под лампочку Фил.
    Вдруг, в огромном каменном мешке, с двух сторон – на них – устремились, шлёпая устало в этом вязком дне по плотной атмосфере искрами, два луча – по минусам и плюсам… – и… столкнулись! Ослепили! Неожиданным светом – глаза переполнились, застыв в тугом стоне!
    Друзья онемели от страха!
    Тьма заговорила…
    – Тихо…, – не кричали звуки старой и ржавой глотки, – тихо!...
    Голос не нёсся клыками, не пёсся лающим и наглым влиятельным воплем, не вкушал, и не наслаждался этим гадким зрелищем: они были жертвы!
    Голос был домашний и очень знакомый…
    – Идите ко мне… в плен, как всегда… А то сожжёт глаза луч окаянный… будь он!...
    – Что?! – недоверчиво пробурчал Кум. – Руки за спину?!
    – Эт, как приучили… Или поясницу желаешь поддержать?... Идить, уже… поддержить, уже… Подтянуть-подмагнуть, побурлачить…
    Ребята переглянулись и пошли – туда – во тьму, которая была теперь только за источником света…
    
    
    
    
    
    X
    
    
    
    Они шли, будто в плоть самого Света, и легко становилось дышать даже и двигаться: усталость, будто сползла с их тел. Свет, вдруг, распался на дым – глаза обожгло, чуть разъело и всё наружное мирно вернулось, после растирания ладонями глаз!...
    …во тьме всё тот же чёрный бункер: блеск жидкости в берегах огромного пространства какого-то Дня…
    Стена, рядом с ними, вмещала в себе ложу и, будто в «горбатой камере» тюрьмы Тобольской, уронился её пол вниз – накатом – в глубину, где под наклоном и застыл сруб колодца со льдом в пасти своей, по которому разбежалась трещина – узор зимы Русской! Постоянно извиваясь, она вязалась в узлах своих диковинных пуповиной – и Плоти, и Времени… Пульса неясного…
    Перед входом в ложу теснилась тяжёлая столешница. Какой-то купол-чум обнимал всю эту серость, и вонь приятная снабжала организмы…
    Мешко-видные шкуры и кожа висели от колодца во все дали – к куполо-чумному потолку – вдоль стен. В них угадывались и не угадывались какие-то живые существа…
    Распятие бубном вознеслось над колодцем, зависая и сочетая в себе единое пузо всего живого, за равным кругом которого раскрывалась единая природа рождения этого Бубна: в нём разные кожи и рожи, и шкуры, и морды, и жопы с хвостами и без!...
    Сам Бубен в натяжке своей общей кожи всех живых, обнаружил гостям черты лица: они ожили в нужной мимике.
    – Ну, глобушники нутра нашего! С прибытием!...
    Ребята с удивлением осмотрелись ещё раз, и с силой, вновь протёрли глаза – до кругов радужных и лёгкой боли!
    Пит тронул стол.
    – Чёрт, замануха какая-то…
    Адна осторожно укрыла его ладонь своею, и потянула назад.
    – Сказка, будто… – прошептала с опаской Августа.
    – Угу, притрут… в такой…, – продолжил Кум, осматривая жильё ложи…, – а может и…
    Все переглянулись.
    – Да, может, ключ в колодце, а там и выход, – тихо обнажил догадку Фил.
    Вся группа, как по команде, вывернула свои взгляды в одну точку – в пространство сруба колодезного!
    Шаг к аллегории, вдруг, – …
    : отдалила реальность!
    : плеском отозвалась волна в берегах своих – приобрела ритм этот!
    : шаги из глубины всей тьмы объёма этого!...
    : шаги напряжённые, шаги с дыханием…
    Шаги… и перед ними появился человек, который тащил какую-то лямку!… тяжело тащил – упирался! А в глазах игра-лёгкость! Игра-искорка!...
    Игра: сначала искажённое плечо от тяжести – тяжело всё, а затем!...
    …а, затем:
    …а, за… тем:
    …затем:
    …за – тем:
    …а тем:
    …тем:
    …ем:
    …м-м-м… Ха: затем, с каждым шагом, лямка-нить, всё легче и легче упиралась в ветер – не парусила вовсе! Рождая вибрацию до внутри гортанного холода в пупке югорского органа, пылающего внутри каждого из нас – на вдохе и выдохе, на вдохе и выдохе: в голосах зыбкой музыки варганов…
    Влёгкую, сука, влёгкую! Аж, вполуприсядь!...
    И, вдруг, совершенно пригласительным жестом, он подтянул к прибрежной тверди – бревно с дуплом – с дом!...
    – В баньку бы щас… да… но из одного бревна её не поднимешь… И что за озеро – Самотл Лора: мёртвое значит?... Ни утренней, ни вечерней зорьки?... Ни по завтракаешь, ни по вечеришь, ни с удочкой не по сидишь… Всё, как у Чехова: не поймёшь – где у неё перед, – где зад! Это, когда он про телегу в лошадь запряжённую, в смысле, наоборот. Ну, и у Крылова ещё про телегу… но там, про другое… Ладно. Хуйтункистан! Эт, имя это! Угу. Хуйтункистан!
    – А-да, а-да!
    Чёрная дыра дупла домного обросло весело башкой фольклорного образа северного.
    – А-да, а-да!
    – Недра богатства нашего ханты-мансийского и тюменской дали опознавать пришли… с познанием к приумножению наук в себе, те что на таблицах умножения крепятся, чтоба у стольного града Тобольского сродниться во снах с таблицей Менделеевой! И почему?!... Почему, она, зараза, сорок градусов?! Сказка…
    Живчик маленький и раскосый, с кривыми ножками – торжественно выстроился на бревне!
    – А-да, а-да!...
    – Иди, хозяин Небес страны нашей! Иди, Хуйтункистан, встречай! Встречай, как Лик всевышний Ханты-Мансийско-Тюменских земельных Небес! Встречай! Накрывай хлеб-соль по-русски, в масть традиции своей неписанной!
    – А-да, однако, а-да! – весело пролепетал торжественность Хуйтункистан, бросаясь, празднично в дупло. – Усё будет по-нашему! А-да! Усё, так! Однако, дорогой Иоанька!... А-да…
    – Иди, иди, милай! Водку-осетринку со строганинкой неси!... Да, и коньяк прихвати!...
    – Не наш, однако, коньяко?!...
    – И водка, однако, не ваша вода-ко! Ты мне неси… х-хен-нис-си… Хах-хо!...
    Хуйтункистан, из дупла, колобком прокатился – и стол в ложе быстро накрылся! И удалился в дальние углы – к шкурам и коже, начал что-то бормотать молитвенно, и ощупывать ценности шкурно-меховые, а так же лысые – кожно-шкурные.
    Иоанька, вдруг, стал серьёзным, и он шагнул из лоскутов костюма бурлака-сказителя, к прибывшим в пространство каменного простора у Озера.
    – Отец Иоанн! – представился Иоанька.
    Гости закивали лицами на головах.
    – Итак, милейшие, поскольку именно вас отобрала Академия для прохождения курса идейно-исторического, где ваше образование, основанное на цифрах и алгоритмах, коснётся метафорического и метафизического начала, как жизни, вообще, так и истории – в частности… Истории нашей страны…
    Иоанька остановился у стола, и поднял наполненную коньяком рюмку.
    – Ни что не возникает ниоткуда – и не исчезает в никуда…
    Он торжественно и медленно потянул философию – на философию: они вкусно столкнулись на его губах, душе и сердце.
    – А вы не скажите, профессор, как можно отсюда…, – начала робко Уста.
    – Напрямую выйти, – резко перебил Иоанька, ещё больше возвышаясь над миром Бытия, – к теме возникновения жизни? Видите ли, детка?... Ум…
    – Ни хрена себе, детку нашёл, – прошептал Кум, и громко добавил. – Да, она это имела ввиду!
    Отец Иоанн сошёл с Небес, и вцепился в присутствующих взглядом: он медленно, как коньяк, пропускал взгляды пришедших сквозь очень долгий и цепкий свой…
    – Знаете, вы и должны взвесить свой долг перед теми, кто вас сюда послал! Здесь проходят курс те, кто будет готовиться управлять нашей великой страной! То есть, вы уже сделали первый шаг, чтобы стать элитой!... Понимаете…
    Иоанька начал наполнять новое рюмочное пузо…
    – Они нас за свой ликбез принимают, – прошептала Адна.
    Пит, решительно, с улыбкой шагнул к столу.
    – Великой… действительно! Мы рады! Разрешите присоединиться…
    Все последовали за ним и взяли рюмки.
    – Мы – за вас! – все вторят хором и выпивают.
    Иоанька оцепенел без злости, но с удивлением. Только теперь у стола, при более ярком свете, он начал разглядывать их внешний и неопрятный вид. Разгоняя рой мыслей, он начал смачно пить.
    – Скажите, профессор, а есть ли жизнь на Марсе?... – выпалил, закусывая, Кум.
    Отец Иоанн поперхнулся коньяком – кадык передёрнул проблему, и достойно допил бокал церемониала.
    – Странный у вас не только внешний вид, однако, но и… вопросы… Вы что?! Вы из Забоя?!... Это что?! Откуда?! Оттуда запрещён набор!... Кошмар…
    – Нет-нет, профессор, нет! – мягко заулыбалась Августа и с этими искорками, и бархатными нотками в голосе приблизилась к отцу Иоанну. – Представляете! Когда нас отобрали для прохождения этого Курса, мы, от счастья!... От счастья, что встретимся здесь с вами!...
    С другой стороны Иоаньки появилась Адна, и подхватила песнь Усты.
    – И насладимся глубиной в познании наук!...
    – Мы всю ночь бродили по городу в мечтаниях!
    – Излазали всё!...
    Мальчишки переглянулись.
    – Да, и истрепались, – подвёл черту Пит, – изорвались.
    – Конечно, едва успели к отъезду! – Кум поднял рюмку, с цветущей улыбкой над рваном, затёртом и грязном.
    Все торжественно расхватали свои бокалы – и звякнуло всё об себя и разрослось в железобетоне! И выпилось! И захрумкало!
    Иоанька ухмыльнулся и вновь потянул свою бурлачью мотивчато-огненную нить, но не отеческую, – не водочную…
    – А вот пить-то вам и нельзя было!... Проверочка…
    Ребята с большим трудом проглотили последние куски и отодвинули от края стола, и от себя бокалы…
    – Там же сухой Закон… служением преисполнены быть обязаны… А иначе, сначала из группы элиты!... А потом?!...
    Голос отца Иоанна усилился мембраной Бубна, и Бубен над колодцем подхватил артикуляцию, проявив в чреве Круга своего эту мимику – в губах, и глазах!...
    – А потом! – голос Иоаньки ещё твёрже опёрся на объёмный пузырь желудка и – ещё привзлетел! готовясь сорваться!... Сорваться буйно и гневно!... но: Бубен был удивлён – экзальтация сползла до тихой точки. – Потом… потом только Забой…
    – А расскажите, – тихо перевёл тему Фил, – об озере…
    Иоанька выдавил лимон из тюбика.
    Хуйтункистан закончил обход шкур и кожи. Подкатился к столу.
    – Сказка, Хуйтункистана сочинила… Молодец она, однако, светлая голова… Много собрала в один книга – сказки народа Ханты… И моя там одна быль сказка!... Весёлый такая, однако… О-ой-ё, уй-я-а, о-ой-ё, уй-я-а… о-о… о-озеро там такое же почти… слушай! Посреди безлесного болота живёт Хуйтункистан. Он живёт…
    – Подожди, – мягко прервал его Иоанька, – весь полный курс они будут с тобой. Я расскажу, вам об этом озере.
    Хуйтункистан удалился к Бубну внакате танца.
    Отец Иоанн жестом пригласил к краю, где начинается водная бездна.
    – Издревле, это озеро таило в себе большее… В нём торжествовала другая жизнь… Жизнь после… Неживое хранила эта вода…
    Руки Хуйтункистана потянулись к середине тугой кожи Бубна, и застыли – будто согреваясь от Огня…
    – Однако, мёртвая… вода…, – он отрывает ладони от упругой кожи и падает к срубу колодца! – Самотл…
    – Да, Хуйтункистан… Мёртвое озеро… так прозвали предки-боги тяжёлую воду озера с прожилками болотного масла… Самотл Лора… мёртвое озеро, значит…
    Ребята с удивлением переглянулись.
    – Самотлор?! – тихо сорвалось с губ всех гостей.
    – Это же Нижневартовск! – изумилась вслух Адна, – а как всё это здесь?! Или…
    – Или, – подхватил Фил, – начинается отсюда…
    Иоанька вновь с открытым ртом посмотрел поочерёдно на каждого гостя и, уходящую, в безмолвную темень – даль, на каждого и, – в даль, на каждого, – и…
    – Вы знаете и эту звезду?!...
    – Нет! Мы только слышали, что над нами мир Земного пространства, за которым и… космос…, – быстро выпалил Кум, – а сколько метров глубина здесь?
    Отец Иоанн свой взгляд, устремлённый вверх, медленно перевёл – на воду, и через мгновение рассмеялся: сначала тихо, а затем раскатисто! И в этот раскат на несколько секунд погрузились все! Нервы ослабили струны свои во всех организмах, кроме Хуйтункистанского…
    Ворвался в пространство над тёмными водами ритм Бубна!... Голос Земли и Вселенной далей этих, устроил казисто поступь-призыв: будто срыв – до истоков, до начала и родника…
    Смех оборвался.
    – Живущий в середине безлесного болота парень в бобровой малице, зачем ты приехал, в гости, или на войну? – пропел в такт Бубнового ритма Хуйтункистан в мгновеньи быстром, и это быстро стихло.
    Иоанька задумчиво вздохнул.
    – Сколько?... Мерили чёрт, да Тарас, только верёвка оборвалась… Самотл… эти воды хранят…
    Вдруг, –
    : в стене, рядом с ложей, искривился звук сближения друг с другом металла и камня, смазанных жирным слоем ржавчины!;
    Вдруг, –
    : дверной косяк начал активно засовы истреблять!;
    Вдруг, –
    : массивная дверь-люк всю себя отдала своим петлям!;
    Вдруг, –
    : дверь-люк карусельно поплыла на петлях в вальсе, отталкиваясь от стены – внутрь!...
    Гости прыгнули в воду!...
    – Да куда же вы?! – прошипел отец Иоанн, – хотя…
    – Однако, правильно! А-да…, – вечной улыбкой восковой фигуры серьёзно отозвался Хуйтункистан. – Как в сказка всё будет… сказка народа ханты… карашо… Мы сама тут с тобой! Тако лучше… Из мёртвой воды карошие начальники полючатся… Блата будет!
    Обронил хитро сказочник и покатился от стола к колодцу…
    
    
    
    
    
    …вода накрыла всех с головой и тут же вытолкнула, открыв плоскость своей поверхности туманной завесой. Туман в глазах, или пелена нового Дня выбелила тьму над водой. Красная кровяная капля потянулась, вдруг, из воды по белой дымной простыне – вверх! Капнула об дно потолка, и окрасила всё красным железно-солёным панно – стекла мерзкая в художественных брызгах!...
    Ребята вцепились в каменные отвесы, и со страхом отплюнули чёрную воду, рассматривая плоть галлюцинаций… или нереальной реальности…
    
    
    
    
    
    XI
    
    
    
    Дверь-стена, наконец, откружила вальсовую привязь – вскрыла проход.
    – Во, какие из мёртвой полючатся! – Хуйтункистан оттопырил большой палец, выглядывая из-за колодца. – Блата… Во!...
    – Ай, дельцы кругом…
    Иоанька резко опрокинул бокал с коньяком в академически распахнутый рот, взявшего главную ноту из какой-то противной оперы!
    Из двери-люка к уюту ложи в тиши каменной вышел Александр Петрович.
    – Ну, что? Как тут? Тихо… А? О!... Будто, круги по воде?...
    – А?! А-а… не-е-э… нормально… то перед глазами уже круги.
    – Да, измотался, как-то… значит… всё тихо…
    – Как в могиле.
    – Ага. В могиле, в морге… душа земельная!
    Александр Петрович обошёл пространство ложи…
    – А в могиле, как… М-м?! Воспитательный процесс… насколько он сказочный… Насколько… От пят и до носа… её длинная коса…
    – Про баб опять, – Иоанька подмигнул левым глазом, – а куда от них! Коса шелковистая! Вы каких предпочитаете? Блондинок, брюнеток, или рыженьких?...
    Отец Иоанн смачно, вкушая изобретённое, смотрел за горизонт тьмы…
    – А почему, Александр Петрович, они все с «бэ» начинаются и только лишь рыжие… Исключение что ли?
    – Русые ещё без «бэ»…
    – О, русалочки! Да! Таки им же куда там?!... Там же от пупа у нас глаза и титьки! – Иоанька вернул себя в реальный мир. – Русалки для сауны…
    – Только у этой русалки коса стальная, а вместо сауны саван с капюшоном!
    Александр Петрович заглянул в створ колодца и почему-то отпрянул от своего отражения – побарабанил указательным пальцем в бубен и, приподняв свой перст над собой, твёрдо бросил его вдоль тела – вниз, к вертикали!
    – Хорошо, напомнил: ты там всё успел? Ну, там… убрать, прикрыть?
    – Нет. Успел только в овраг столкнуть, а тут, вдруг…
    – Тут, вдруг! Вдруг, тут! Размазня!...
    Александр Петрович устало взгромоздил себя на столешницу.
    – Ну, помешали… Какие-то, у баньки были, на шашлыках…, – присел рядом Иоанька, голос его тоже присел, собеседничая. – Да, там глубоко, Петрович! Как в могиле почти… Да, в тот же самый овраг… Он ведь один только рядом?... Ну, да… Да, не парься, Петрович, загадку отгадай? У Неба – одна, у бабы – две, а у мужика – ни одной! Ха-ха-ха! То есть – это у нас с тобой и даже мама не горюй!... А?!...
    Пальцы, жеманно удерживающие бокал с коньяком, вывернули дулю!...
    
    
    
    
    
    …алое полотно Самотл Лоры отяжелело, и начался распад этой плоти внутри себя, рядом с пришельцами, будто при Луне в близости интимной, будто в мр-3-ем объёме – куски отваливались, оставляя чёрные дыры, и плюхались в воду. Брызги летели в глаза, ребята морщились! Вода бурлила и закипала: будто шторм взметнул над собой пелену туманную, окрашивая всё вновь красным. В клубах испарений начали изворачиваться неясные абрисы людские. Измесилась толпа многоликая тенями красно-алыми, остервеневшие оптимизмом до изнеможения и немые… Вывернулись картиной миллионной – плечо к плечу, – и распялись в друг друге – до зарева красного…
    – Мама, – захлебнулись женские голоса…
    …мужские произнесли это мысленно…
    
    
    
    
    
    От сруба колодезного выкатился Хуйтункистан.
    – Однако, Петровича, везде одна сказка… А-да! В моей такжа куда ходить?... на войну, или в гости ходить, просто сюда пришёл. Однако…
    Александр Петрович пропустил всё мимо ушей и глаз.
    – Смотри, измеришь эту глубину, дотянешься, если… накаркаешь… Вот этот стол,… хорошая плаха, однако… Ладно, я у себя.
    Он соскочил со стола и прошёл к дверному люку, при входе остановился.
    – Да, вдруг, объявится здесь кто – сообщи…
    – Несомненно! А на чём и откуда?
    – Хоть на чём и хоть откуда.
    – Да, ясно.
    Вдруг, в стороне распахнулась дверь лифта, откуда донеслась брань, и выскочила голая девушка.
    – Не троньте, сволочи!
    – Не сволочи! Пошла, шлюха!
    – Заткнись, козёл!
    – Тебе сказали, где твоё место, брюхатая!
    – Знаю, мразь! Не с вами, уроды!
    Всплеск брызг оглушил весь периметр железобетонного пространства и смолк во тьме.
    – Сука! Вот влезет к самому в апартаменты и…
    Двери лифта оборвали жизнь пришлую: раздавили – закрылись!
    Тишина оглушила!
    Прибой озера придавил свои всплески…
    – Менты… менты… менты… апарта…
    Бормоча, Александр Петрович повернулся к двери-люку.
    – А чего у нас ни одной?
    – Что? А-!... Так это, э-э-э… буквы «бэ»!
    – Ха! Точно! Не-бб-о… Радует одно.
    – Что же?
    – Что о Небе они ничего не знают, будем надеяться… Да, хотелось бы, без «бэ»! – хмыкнул Александр Петрович и исчез в реальной жизни далёкой страны…
    Иоанька задрал зачем-то всего себя вверх и почесал шею от подбородка.
    – Ну-да: без «бэ»…
    
    
    
    
    
    …красный туман сгустился ещё раз – к центру сомнамбулического полотна, выпарив всё вокруг себя до негатива – бело-серого панно, где в центре этой архитектоники зияли красные шляпы грибов, – их толпа на судьбоносных ножках. Красный цвет, как густое вино, начал стекать к их корням, изливаясь в лужи. Вся грибница, неожиданно наклонилась шляпами вперёд: – лужа крови поползла на купальщиков: – шляпы двинулись на берег над волнами и, вдруг, обнаружили себя уже головными уборами, поднимая головы, и открывая лица!...
    Лица обнажались уже прямо перед лицами ребят, – и проникали в них, рассеиваясь, как туман!... как дым…
    Мчался пласт Времени в лицах советского и героического до тысяча девятьсот пятьдесят третьего года и марта пятого! Мчался… в наполненные ужасом глаза молодых людей двадцать первого века!...
    – Мама! – завизжала Уста!
    – Господи! – бездыханно вытолкнула из себя Адна. – Что это?!
    – Ой, бля…! – пытался ловить морды-призраки Фил.
    – Девочки, быстро наверх! – командовал Кум, подталкивая их, и оглядывался на сорвавшееся с петель основы своей панно мордастой грибницы!
    – Давайте, давайте! – охотно, в бегах от страха, помогал ему Пит…
    
    
    
    
    
    Наконец, влезли на хребтину берега – мокрые и уставшие, со страхом оглядываясь на воду, которая смотрела на них тёмным покоем, и внимательно осматривали себя и друг друга: ни крови, ни киношного кетчупа – не было!
    Выкатился со стеклянной улыбкой Хуйтункистан.
    – Самотл… однако, мёртвый совсем вода… Самотл Лора…
    – Да, глюки испаряет, – промычал Фил, – я видел персонажи из советского прошлого…
    – И я!
    – И я…
    – И…
    – Вы все видели одно и тоже, – утвердил отец Иоанн, – всех их: от революции семнадцатого – и до смерти Сталина. Это годовщина рождения нашей страны… Рождения, как страны… И не спрашивайте более… Наша жизнь пришла из вне!
    Иоанька поднял палец вверх!
    – А история с оврагом, это что? – неожиданно спросил Пит.
    Потянулась пауза.
    – Да, куда мне на войну, – заполнил быстро паузу своим стеклянным светом Хуйтункистан, приглашая всех к столу, на котором уже ничего не было, – или в гости ходить, просто сюда пришёл… а если просто ходить, помоги: наше большое стадо смешалось, его надо разделить… Сказка говорит, так… очень мудрая она, однако…
    Отец Иоанн вышел в середину общего круга.
    – Откуда же в вас просвещенность такая? Кто вы?... С какой стороны?...
    – Да, нет ничего особенного, – начал оправдываться Пит, – что слышали, то и спросили.
    – Ну, да – мы же были рядом, – помогла Адна.
    – Конечно, – подхватила энергично Уста, – и вроде тут кого-то ищут?... Так страшно!... Спасибо вам, что… поддержали…
    Иоанька едва прикоснулся улыбки, и постоял с ней не много.
    – Итак, вы пройдёте здесь курс иносказательного, образного языка. Пред вами раскроется, как бы, сказочный мир, в котором вся тайна земли, где живём. А воды этой бойтесь… мёртвая она. И зря искупались! Теперь всё содержимое её потянется за вами…
    – Как, потянется? – спросил Кум.
    – Как-как?... Как моё похмелье… В снах ещё ничего, а так… страшный ужас!
    Отец Иоанн подошёл к краю берега, где пришвартовано было бревно.
    – Ладно, Бузика, принимай школяров! – Иоанька подмигнул тайным жестом века, щеки и брови, Бубну над колодцем. – Как временное явление…
    Бубен с нетерпением обозначил в распятии своей кожи, черты своей рожи – лицо Бузики!
    – Идите, – опять зазвучали звуки старой и ржавой глотки, – службу службную служу служением служа!
    – Ну, всё – ни пуха! А мне нужно бревно отбурлачить. До встречи!
    Отец Иоанн легко взял нить-верёвку, легко потянул за собой бревно, но с каждым шагом в нить стал наполняться вес – шаг тяжелел, рука напрягалась! Затем, он остановился, оглянулся, тяжело дыша и, вдруг, рассмеялся!
    Задохнувшись от смеха он затих, потом прыгнул на бревно и покатился по волнам в даль тёмную. Он перебирал ножками, и бревно вращалось, вращалось… вращалось…
    Иоанька бороздил родную стихию со сказочной ловкостью – без паруса, вёсел и троса… Кругом сам: и матрос, и бурлак, и волшебник!
    Исходящий из ложи свет – рвущий в клочья темень на берегу, рядом со своим чуланным входом, стал истреблять лучи нутра пылкого, и уже едва дотягивался до кромки воды – сваливался в волны и таял…
    Тусклые лампочки на железобетоне повеселели на сумрачном фоне – ожили звёздочками в статной линии, растягивая свой путь в бесконечность…
    Бубен извлёк из себя свет лунного таинства, и на фосфорном Круге явилось сказочно лицо Бузики.
    – Итак, я Бузика! Мы с вами будем весь полный курс вместе. Я личность метаморфозная, то есть многолик я. Ведь это необходимо в плоскости иносказания, чтобы донести до вашего сознания весь необходимый материал. Лишь вы должны знать истинные вехи нашей истории. Боги сошли в наши недра – и появилась страна наша. Борясь за лучшее социальное Бытие, – по легенде, ещё под утомительным Солнцем, начинается наша история…
    Ирония осветила лица гостей – смех был оставлен желудкам…
    – Боги совершили переворот – революцию! И родился новый человек! И устремился к вечному, разумному и доброму – к справедливости! Народ наш пошёл за Сталиным – за коммунистическим завтра!...
    Иронию раздавил голос Бубна. Мимика Бузики стала пустынной, взгляд обострился, и эта маска повторилась на всех лицах сошедших из света Бытия солнечного…
    – Но утомлённые Солнцем – там – на верху! И боги не уверились в быль-сказку! И не стало вождя! И ушли верившие в справедливость от утомлённого Бытия солнечного – от лжи – сюда! Ушли, и создали страну: нашу великую державу!... Наш сказочный мир – это стальная вера! Краткий курс нашей истории – это триумфальный шаг в развитии! Товарищи… Вот! Да, товарищи, пройдите к столу. Так, и вы, мужчины, конечно, переверните столешницу… Для удобства.
    Молодые люди вцепились в края стола и потянули – плоскость его опрокинулась, закрыв большую часть прохода в ложу. Под столом замерцал в огнях слабый очаг.
    Хуйтункистан, напевая фольклорное произведение искусства, таскал на плечах своих шкуры и расстилал их в углах уюта данного…
    Ребята смотрели в глубь Огоня, теряя чувство реальности, и устало валились с ног…
    Все медленно сели: их взгляды отодвинули мир сей, устремившись куда-то – в себя!...
    – Однако, устала… иносказанка мёртвой вода, – запел суету Хуйтункистан, – сказка лучше, она карошая… я расскажу… Бузика, пусть спят маленько…
    Сказочник народа Ханты, аккуратно уносил их головы в своих ладонях к запаху пушистых шкур – укладывал в сладкий омут сна, и что-то шептал каждому на ухо.
    Бубен, вдруг, загудел литаврой мембраны, зловеще распахивая пасть – до самых краёв Круга, сожрав и нос, и глаза свои же поющей пастью, на роже тугой и сухой кожи!... И тут же, из глубины гортани своей, вывернулся, обронив какую-то плоть в колодец! Лёд расплавился, отрыгнув пар! Бубен повис своим брюхом, как сдувшийся шар!...
    Из нутра колодца появилась фигура человека.
    Матово-бежевое тело, будто эластичной скорлупой обтягивалась с ног до головы. Он протёр глазницы и ловко вылез из глубин колодезных, усевшись на край сруба.
    – Спят?
    – А-да.
    Бузика вскочил и обеими руками встряхнул Хуйтункистана.
    – Слушай, сказочник! Ты что тут проповедуешь?! Что нашептываешь? Хочешь в мир иной вернуться – под Солнышко?! Я устрою! Вернёшься назад в свою сказку! Вернёшься, но в овраг!
    Хуйтункистан улыбался только губами.
    – Колыбелю… я им… тока… как деткам…
    Бузика прервал, оттолкнув хозяина сказок, легенд и мифов.
    – Ты сам пришёл к духу Самотл Лоры! Эта вода поможет рождению твоего дитя, но… Верь Природе! И служи!... шаман… Тащи мёртвую воду!...
    Хуйтункистан схватил мешок из шкуры, и выскочил из ложи.
    Бузика прошёл над спящими и склонился над Августой. Его ладонь легла ей на низ живота, а губами коснулся её лба. Уста простонала.
    Бубен приложил своё ухо ей к животу.
    – Вот, история…
    Его глазницы вывернулись до белков – до глянца зеркального: в них стоял Хуйтункистан у Огня с мёртвой водой в мешке и капал слезой, огибая улыбку, и озёрной водой из ноши дырявой!
    – Чего встал истуканом?... Беременная она… как и твоя, стало быть.
    Сказочник протянул воду Бубенному телу.
    – Водка хочу…
    – Будет тебе она, шаман… но знай – это там ты знахарь, а здесь… все твои мысли у меня на ладони… Давно присматриваюсь: и вот прочитал я в них, наконец, то, что и ты понял… Ты понял, шаман, откуда они.
    Бузика поднял палец вверх.
    – Так?!
    – Однако… в сказка всё…
    – Молчи! Это так. Иоанн этих всех сдаст, но нам нужно их с Петровичем подставить! Шаман, я помогу, конечно… ребёнок у тебя единственный и долгожданный…
    – Водка хочу…
    Испарина оросила лоб шамана.
    – И я, пожалуй, с тобой, Хуйтункистан.
    – А где может сейчас быть вода огненная? Там же?
    – Нет! В шкурах и кожах?! Нет… В шкурах и кожах рождаются мои рожи! Водка сейчас… Где же?... А?! О! В колодце же! Во! Пей с ладони, шаман!
    Склонившись через ограждение сруба, они стали хлебать жменями.
    – Вот выпью, Ху… Хуйту… Тьфу! Давай я тебя буду Хуйтуном звать?!
    – А-да. Но надо Хуйтунк. Коротко так, однако!
    Бузика рассмеялся и подал подельнику жменю водки.
    – Замечательно! Так вот, Хуйтунк, выпью и тогда легко становится!... И даже мысли ничьи не читаю… Хорошо! Ну, всё! Хватит, лью воду твою! Пусть коснётся история наша их сном…
    Бубен, играючи, струёй вылил мёртвую воду в колодец, и над срубом поднялась клубами пелена к куполу-чуму в пространстве ложи, и опустилась на спящих, укрывая их единым мгновением Времени…
    
    
    
    
    
    XII
    
    
    
    …пелена поредела, и сквозь неё проступили очертания строений архитектуры города…
    Красная площадь продулась буранным ветром и колкой позёмкой…
    Исполнился церемониал смены почётного караула у Мавзолея…
    Зазвучал бой Курантов!...
    Пробуждённый Кремль в утренней прохладе потянулся не к звёздам, к застеклённому кресту – в окно кабинета Сталина…
    Табачный дым завис клубами за стеклом, рассеиваясь: две трубки потянулись к пепельнице – сбросился пепел…
    Свет утра осветил два силуэта генсека: оба Сталина дымили трубками, пристально вглядываясь в заоконную даль. Один из них медленно развернулся, и шагнул по кабинету вдоль стола для совещаний.
    – Странный, – проговорил Иосиф Виссарионович, проходя всю длину кабинета, – странный сон сегодня видел…
     Коба, оставшийся у окна, тоже отвернулся от Кремлёвского двора за окном, качая вверх-вниз головой, и присел во главу совещательного стола.
     – Ильич посетил, думаю…, – генсек посмотрел в бумаги перед собой и отодвинул их.
    Камерная привычка – тусовка в ограниченном пространстве прервалась.
     – Да. Очень напуган был. Увези, говорит, спрячь от немца, ко мне идут они, долг вернуть желают.
    Стул заскрипел под руководителем партии Советского Союза.
    – А ведь действительно, – Сталин застучал трубкой об дно пепельницы, – за большие деньги купили и его, и революцию. И ничего взамен… почти…
    Иосиф Виссарионович, остановившийся посреди кабинета, продолжил движение, оставляя за собой шлейф дыма.
    – Нет, на этом очень много тогда заработали некоторые лица в Германии…, – хозяин остановился у карты. – Да, спрячь, говорит, а то придётся, как Керенскому в женском платье сбегать. Враньё, конечно…
    – Что враньё? – вождь взял ручку и что-то вычеркнул в лежащих перед ним бумагах, – деньги от немца?...
    – Нет, – Сталин склонился к карте, – платье на Керенском. Ну, что ж?! Важный день! Седьмое ноября сорок первого… Он закалит дух и жажду к победе! Пора на парад…
    – Да-да, всё! Забью только трубку и выхожу.
    – Пожалуй, я сам пойду! – Хозяин отвернулся от карты и посмотрел за окно на кружащийся снег, поёжился. – Правильно, что эвакуировали его.
    – Очень верно! – Иосиф встал, обошёл стул, и облокотился на его спинку. – Не может быть два вождя.
    – Верно, но для духа нужен! – Коба приблизился, к оконной дали. – А сон вещий: изложил всё верно, но деньги им уже не нужны, им надо больше…
    Белые мухи буранной пелены заснежили горизонт…
    Горизонт и рама окна исчезли – забелились, но из этой метели появились Красная площадь, Мавзолей и парад!...
    Сквозь серое снежное утро мимо Мавзолея идут многочисленные отряды добровольцев, которых приветствуют руководители страны. За последним подразделением парадного марша, вдруг, выдвигается небольшая ватага пацанов, среди которых оказывается худощаво-длинная фигура в рясе с кадилом в руках! На груди у попа на цепи – огромный крест.
    – Лаврентий, – Сталин удивлённо выдохнул из себя белое облачко пара, – а это что за воин?
    Священник, поравнявшись с Мавзолеем, отделился от пацанов, и направился к входу, приподняв в руках крест.
    Берия зловеще блеснул отражением действительности в своих очках.
    – Благословляет, вероятно… Элемент проклятого прошлого, но все средства хороши, товарищ Сталин… как в Бородинском…
    – С кадилом? – Хозяин раздражительно потянул в себя морозный воздух. – Разберись! Мне не надо этих примеров истории…
    – Слушаюсь! – взял под козырёк Лаврентий.
    Берия проворно повернулся на каблуках, чтобы отдать приказ дальше.
    – Подожди. – Коба прервал его исполнительность. – Значит, мальчишек накорми, а этого элемента, потом к нам. Ну, что, товарищи, пройдёмте…
    Сталин направился к выходу с трибуны усыпальницы, все последовали за ним!
    Стилобаты по всему периметру лицевой части Мавзолея, с обеих сторон вели свои сходы в замавзолейный двор.
    Главнокомандующий твёрдо шагнул на первую ступень лестницы, уходящей вниз – на площадь за усыпальницей, и сбился с ноги!…
    Хозяин остановился!
    В пространстве между трибуной-гробницей и Кремлёвской стеной было по вечернему сумрачно: кругом горели костры, у которых грелись революционные матросы, солдаты и гражданский люд. В самом центре замавзолейного двора стоял тот самый поп с мольбой в губах, глазах и руках. У спецвхода в Мавзолей дежурили два матроса с винтовками, на штыках которых трепыхались в ветре бумажные листочки.
    – Что тут развели?! А?
    Сталин тихо выругался по-грузински.
    – Убей его! – бросил Коба через плечо, не отрывая взгляда от попа.
    – Кого? – угадывая взгляд хозяина, спросил Берия.
    Генсек резко повернулся ко всем, застывшим сзади, членам политбюро!
    – Попа…
    И тут же, оглушив всех, раздался выстрел! Коба вздрогнул: матрос опустил винтовку и вновь занял караульное место на посту перед входом в Мавзолей.
    Сталин повернулся к кострам: поп, сжав в руках крест, лежал лицом в небо, снег возле него наливался красно-бурым месивом.
    Вся группа во главе с Иосифом сошла со ступеней, направляясь к входу с торца усыпальницы.
    Матросы перекрестили винтовки.
    – Вы к Ленину? Ваш мандат?
    Хозяин опешил и остановился!
    – Ты что тут устроил?! – бросил он резко и грубо, прямо в лицо Берии. – Что всё это здесь?!
    Сталин кивнул назад, с разворотом и удивился – замавзолейский двор был пуст, и будто, прорвав пространство, ворвались надрывные гулы самолётов, и выстрелы зенитных установок.
    – Какой манда…
    Главнокомандующий, поворачиваясь к спецвходу, осёкся – матросов не было, перед ним, вытянувшись, стояли бледные охранники НКВД! Сталин посмотрел на Берию, Берия растерянно вознёс под шляпу руку.
    – Парад, по случаю октябрьской социа…
    Хозяин прервал.
    – Попа ко мне потом.
    Лаврентий в недоумении.
    – А расстрелять?...
    Коба чуть обозначил под усами улыбку.
    – Без суда и следствия не действуют в стране Советов…
    – Я не действовал, товарищ Сталин! Я выполнял приказ! Наверное, не успею…
    – А ты действуй, чтобы успеть…
    НКВД-шники открыли дверь перед Генсеком и членами политбюро – все прошли в усыпальницу…
    Внутри Мавзолея, в центре траурного зала мостился накрытый стол.
    Вход с Красной площади театрально и реально задрапирован чёрным квадратом!
    Тело Ленина отсутствовало в специализированном ложе, которое сиротливо возвышалось для взора предназначенного предполагаемому нескончаемому людскому потоку, на месте праздничного стола…
    Стеклянная крышка саркофага отсутствием своим не предлагала продукт музейно-торговый: пылилась отдельно...
    У красной подушки, в свете лучей рампы театра одного неживого актёра, застыл гранёный стакан с водкой, укрытый куском чёрного хлеба.
    В зал вошли члены политбюро, без Сталина и Берии.
    Неторопливо и молча, они расположились вокруг стола, зная и место, и шесток, и кусок для рюмки… стакану… бокалу… сосуду…
    Пройдя, они осмотрелись, пока люди в штатском наполнили им тару, чтобы коснуться тостов.
    Растирая руки, всенародный староста обошёл стол, сжав прищуром лучи праздника у глаз!
    – Морозно нынче…, – Калинин остановился у своего места, – а без вождя здесь, как бы, теплее стало…
    – Ну, да: ведь теперь можно не соблюдать температурный режим, – обнаружил логику Маленков.
    Будённый, как злой таракан, блеснул взором и расправил ладонью усы.
    – Да всё также – на ветре замёрз, но кровь я тебе расшевелю! Это кто здесь без вождя?! – он повернулся к другу и дружески обнял его. – Клим, оказывается, что здесь вождя нет?!... Да на защиту Родины, на защиту великих завоеваний: с площади и на линию фронта ушли полки! И их посылает – вождь!
    Калинин сбросил лучезарный праздник от глаз!
    – Я сказал о том, что топить больше стали…
    Вошёл Сталин, диалог за столом оборвался.
    Хозяин остановился у саркофага, придавив тяжёлым взглядом гранённый и хлебный церемониальный сосуд, и произнёс двусмысленно.
    – Без вождя топить перестанут… или… начнут топить…
    Трубка беспардонно истопила табак, выпуская клубы дыма: Коба заполнил тусовкой пространство между пустым саркофагом и столом…
    – Поздравляем друг друга с двадцать четвёртой годовщиной революции. – Он остановился и трубка, над его головой, проткнула пространство, прочертив восклицательный знак! Затем, вяло потащил свои ноги во главу стола! – Мы продолжили традицию, и это ещё больше поднимет боевой дух. Положение очень тяжёлое, но наш долг не пустить врага ни в Ленинград, ни в Москву! Бой за Москву – это бой за Родину!... Это я для отсутствующих…
    Сталин посмотрел на входящего Берию.
    – В Бородинской истории пусть повторится только одно – Победа!...
    Главнокомандующий взял бокал, и вместе с ним это сделали все.
    – За Победу! – вскинул он знамённо тост, выйдя из-за стола, направляясь вокруг банкетной беседы, чокаясь ритуально с каждым, заглядывая при этом, в их глаза!
    Берия тут же подхватил хванчкаро-водочное знамя!
    – Да, мы сплотились благодаря нашему вождю, товарищу Станину! За Родину, за Сталина, за Победу!...
    – Лаврентий…, – оборвал его Иосиф и поставил бокал. – Ты что, Победу кадилом хотел благословлять?! Ведь кропить тогда надо, кропить…
    Сталин обвёл всех тяжёлым взглядом и, повернувшись к саркофагу, задумался.
    Молотов тихо кашлянул, и начал утаптывать паузу дипломатическим словом…
    – Товарищ Сталин, Ильич чаще всего был, то в разливе, то в Швейцарии… привычно… в общем-то, его отшельничество… главное, что вождь с нами…
    Иосиф улыбнулся, поглядывая на пустующее ложе.
    – Вообще, великий конспиратор! – Иосиф Виссарионович вернул свой взгляд к сервированному столу. – То там, то в Шушенском на коньках, то в Горках… любил он там по болезни быть, то здесь… Вождь с нами… А что, там красиво, в Горках-то…
    Сталин взял бокал.
    – Я хочу выпить за стойкость солдата и хочу, Лаврентий, выпить за тех, кто выигрывает умом – за командиров! Лаврентий! За командиров, чтоб были они не там… у тебя, а здесь… в первой линии атаки… Вождь с нами…
    Все пьют.
    Осушив тостовое содержимое, все присаживаются после того, как устроился на стуле Хозяин.
    – Жуков считает, что Москву не отдадим… Молодец! Ставка думает так же!... – Иосиф Виссарионович поморщился, и коротким жестом кисти руки махнул от себя: Ворошилов в одно мгновение убирал стакан из саркофага. – А ну, кто более истории матери ценен… кто к нам с кадилом придёт… тот им отпет и бу…
    Сталин потянул верхнюю пуговицу на кителе – расстегнул, разбрасывая с облегчением ворот…
    – И бу-у! – духовым оркестром надул щёки и губы Калинин! И все в разнобой стали подхватывать, заметив дирижирование вилки хозяина, и создавать хоровую капеллу. – Бу-у! Бу-бу-у! И бу-у! Бу-бу, бу-бу, бу-бу, бу-бу-у!... И-и-и бу-у! Бу-бу-у, бу-бу-у! Бу-у! И-и-и бу-у…
    Колыбельное начало в траурном марше, и босые, божественно-тёплые пятки кристально чистой водки, промаршировавшей по всем жилкам запевалы-старосты, подарили ему светлую дрёму.
    Коба отложил вилку.
    – А где этот поп?…
    – Работают с ним, товарищ Сталин, – поверх очков выглянул Берия.
    – А хотел он чего?
    – Отпеть, – виновато пожал плечами Лаврентий.
    – Что?! – ухмыльнулся генсек, – Кого?!
    Берия кивнул на пустой саркофаг.
    – Давай его, – щёки Хозяина искривились желваками, – сюда.
    Застолье членов политбюро переглянулось!
    – Товарищ Сталин, – мгновенно обеспокоился Ворошилов, – сюда же нельзя, увидит, что эвакуировали тело Ленина и…
    Главнокомандующий резко его прервал.
    – Хорошая идея – отпеть! Кого отпоём?! Кто же похож?
    Тишина потянулась тяжёлой паузой.
    Желудочный сок затих в животах под пиджаками!...
    Все, кроме вождя, медленно встали: Калинин затерялся среди этого преданного построения: не смел спать стоя.
    – Кто?... Ты, Берия?!
    Носовой платок хозяина Лубянки припал к лысине!
    – Иосиф Виссарионович, лечь туда – не проблема. Я готов на всё для качества допросов, но он же уже меня… глядел… Кадило этот…
    – А – ну-да! Тогда кого?
    Вдруг, сквозь дивные усы, запел, чуть слышно, Буденный.
    – Иосиф, на всенародную любовь вознесть бы надо всенародного, а он наш староста! И бородка, и взгляд, и… пиджак, и галстук с башмаками… почти копия!
    Все желанно посмотрели на Калинина: он сидел и дремал.
    – А волосы и цвет глаз? – поинтересовался главный грузинский акцент.
    Под усами у Будённого оскалились зубы.
    – Так глаза-то у жмура того!... А волосы?! Считай, что нет уже их.
    Сталин рассмеялся!
    – Вострой саблей машешь: побрить – убрать, отпеть и закопать…
    Смех аккуратно поддержала вся компания – Калинин растряс дремоту.
    – Вождя с хвостом видел! Ха…
    Смех дисциплинированно оборвался! Головы тут же развернули свои лица к хозяину Ставки и, сглотнув неожиданный кашель, тут же швырнули гневные морды к народному старосте! Люди в штатском, прочитав команду в глазах Берии, подошли к стулу сновидца.
    – А с ним, с вождём фрицев, – сонно продолжил Председатель Верховного Совета, – Риббентроп! Ножкой топ! Тоже с хвостом, да ещё и с рожком! Ха! С рогами! Бегает вокруг нашей «Т- тридцать четвёртки» и бьётся об броню, бьётся!.. И бу-у! И бу-бу-бу!... И бу-ух!... Буди-буди, пук!...
    Сталин захлопал, и поднялся, тряся указательным пальцем!
    – О врагах надо думать… А вообще, я понял твои американские мотивы… Второй фронт будить надо… Да…
    И тут, вдруг, восстал над трапезой Хрущёв.
    – А разрешите я, – Никита указал носом на ленинское ложе.
    – Ты, Никита?!... – удивился Сталин.
    – Угу!
    Хрущёв с синими дрожащими губами пошёл к саркофагу.
    – А что? – бурчал убеждая себя Никита Сергеевич. – Брить меня не надо, на телегу… я забирался легко!
    Никита Сергеевич занёс колено над саркофагом, закряхтел.
    – Не страшно? – Коба прижёг дырчатый край трубки. – Может, выпил бы…
    Хрущёв быстро и обрадовано опустил ногу и повернулся к Сталину.
    – Страшно?! А чёрт его… но для процесса и достижения… стакан другой водки… бы… Угу!
    Хозяин, обвалив себя вязкими клубами дыма, сел.
    – Ну, хватит, Никита, вижу, что не только плясать можешь. Духу хватает… Жаль время и место не для плясок и песен… Шальная у тебя присядка! А ведь так и влезешь в телегу Времени, окаянный… Молодец!
    Вдруг, открылась дверь и, с винтовкой в драной шинели, и в серой папахе, заглянул в зал революционный солдат с чайником.
    – Товарищи, не подскажите, где тут кипяточка раздобыть можно? Кишки побаловать…
    Сталин осмотрел всех членов политбюро, Берию отдельно и пристально, солдата и пустующее ложе.
    – Чайник это, Коба, – подавился Лаврентий.
    – Пошли, – решительно возглавил поход Главнокомандующий!
    Иосиф вышел из Мавзолея, все следовали за ним: коридор со многими поворотами вытягивал перед ними часовых и гулко рассыпал в длине всего пространства шаги. Нужная дверь чуть раньше оказалась на месте – поспешила угодливо! Перед дверью Сталин остановился и повернулся.
    – А где солдат?
    – Какой солдат? – искренне опешил Лаврентий. – Чайник?...
    Вновь случилась пауза: кремлёвские вопросительные взгляды заёрзали меж стен коридора!
    – Я хотел сказать, – уточнил Иосиф Виссарионович, – где этот воин в рясе?
    – Наверное, – продолжил не понимать Берия, – молится: ничего другого ему и не осталось. Чайник в юбке – заварка крепче!
    – Ко мне его! – Коба побледнел. – Так. А вас ждут дела. Всё внимание
    фронту, товарищи!...
    Дым из трубки плотными клубами повис на ресницах туманом едким и проник в сознание…
    
    
    
    
    
    XIII
    
    
    
    …Хуйтункистан протянул руки к Огню и через улыбку окунул туда напевный слог своей сказки.
    Спящие курсисты что-то забормотали во сне, и сладко меняли позы на шкурах-мехах.
    Огонь в очаге прислушался к голосу шамана, и затих в конфорке – на самом слабом. Затем, подчинившись движению его рук, очаг раскурил из пламени дым. Пелена расползлась во все стороны и повисла на ресницах…
    Хуйтункистан протёр глаза… – …
    : сквозь туманную дымку очага – площадь!
    : сквозь дымку у очага на шкурах сон курсистов – но без стен по кругу, на снежных покровах!
    : из дымки очага ветер преподнёс дыханием замавзолейный двор – пылающие костры… искры… и газетные обрывки «искры»…
    Шаман растолкал рядом лежащего Аввакума!
    – Вставай! Будиться всех надо, однако! Уходить надо! Пока сказка такая, домой совсем идти…
    Кум обвёл распахнутыми спящими глазами окрест!...
    Кругом ютились матросы, солдаты, гражданский люд у кострищ и винтовочных пирамидок.
    Снег хрустел солёными огурцами российскими!...
    Дышалось свежо и пьяно!...
    Дышалось и жилось!...
    Жилось…
    …и лишь труп священника лежал ничком, как и прежде – в веках его – глаза открыты! Рядом стоял матрос и растягивал гармонь, извлекая из мехов остервеневшую плясовую. Пьяный мужик в красной рубахе выплясывал с глазами закрытыми в блаженстве поэта перед бабой, у которой на руках грудной ребёнок смиренно понимал всё, и не мерил ничего аршинами общими… Женщина вкусно ругалась…
    – Начинается Земля, как известно – у Кремля, – пробормотал, охваченный видами Кум.
    Он потряс головой…
    Хуйтункистан потянул его за руку – помог встать.
    – Вам бежать надо! Скорее…
    Кум увидел сруб колодца.
    – Подожди, не буди никого! Надо тихо… чтоб не заметно…
    Он встал, качаясь, и шагнул к колодцу.
    Падая, Аввакум перегнулся через сруб и ввалился взглядом в нутро колодезной глубины! –
    : площадь Красная покачивалась на парах поверхности воды;
    : караул исполнял сменно церемониал;
    : голуби клевали мир сей, – и мирно какали, взлетая ритуально для этого к Минину и Пожарскому, под бой Курантов…
    – Умыться надо!
    Кум зачерпнул жменю водицы и плеснул в лицо!
    – Нельзя! – улыбка шамана с укоризной покачалась вместе с головой. – Дохлая вода, однако!
    – Освежиться… осмотреться…
    Аввакум оттолкнулся от поступи караульного шага! Он метнулся к двери заднего входа в Мавзолей!
    – Всё! Уходим!
    Хуйтункистан покатился за ним.
    – А они как же?! Одни, однако… твоя ребёнок живёт под сердцем этой…
    Шаман указал на Августу.
    Кум остановился, схватил Хуйтункистана за шиворот и кривой улыбкой, крадучись, осмотрел площадь.
    – Молчи! – сдавленно оборвал он сказочника, и втолкал в двери здания…
    В тёмной комнате у стола, Кум быстро налил в два бокала водки, и поднял свой, приглашая к питию шамана.
    – Молчи!
    Он огромными глотками истребил содержимое стеклотары, и его глянцево-хрупкое отражение на графине изобразило ему же, что он не закусывает, а безвкусно жрёт! Жуёт, не пережёвывая, шумно дыша при этом носом и, закрыв глаза, идёт к саркофагу.
    – Молчи!... китаец…
    Аввакум ложится, подкладывая ладони под щёки…
    – Молчи…
    
    
    
    
    
    Дым ладонью отталкивается от лица, гася горящую спичку…
    Сталин сидит за столом в кабинете, входит Берия.
    – Иосиф, я доставил его. Он странный какой-то! Даже пальцем не тронули, а плачет и стонет?! И это, как две капли воды, похож на… деда…
    – Кого?
    – На Ильича…, – Берия приложил руку под пуговицу кителя на груди.
    Коба гневно вскочил!
    – Что?! Знаю я, как ты пальцем не трогаешь! Что?! Что ты устроил?! Что за маскарад в такой торжественный день! Попы, матросы, солдаты! Один кино снимает, как лезут по воротам, чтобы Зимний взять, который никто и не брал никогда, Другой за Мавзолеем костры разжигает! Что за сцены устраиваешь?! Я просил тебя найти для документального кино двойников Ленина. И только, да.
    – Я нашёл, товарищ Сталин.
    Хозяин задумчиво откушал горький дым табака.
    – Так ты предлагаешь с массовками снять?
    Вкрадчиво блеснули витринные стёкла очков Лаврентия.
    – А как нужно?
    – Обсуди с… Эйзенштейном, хотя он же уже…
    – Я ни причём!...
    – Ну, да. С его коллегами. Но только обсуди, новатор Лубянки. А где мавзолеисты-ленинцы?
    – Здесь. Показать?
    – Потом. Давай попа.
    Берия открыл дверь, – служитель церкви робко вошёл.
    Сталин встал и, не отрывая острого взгляда от человека в рясе, пошёл медленно на него.
    – Ну, что?! Опиумом для народа хотел наркомовские сто граммов заменить?! Где кадило?
    – У экспертов. – Поспешил ответить хозяин Лубянки. – Возможно, там была взрывчатка.
    Главнокомандующий отсидел ровно столько – там – в пенитенциаре, где понятие определяет суть – иронию: он тут же запустил маятник дымящей трубки, прошёл мимо попа со своим игровым кадилом и протравил вопросом его спину.
    – На кого работаешь? На немца? Сигналишь кадилом им?! Он сигналит им! Враг!
    – Нет, я с народом. – Затряс головой рясоносец. – С землёй родной!
    – Это ты хорошо подметил: скоро роднее и ближе у тебя ничего не будет. – Берия, улыбнулся, и посмотрел на Сталина. – Лицом ты у меня Родину почувствуешь: мордой вспашешь! Жрать до пуза…
    Хозяин коротким жестом дымящейся трубки остудил Лаврентия.
    – Куда направлялся? – Коба шагнул к профилю попа, рассматривая действительно красоту ленинской схожести, ту – что видел в гробу…
    Служитель библейской мифологии от Матвея, или от кого-то другого, тут же чуть развернулся к Главе атеистов.
    – К Ленину, чтобы отпеть его и просить придать земле. Снять грех с России! Глядишь, и разобьём тогда ворога. Без этого погибель будет.
    Сталин сгрёб свой взгляд с попа на пол и, пройдя вдоль стола, остановился.
    – Лаврентий, я приглашу. И верните ему кадило, а то он не полноценный какой-то… без улик…
    Берия вытянулся, закивал головой и вышел из кабинета.
    Иосиф Виссарионович жестом пригласил собеседника к стулу, – задержанный сел.
    Кабинет ловко сдвинул свой интерьер и интеллект под желания Хозяина, расставляя точки оппонентов: хозяин прошёл во главу стола и расселся в кремлёвской высоте вместе с трубкой.
    – Кто послал тебя?
    – Вера. Иосиф Виссарионович, от грехов в такой час освободиться нужно. Много их. Отпеть бы, для победы.
    Рука Джугашвили вывела чернилами на листке бумаги слова: «За Родину!», «За Сталина!», «За…
    – Скажи мне… В твоей вере – устоим?! Устоим ли, ведь вся Европа уже… Устоим?! Чьи грехи вспоминаешь? У фашиста их вон сколько! И сколько ещё будет?
    – Уже проклят Гитлер, – пламенно отозвался поп, – Всем человечеством и это поможет нам. А если мы грех свой снимем, то…
    Сталин оборвал его!
    – Ты послан, чтобы революционные завоевания по ветру пустить. Кем?
    Служитель церкви, тряся головой, встал.
    – Грех такое говорить. Доколи, с семнадцатого будет?! Такое доколи?!... Снять надо, чтоб Москву отстоять, как Родину! Снять грех…
    – А в Бородинском?
    – Там не наш грех!
    Хозяин вскакивает! – ! Стул падает…
    – А сейчас наш?! Ты всё знаешь? А сказали тебе, что ты похож на того, кого отпеть хочешь?
    Близнец Ульянова в рясе утвердительно кивнул.
    – Ведомо. Поэтому и стал священником после революционных деяний гражданской.
    – Ты не Соловковец?
    – Он самый… – поп поперхнулся, но, выдохнув, вновь набрал голос. – Я ведь, как увидал крушения куполов церковных, так и подался в монастырь. Думал, бог создал схожих, меня и… и, значит, за деяния ответственность равная.
    Сталин ухмыльнулся и прошёл к письменному столу.
    – Равная…, будто равные с ним?! Ты же не атеист.
    – Был всяким, – поп приложился обеими руками к кресту над желудком, – но когда всё стало по-ленински, и потекла кровь невинных, я принял веру, дабы его грехи через его обличие замаливать. Мало этого видно, вот и подумал: может быть богу надобно его схоронить, чтоб по-русски, по-божески…
    – Атеисту это зачем?
    – Все под богом ходим.
    – Ладно, – Коба сел за письменный стол и включил настольную лампу, – рассказываешь. А под рясой, наверняка, погоны с приветствием «хайль!»?!... Ловко с кадилом придумал!... Или придумали? Опять немец выбрал его обличие?! Провокаторы!
    – Я только богу служу…
    Сталин отмахнулся от его слов рукой и нажал кнопку под столешницей. Вошёл Берия с офицером охраны – Сталин отвернулся к окну…
    – Увести! – приказал Берия, понимая настроение кабинета.
    Офицер вывел попа из кабинета: служитель церкви устремляется быстрее покинуть любые кремлёвские апартаменты, и он возникает в приёмной размашисто и энергично, где вдоль стены на стульях сидят три мужчины похожие на Ленина и на него…
    Поп и двойники с удивлением посмотрели друг на друга.
    – Руки за спину, – конвоир привычно прикрикнул в спину впереди идущему, – Вперёд…
    Закипающий самовар на столе в приёмной извлёк из себя паровозный пар – клубясь и распадаясь, он потянулся – к окну – к небу: в облачко паролётного тучеобразования…
    
    
    
    
    
    XIV
    
    
    
    В распахнутых зрачках Бузики и мчалось, и тянулось Небо – отражение Дна колодца: в ледяной пасти глазниц этих резвилась трещина… извивалась, вязалась узлами диковинными пуповиной – и Плоти, и Времени… Пульса неясного…
    Сорокаградусный блеск в глазах на коже Бубна, был усталым – всё тянулось ко сну!...
    – Хуйтунк, видал?! История! Видал, как рождался наш краткий курс?! Это новая страница!... А девочки хороши! У?! Ха!... Потом, присмотри пока, а я спать! Баеньки… Досмотрим исторический фрагмент!
    Бузика схватил в ледяном дне колодца бьющийся пульс пуповины – потянул вверх с усердием бурлака и вонзил её острый конец в низ расслабленной требухи барабанной кожи!
    – Ап-ти, синяп-ти, рыжики синяпти! – через вялую улыбки вываливал, делая присядку по брёвнам сруба, Бубен в абрисе человека. – Три-п-ти, п-ти, п-ти! Ап-ти, синяпти!...
     Эластичная скорлупа прозрачного тела Бузики, как по канату, скатилось в воду по пуповине! На фонтанных брызгах тут же вынесло на поверхность неопределённой формы эмбрион! Всё забурлило, выдыхая туманный завес над срубом, который облапил обвисшее пузо Бубна, как жар под шашлыком, и оно, растягиваясь, опустилось, поглощая матово-бежевое тело Бузики, в тайну колодца…
    Кожа жадно втянула оборвавшееся пузо в колодец, потянула – вверх – в середину своего круга, и натянулась сухим тоном в диапазоне глубинного нутра: тайны какой-то языческой, истины былинного голоса времени…
    Бубен напрягся и тут же распрягся – выплеснулась наружу спящая мимика рожи Бузики…
    Хуйтункистан заглянул в чрево колодца и, сквозь ледяной экран водной глади, увидел себя посреди площади: вокруг ютились матросы, солдаты, гражданский люд у кострищ и винтовочных пирамидок.
    Снег хрустел солёными огурцами российскими!...
    Дышалось свежо и пьяно!...
    Пьянило от счастья, а за ним…
    За ним…
    …труп священника лежал ничком, как и прежде – в веках его – глаза открыты! Рядом стоял матрос и растягивал гармонь, извлекая из мехов остервеневшую плясовую. Пьяный мужик в красной рубахе выплясывал с глазами закрытыми в блаженстве поэта перед бабой, у которой на руках грудной ребёнок смиренно понимал всё, и не мерил ничего аршинами общими… Женщина вкусно ругалась…
    Шаман, переступая спящих курсистов на шкурах, прокатился к двери в зал Мавзолея и вбежал к праздничному столу саркофага.
    Было темно – горел слабый фитиль свечи над столом.
    Хуйтункистан, своей постоянной улыбкой, не смог осветить тёмное пространство, нашарил на столе спички и зажёг ещё две свечи над столом – свет триумфально начал шествовать до самых, до окраин – до стен, как власть социализма!
    Свет явил взору посетителей зала! – ! Шаман прижался к стене…
    Лошадь отвернулась, она вильнула хвостом и закивала, фыркая, мордой. От её бело-чистого тела из упряжи протянулись к саркофагу оглобли, в котором спал младенец.
    Тут баба вышла из-за лошади и медленно шагнула к ребёнку, но остановилась, прижалась ладонями и щекой к округлому животу домашнего животного.
    – Тепло… родная, – она погладила короткую шёрстку, затем поправила на голове платок. – Ты не бойся… поешь лучше..
    Женщина коротко взглянула в тёмный угол шамана…
    Вдруг, с улицы донеслись выстрелы, – Хуйтункистан присел, и тут же в комнату ввалились солдаты, матросы и гражданский люд…
    Ввалились и молча начали жрать!
    Баба склонилась над ребёнком, разминая полные упругие груди.
    – Накормить, или пусть поспит ещё? Спи, ягодка.
    Она тихо замурлыкала колыбельную грусть и отошла к столу.
    – Эвакуироваться будем. Вот ещё раз съедим титьку и…
    – Вкусное слово, – солдат заглянул через плечо, обжигая своим дыханием её ухо. – А я уж, который год – кипяток хлебаю. Ладно, что тёплый, как твой бок.
    – Ты не придвигайся, не придвигайся у меня мужик есть.
    Матрос через стол протянул ей бокал.
    – А-а! Это твой, там напился и застрелился?
    – Как?!
    Гражданский тип вывернул ей на вилке шашлычный кусок мяса, с которого валился обжаренный лук.
    – Насмерть. Кричал, что за что боролись, на то и… мол, осквернился завоеваниями революционными, да и баба родная хамит.
    Баба задохнулась в полных грудях своих, – она растерянно смотрела то на бокал, то на вилку с мясом, отталкивая плечом небритую морду солдата.
    – Да, это я сказала: давай поиздевайся ещё! А он присел, и танцевать начал, и язык показал, сволочь! За что?! Трахал, трахал, трахал, трахал! Давайте помянем, у меня борщ есть!
    В тишине тут же повисли над столом бокалы, рюмки, стаканы!
    Повисели, – и приняли в своё нутро шумные выдохо-вздохи, влились в застолье, и растеклись по жилкам – разбежались!
    – Я кипяточком брюшину согрею…, – обдул пустой стакан солдат и плеснул в него из своего чайника, – только для согрева и поддержать без греш…
    – Не в попы ли бережёшься, – руками забрасывал в пасть Гражданский тип квашеную капусту, – грехом не опоясываешься?!... А, служивый?
    Солдат, не отрываясь, выпил всю воду и растёр её по лицу рукавом.
    – Шаткая дорога безбожная… куды заведёт…
    – Нет, брат, – Матрос от жаркой водки расстегнул бушлат, – эта дорога светлая. К коммунизму! И не будет там попов.
    Покоритель морей и океанов поднял бокал, но баба выхватила его из матросских пальцев.
    – А я его с собой заберу! Мужика, говорю, с собой заберу и схороню там. Эвакуируемся куда подальше. Россия большая, поди, на всю силов у ирода бардак устраивать не хватит под красным флагом.
    Гражданский тип с опаской осмотрелся и тихо поинтересовался.
    – Эт, ты про кого?... И фашисты с красным, да и у… наших – здесь и там… э-э, вообще: и национал-социализмы, тоже метят в коммунизмы!
    Баба одним глотком съела напиток и, затаив дыхание, пошла к лошади. У домашнего животного замерла, подняв безбожную мольбу зачем-то вверх, и резко припала лицом к тёплому боку, вдыхая жадно Родину тройки россейской!...
    Затем, взяв её под уздцы, потянула к выходу.
    – Подальше надо от ваших мунизмов, от всяких революционанизмов! Пошла, милая!
    Лошадь, подчиняясь желанию женщины, ногою своею, но подковой людской, натянула упряжь! – !Оглобли заскрипели шатко и!... оторвались от саркофага!...
    И теперь с облегчением, потащилась, размахивая хвостом к выходу…
    – А ребёночек?! Братва, давай поможем! – солдат обратился к застолью по-братски! – Бери мальца, найдём телегу, уложим мужа её, и пусть едут.
    Подхватив ребёнка с красной подушки соркофага, мужики поспешили на выход.
    Стало тихо.
    Хуйтункистан встал, подошёл к саркофагу и ещё раз осмотрелся: Аввакума нигде не было.
    С его растерянной улыбки капнула, растерянно, слюна… Он утёрся рукавами…
    Шагнул машинально к столу и машинально выпил водки…
    Что-то тихое шаманское раскрасило его губы, а в глазах отразился маленький фитиль свечи настольной…
    Вдруг, резко зажглись электрические лампы!
    Хуйтункистан зажмурился, пятясь к главному входу и вывалился в эту дверь!... на крыльцо…
    Шаман услышал ритм чеканных шагов, быстро полез назад – внутрь, прикрываясь дверью, и наблюдая в щель: кругом зима родная, караул у Мавзолея по Красной площади шагает… вой сирены…
    Шаман сдавил в дверных тисках вид площади – испуг пропал.
    Неожиданно за его спиной раздались шаги…
    Шаги служения – по-хозяйски, – без шинелей, вошли, растирая уши и согревая дыханием пальцы: офицеры охраны обступили стол.
    – Давайте, товарищи, за тех, кто сейчас на переднем крае, за то, чтобы отстояли! – полковник патриотично и значительно скривил губы. – И чтоб не досталась им плохая доля! И чтоб не отдали Москвы! Как в мировой литературе! За победу!
    Все подхватили, выпивая и закусывая.
    Майор на правах подчинённого – разливает.
     – Так, чтоб между первой и второй пуля не пролетела!... фашистская… За годовщину революции!
    Офицеры только взгляды оглянули на пустой саркофаг и, чокаясь индивидуально, празднично проглотили водку.
    – Сейчас попа от хозяина сопровождал, – хрустел солёным огурцом подполковник, – так он просто умолял меня привести его сюда. Ненормальный какой-то!
    – Слыхал, что Ленин в Тюмени портиться начал, – защищал Родину полной тарой майор, истребляя пули: чтоб не успели пролетать, от первой и до…, – пятнами пошёл, чернота проступает. Давайте, за тело и дело его!
    Офицеры переглянулись, майор не заметил и выпил – один.
    – Вот революция! Всё перевернула! – продолжал однозвёздный пагон, плотно закусывая. – А деньги ведь немцы дали ему…
    Майор куриной ногой указал на саркофаг.
    Полковник тут же ладонью выбил куриную кость – указка полетела в Хуйтункистана.
    – Майор, не забывайся!
    – Афанасий Михайлович, как будто вы не знаете?! – вытер губы и руки майор, метко швырнув бумажный комок в какое-то блюдо. – До первой мировой немцы мирно жили-были, по всей Европе пиво пили, а потом о-опа-а! – война!... И теперь война! Как купили Брест, так и отдали… Ха-ха…
    – Ты пьян?! – подполковник упёрся костяшками пальцев в столешницу. – Ты знаешь, что после этого…
    – Знаю, – бесцеремонно перебил майор, – сдают оружие и руки за спину. Так?! Вот оружие.
    Майор быстро и ловко достал пистолет, подскочил к саркофагу, и всадил несколько пуль в место расположения головы мумии в подушку!...
    И тут же, вдруг, майор уронил огнестрел, хватаясь ладонью за грудь, а меж пальцев появилась струйка крови. Он упал!
    Полковник убрал пистолет в кобуру.
    – Афанасий Михайлович, это вы зря… – подполковник с надеждой приложил пальцы к сонной артерии майора… – Вы же врага народа… Не профессионально. Зачем вы его спасли?
    Впервые, после нескольких тостов, они присаживаются к столу.
    – Григорий Кузьмич, нервы... – оправдывается полковник перед подполковником… – Я на фронт хочу. Помогите,… полковник…
    Вновь гаснет свет.
    – Ай, чёрт! – ругается подполковник. – Опять бомбят! Где-то здесь свечи…
    Хуйтункистан, поймав момент, пулей умчался сквозь тьму из двери в двери!
    – Он что, сбежал?! – чиркаясь со вспыхом, мудрит свет стол: ломаются спички в руках офицеров.
    Свет возвращают лампы Ильичовской электрификации!
    – Нет, лежит, вражина!...
    Шаман отходит от узкой дверной щели и выходит, как оказалось, не на площадь, а к очагу и колодцу.
    Аввакум, как все остальные, на месте – спят все…
    Он слышит ритм – смотрит на Бубен: Бузика спит.
    Порокатился к колодцу, и увидел там ритм шагов из-под сапог караула почётного…
    Снег и позёмкой, и ветром буранным – вьюжит, беснуется, и прячет Кремль – сердце Москвы, как и окраины то же – защищает столицу от фрица: туманит стихией весь мир белой мглой…
    
    
    
    
    
     …дым разрезала рука с трубкой и она, ещё с тлеющей сердцевиной, легла на карту СССР.
    Пальцы Главнокомандующего барабанили по карте в области военно-грузинской дороги, в такт шагу торжественного караула длиною в двести десять шагов, или конвоя бесконечной российской дали…
    – Надо площадь осмотреть… наверно выпало что-нибудь из кадилы.
    – Уже сделали. – Заявил Берия, через очки. – Обшарили всё – ничего, но… если потребуется, мы найдём… то, что необходимо нашей партии и… вождю.
    – Ну, хватит! Шутник.
    – Иосиф, дело странное, и раскрыть его в такое время, просто необходимо! Какие шутки?!
    Сталин отмахнулся, встал и начал делать проход по кабинету.
    – Хорошо. Подумаем, как лучше. Что фронт?
    Лаврентий пошёл рядом с Кобой.
    – По прежнему. Сдерживаем с огромными потерями, но и у противника потери огромные. Героизм проявляют наши! Просто чудо!
    – Смотри, чтобы сквозь фанфары вредители и враги не пролезли. Следи за фронтом внимательно с тылу. Ну, где твои актёры для документального? Вводи, артистов.
    Хозяин похлопал по мундиру Берию. Лаврентий с готовностью шагнул к двери, но, вдруг, остановился.
    – Иосиф Виссарионович, беда! Из Тюмени звонили. Ленин портится! Пятна, чернота… Была проблема с раствором у специалистов. Но теперь молодой учёный создал совершенно новый раствор, более эффективный. Он преданный, он грузин… имя Мамука.
    Генсек взял со стола трубку, выбил шлак в пепельницу.
    – Купать надо тело… чтоб выиграло дело. Ты прежних специалистов… эвакуируй… пожалуйста, – Сталин уплотнил табак в трубке, – куда-нибудь поближе к земле… там. Потеряй… Потерять всех надо. И давай актёров сюда. Кстати, – вспыхнул огонь на кончике спички, – они тоже должны быть, потом, эвакуированы…, – Коба затянулся, раскуривая трубку, – пожалуйста… Давай их!
    Дым плотными охапками окутал пространство, утопив в себе даже свет окна Кремля древнего…
    
    
    
    
    
    XX
    
    
    
    Лунный свет проступил сквозь пелену белой мглы и осветил ложу, где у очага на шкурах спали Аввакум, Августа, Агапит, Ариадна и Амфилохий…
    Хуйтункистан развернулся от колодца и, вывернув вперёд ладони, двинулся к очагу.
    – Огонь Силы!... сожги сон, обогрей и разум отдай им… Плохая история воды мёртвой… Самотл Лара – большая память! Память карашо это, но беды много… Как в сказке, скажи, в сказке тоже отец мой спать не разрешал…
    Его ладони коснулись языков пламени.
    – Огонь Силы… голосом твоим говорю…
    Он зачерпнул жменю огня и жара, и умыл лицо, отбросив остатки в пространство ложи.
    – Говори, Огонь Силы, – я повторю… слушай…
    Хуйтункистан прикрыл веки и только одни губы перевоплотились в повтор! А кругом, под купол-чум, неслась песнь-сказка!...
    – …однажды Хуйтункистан очень захотел спать. И он таки лёг спать. В это время пришли к ним войной! Тут – спит – он, а те таки всё бросают аркан на верхушку чума, чтобы чум зацепить и завалить. Сколько ни бросают, чум становится всё выше и стал такой высоты, что расстояние до Неба стало в длину шеи утки!... Однако, проснитесь… через верхнее отверстие чума уйдите! Всё-таки Небо рядом пока! Силы твои, Огонь, потрать, отдать им разум!...
    Шкуры под спящими толкнули спящих: ребята начали открывать глаза и потягиваться, пробуждаясь, они с удивлением возвращались в мир сей.
    – Расстояние до Неба – в длину шеи утки!... проснитесь… – шаман медленно вставал над огнём, и тянул руки к верху, – через верхнее отверстие чума идите! Всё-таки Небо рядом уже…
    Аввакум вскочит первым, и коснулся плеча Хуйтункистана.
    – Эй! Лунатик…
    Шамана обступили все проснувшиеся и задрали головы вверх, а взгляд – в камень.
    Сказочник очнулся – осмотрелся, не роняя улыбки.
    Некоторое время они смотрели друг на друга.
    – Это… а ты знаешь…, – Адна проникновенно приобняла хозяина земли данных угодий, – ну, как отсюда… как бы, наверх – на воздух… Знаешь что это?...
    – А-да, – Хуйтункистан закивал, – сказка тама…
    – Так скажи, – Фил поднял его, как мальца, – где вых…
    Бубен, вдруг, резко выдохнул!
    – Хо-о-о!... Д…ды-ынс-с!...
    Мимика Бузики зевнула, не открывая глаз! – ! Шаман и его окружение со страхом и удивлением оглянулись и присели, а Хуйтункистан растолкал всех и покатился к срубу.
    Вдруг, раздались выстрелы!
    Шаман под срубом упал!
    Из колодца, вместе с взрывом, поднялся дым с гарью…
    Бубен поморщился, чихнул, но не проснулся.
    Хуйтункистан осторожно приподнялся и, заглянув в колодец, позвал всех взмахом руки. Курсисты в одно мгновение окружили сруб…
    Сквозь дым, как на экране, раскрылась картина далёкая…
    : лошадь с телегой на пустыре;
    : ночь, луна морозная;
    : труп мужика в телеге и баба с живым ребёнком…
    По пустырю брели люди от мостка, за которым был город. Лучи прожекторов ползали по горизонту и вспышки канонады тянулись к звёздам…
    Баба соскочила с телеги, прижимая к себе и согревая одеждой дитя.
    – Стойте! Стойте! Граждане соотечественники! Стойте! Я к людям добровольцам пойду! Буяна возьмите. Я здесь с ребёнком, в Москве, останусь! Похороните, прошу сердечно… Здесь, чтоб знала я… где мужик мой лежит…
    Кто-то из бредущих подскочил, взял под уздцы упряжь, другие влезли в телегу, сдвинув тело трупово к краю.
    – Герой?
    – Кто?! – баба устыдилась.
    – Твой.
    – Да какой там… погиб и всё!
    – Ну, мы его у той берёзки. У неё и ищи потом.
    – Хорошо! А вообще, герой он! Да!
    – Угу, – донеслось с отъезжавшей телеги, – про покойников плохо не надо…
    Баба помахала им в след и пошла к мостку – к столице.
    Телега остановилась у одинокого оврага – тело трупово брякнулось об её дно.
    – Нормально: глубокий, вроде!
    – В воронку надо было!
    – Зачем?
    – Он же герой!
    – Подальше положишь – поближе возьмёшь!
    Свободные места тут же заняли живые, из рядов нашего бредущего в будущее народа…
    Все наблюдатели резко оттолкнулись от сруба – сели и украдкой взглянули в лицо Бубну…
    – А мне снилось что-то, – прошептал Пит, – такое…
    – Про эту? – удивился Адна, – и мне про неё… и про попа…
    – Да, и мы тоже про это, – переглянувшись с Устой, сказал Кум, – и сбросили в воронку… как в овраг… или во враг, как в воронку…
    Фил заглянул в колодец.
    – Так это общий сон, или гипноз какой…, – он внимательно смотрел внутрь колодезного сруба, – смотри! А этих видели?!...
    Хуйтункистан медленно пошёл к очагу.
    – А-да. Видели…
    Курсисты, как один, вновь заглянули в колодец.
    Дым над водой – зарябил: в мелкой волне проявился меж брёвен российских – простор траурного зала, в углу за телефонной трубкой Берия.
    – Значит, служитель культа так прямо и говорит? Да, товарищ Сталин… Голос, говорит, был ему, потому и пошёл к Мавзолею, чтоб вражескую операцию «Тайфун» остановить.
    Голос с грузинским акцентом заскрипел в мембране, Лаврентий чуть отстранил трубку от уха и поморщился.
    – Ты знаешь, – звучало из трубки твёрдо и убедительно, – а мы не будем снимать кино. На Ильича больше похож картавый. Вот его и уложи в Мавзолее.
    Хозяин Лубянки с готовностью закивал.
    – Иосиф, а может всё-таки, снимем? А потом уже… Ведь хорошая идея: вы с ним обсуждаете в Горках положение в Европе, говорите о фашизме, в последние часы жизни Ильича, как завещание предсмертное… А?...
    – Нет. – Прервала пылкую речь Берии трубка. – Тех двоих вывези куда-нибудь, а картавого аккуратно, без следов, и уложи. Да, и гроб приготовьте. Хотя, пожалуй, приготовьте два. Давай сюда попа.
    Лаврентий Павлович кладёт трубку, мизинцем треплет ушную раковину и вытирает пальцы об ткань ширмы, и идёт в траурный зал, осматривается: на столе голый труп картавого, его одевают…
    – Всё сделали правильно?
    – Да. – Подполковник козырнул. – Тех к стенке и вывезли уже, а этого траванули.
    – Молодцы. – Хозяин Лубянки приоткрыл двери на Красную площадь: церемониал смены караула. – Поторопитесь. Оденете и туда уложите, а гроб рядом поставьте.
    Вдруг, в колодезное пространство оборвалось тело – всё вспенилось!
    Всех любопытных окатили брызги – они отпрянули, испугавшись, – зажмурились, вытираясь и отплёвываясь, – и спрятались за брёвна сруба!
    Все растерянно уставили стеклянные взгляды на Хуйтункистана.
    Шаман отнял ладони у Огня и, повернувшись к срубу, указал подбородком под улыбкой вверх.
    – Бузика…
    Подбородки ребят тоже устремились туда – над колодцем они с удивлением обнаружили провисшее пузо Бубна.
    Медленно, с опаской, курсисты стали приподниматься из укрытия, опираясь на край сруба, и осторожно заглянули внутрь – …
    : вода пенилась и парила;
    : в мутной глубине вертелись чёрно-белые и цветные глыбы исторических мгновений фактов известных и общих – смешивались в замесе палитры жизни;
    : из бесконечной дали глубины этой, возник шаг-глобус, перепоясанный венными и сухожильными нитями-меридианами и такими же параллелями, – и помчался вверх, увеличиваясь в объёме, и, вдруг, эта лысина провернулась, увлекая на затылок Северный полюс, а на подбородок Южный…, воздав Небу – лицо человека!...
    На поверхность воды явилась голова и, встряхнув себя, фыркнула, а руки вытянули пуповинный стебель, и прикрепили его к обрюзгшей коже Бубна. В одно мгновение Бузика висел уже на этой нити и корчил значительную рожу.
    – Отойдите! С вами женщины, а я голый!...
    Лица девушек пропали за брёвнами сруба, и они ушли к очагу. Парни, переглянувшись, ещё плотнее обступили колодец, продолжая в упор рассматривать полупрозрачное существо.
    – Да, ребята, иносказание – это большая энергия! Кожа, скорлупа и Время… Относительное, конечно… Я уже, маленько знаю: кто вы… Не рекомендую делать глупости!
    – А-да, однако, – Хуйтункистан отвернулся к Огню, – она мысли читает… и я, маленько тожа… Твою в бубенку мать! Требуха она – Бузика!
    Матово-бежевый сгусток энергии – вынырнул – подскочил из воды на край сруба и уселся на бревне.
    – Бузика! – представился Бубен – Да! И не советую искать отсюда выхода.
    – Советуешь забыться сном?! – Пит ухмыльнулся. – Что за сказки Кремлёвского двора гоняешь по челу... от виска – до виска! Через мозжечок по полушариям!...
    – Кашпировский, – подхватил Фил, – и белые пятна истории…
    – Ну, ну, ну…, – спрыгнул с колодезной надстройки Бузика и, сорвав с вешала лисью шкуру, скрылся за колодцем и, через мгновение вышел в определённых одеждах для убеждений и произнесения слов, нужных толерантно-педагогическому процессу под куполом-чумом в данных метаморфозах. – Пройдёмте, друзья, к дамам. Хочу напомнить вам, что вы прибыли… Вы – прибыли! Помните?!... А если нет, то перенесите ударение в этом слове на второй слог «пом-ни-те», или ущипните себя: очнитесь! Всё, что вы видели – история… её неизвестные страницы… А сказка только в том, как – иносказательно, то есть более проникновенно, а значит образно, вам это донести. Педагогика, в сущности, это обман! Необходимо увлечь, возбудить, так сказать, мозжечок, чтобы в подсознательном всё улеглось образованием! А оно должно стать, так необходимым вам в будущем – пониманием… А понимание… или понятие…
    – Понятие, – прервал Кум, иронично подведя черту, – идеологического момента.
    – Да, молодые люди, именно! Сказка, она, как оболочка, чтоб наеб… – Бузика осёкся, искоса посмотрев на дам, – ну, чтоб наеб… наиб-большая и очень скучная информация стала достоянием интереса!... Педагогика! Таки, смазливая и вкусная!... А у нас во всём пенитенциарная система – сермяжная прямота, срам, скука и такой… катехизис! Точно – тюрьма!
    Пит стал медленно отступать за спину лектору к колодцу.
    – Ведь как красиво отец Иоанн рассказал о мёртвой воде – сама поэзия: озеро Самотл Лора! Прекрасно! Болотное масло… прямо мажь на хлеб, прям?! Сказка углеводородного богатства!
    – А что, не так? – влезла намеренно Адна, отвлекая Бузику, чтобы он не заметил Пита, подошедшего к срубу. – Углеводород и есть! На Самотлоре крупнейшая…
    – Не надо! – перебил Бубен. – Зря! Не советую!
    Пит замер с занесённой ногой на сруб, и тихо сел на него, как внимательный слушатель.
    – Зря, – продолжил после проницательной паузы Бузика, – нужно всегда помнить языческую глубину понимания мира! Понимания его темечком! Языком этого мира… Самотл Лора… смысл древнего знака… язык истины!... Озеро Мёртвых – это то, что стекло и пропиталось тем, чьё сущное не смогло уйти по тяжести грехов своих – в Небо!...
    Пит перекинул ноги внутрь колодца!
    – Не вода это! – Бузика сделал двусмысленную паузу. – Дуракам закон не писан!... Не пугайтесь… Она даже не мертва… Она есмъ – пустота! В ней не было ни Солнца, ни Луны, ни икринки, ни травинки… так и с дитём в человеке бывает. Точнее, капля знала: это она во всём этом родилась, хотела и желала… наполниться, но… познала, что пуста и… сорвалась! Сюда в колодец тьмы…
    Бубен достал из кармана жменю воды, вылепил из неё колобок, и бросил в Очаг. Прозрачный шар над языками пламени, неожиданно замер, вращаясь вокруг своей оси.
    Пит, держась руками за края колодезной опалубки, опустился внутрь сруба.
    Бузика тут же провернул вокруг себя полный круг.
    – Она ничего не чувствует, – потянула руку к водяному шару Уста, Кум шлёпнул легонько ладонью по её пальцам, интерес Августы смирился.
    – Она толерантна…, – Бубен отступил чуть назад и шар стал опускаться к языкам пламени и шипеть, Хуйтункистан мгновенно подставил свои ладони – шар вновь застыл и внутри его появился эмбрион с чертами лица – Пита!
    Шар излучил пар!
    Ребята, с опаской, тоже протянули руки к очагу – под шар, чтоб удержать!
    – Она толерантна! – повторил Кум, не дотянув своих рук до колыбели ладошек друзей: прибрал чуть к – за пазуху, чтоб не в общей судьбе…
    – Лишь приливами и отливами, – продолжил поэтику Бузика, – Луна балует это вымя. Вот силища: и рядом нет, и за тучами иногда не видно даже, а вытягивает недостачу, тусует паразитов…
    – Как дивидюшку гоняет? – начал греться, потирая кисти рук, над Огнём Аввакум.
    – Не пойму я тебя, но гоняет. Кого как.
    – Как, однако, мудрая книга листается, – шаман стал что-то шептать губами и пытаться приблизить к себе шар, – А-да!... Живая она…
    – Пожалуй, – Бузика раскрыл перед собой ладони, как книгу и всмотрелся в их линии, – книгу… да! Гляжу в книгу – вижу фигу!
    Водяной шар обвалился на Огонь сквозь пальцы протянутых рук! – !В колодце взорвался вопль Пита и всплеск дна колодезной сыти…
    Тишина оглушила! – …
    : тихонько начал выть Хуйтункистан на фольклорном сленге;
    : через мгновение ребята бросились к срубу;
    : очаг погас…
    Фил, по нити от провисшего Бубна, съехал вниз и тонкий лёд треснул!
    – Уже затягивает! – крикнул он.
    – Ломай его! – Кум упёрся ногами в стены колодца и пошёл тоже вниз. – Ищи в воде, пока не замёрзла!
    Девушки повизгивали и бегали вокруг колодца!
    Только голова Фила была над поверхностью дна: всё остальное скрылось в глубинах для поиска.
    – Я держу тебя! – прорычал дико Кум, ухватившись за шиворот Фила. – Ищи!
    – Ребята, быстрей! – пискнула Адна.
    Уста обняла её, чтобы та не упала вдогонку!
    – Есть! Схватил за волосы! Кум, помогай!
    Аввакум ногами разбил наползавший лёд и тоже наклонился ещё ниже, шаря руками в воде.
    – Да, есть, Фил! Давай, тащим! Во!
    Результат усилий – и разбитое лицо Фила появилось над водой!
    – Ой, – зарыдала Адна, – Пит! Миленький!... Он жив? Ребята?! Пит, ты слышишь…
    – Кум, тяните повыше, – скоординировала Уста, – тут мы подхватим! Давайте!
    Ноша бессознательного мокрого тела была неподъёмной, но: глаза боялись – руки делали!
    – Девочки, – вмешался Бузика, – хватит уж! Сам ведь залез туда.
    – Помоги, – взмолилась Уста, – сделай что-нибудь!
    Бубен очень глубоко проник в глаза Августы, и взялся рукой за нить пуповины.
    – Хорошо… Ни одна капля слезы ребёнка не стоит счастья всего человечества… Кто изрёк?
    – Достоевский, – пролепетала иссохшими губами Уста.
    Бузика отрицательно покачал головой.
    – Это я сказал! Сказал матери ребёнка! Утрись! Тяжести тебе уже вредны…
    – Что?!
    Бубен, оторвав нить от брюшины, окунул в тонкие льды висевшего на ней Фила. Подержав несколько мгновений тело в воде, потянул нить на себя и извлёк на брёвна сруба Фила.
    Его тело перевалилось через край опалубки и сползло на пол ложи у колодца.
    – Там нет выхода, – прошептал он, – там только дно…
    Фил затих…
    В глазах девушек, как подо льдом, застыла в шоке реальность безумной фантазии.
    Бузика склонился над колодезной пастью и вытащил за волосы Пита.
    Дамские руки подхватили его и проволокли к распятому по горизонту Филу.
    – Пит, – залепетала Адна, – слышишь? Пит…
    Она пальцами сдвигала веки под брови, сдвигала… она слушала ухом грудь, слушала – жизнь вдыхала!
    – Не трогайте их!
    Бузика сел на край сруба.
    – Пусть теперь поспят, сознание освежат подсознательно…
    – Они спят?
    Бубен кивнул.
    – Пусть, пусть…
    Над поверхностью колодезного нутра появилась голова уставшего Кума! – ! Уста как могла, так помогала: цепкие тонкие пальцы – вросли в одежду Кума, до обелевших костяшек!...
    – А вот они неправы, – успокоительно начал Бузика, – есть там всё и выход так же. Не спеши вылезать. И ты успокойся, девушка. Смотрите, – Бубен потащил вверх нить и вырвал к пузу провисшей кожи другой конец пуповины, примотав его к требухе, – сейчас воды там не будет.
    Лёд измельчился трещинами, набух и лопнул!
    Весь жидкий наполнитель дна колодезного обвалился, и обнажилась чёрная бесконечность!...
    – Иди, узнай! – Бузика с поддельной опаской заглянул в квадратную длинную яму.
    – Вы что?! – возмутилась Уста, крепко обнимая шею Кума и со страхом поглядывая в бездну, – это опасно! Нет. Не надо…
    Аввакум с трудом сел на край сруба и с облегчением вздохнул, вытирая мокрый лоб, и – …
    : посмотрел в тёмную дыру дна;
    : посмотрел на Фила и Пита;
    : посмотрел на Усту;
    : посмотрел, обняв её, на Бузику;
    : посмотрел в её глаза, когда целовал в горячие и солёные от слёз губы;
    : посмотрел в бездны зрачков: бесконечность мчалась навстречу…
    : смотрел – бесконечность мчалась навстречу, но бездна Усты была желанной, а под ногами висела только – бездна и всё, но…
    – Надо, милая! – тихо сказал Аввакум, – Может быть там дорога – и мы дома… Уста. Потерпи… Так надо… Не бойся, я сам боюсь! Посмотрю и назад. Угу?!
    Они крепко обнялись.
    – Будь осторожней…
    – Ты тоже… Адне помоги.
    
    
    
    
    
    XXI
    
    
    
     Бузика плюхается с разбега в воды Самотл Лоры и пропадает в густом масле времени: берег сиротливо отталкивается от его ног и теперь только наблюдает.
     Девочки бросаются к бессознательным телам ребят, но они тамасичны.
     Уста с тревогой тянется к колодцу и, озираясь на озеро, начинает звать громким кричащим шёпотом: голос гулко множился в пространстве дна.
     – Аввакум!... Авва…
     Вдруг, стены колодца не удерживают подземную влагу – пасть бездонная заполняется водой!
     – Кум! – заорала растрёпанной причёской Августа! – Кум… Адна!...
     Девушки обе склоняются над колодезной фрамугой!...
     В воде, с чернотой какой-то реальности, закачалась Луна, и определились острые углы кабинета…
     …Берия сидит за совещательным столом, Сталин слушает попа, прохаживаясь, а Служитель культа стот по среди кабинета, сжав кулаки на кресте.
     – Голос был мне ночью прошлой. – Поп рвал пересохшие губы. – Москву отстоите и победите, если отпоёте и похороните Ульянова-Ленина. Снимите грех, и сколько лютый враг не будет рваться тогда в столицу, ничего не выйдет. Правда, трудно будет! Только пятого декабря погоним фашиста прочь. Это цифра победы, но для вас бедой может статься… в дни весны… А до декабря две тысячи самолётов будут кружить, как коршуны, но сыны Отечества будут быстрее и выше… Отпеть бы и схоронить, Иосиф Виссарионович.
     Главнокомандующий упёрся стеклянным взглядом в карту.
     – Пятого декабря, говоришь… Да, трудный месяц! Очень трудный. И кабы так стало! Возможно Голос твой – истина. Мы тут посоветовались, и решили, что все средства хороши. Давайте придадим тело вождя земле.
     Глаза Кобы катились по белой скатерти дыма лыжнёю рельсовой: точно и твёрдо удерживая взгляд в кулаках попа! Крест поплыл в холодном поту средь пальцев Служителя! Змеился дым от одного Владыки – к другому: от Трубки – да в Кадило – смешивая вонь мирскую с оккультной!
     – Иосиф Виссарионович, вы действительно самый мудрый отец всех народов! – человек в рясе запел проповедано. – Как будут благодарны вам люди! За победу благодарны, над лютым ворогом, за человечность…
     Сталин резко раздвинул табачный завес и, шагнув на священника, окрестил его взглядом, застыв кремлёвско-панфиловской стеною: стряхнул пепел в кадило.
     – Да-да, мы сейчас пройдём туда, к Владимиру Ильичу, – спокойно начал объяснения Коба, прокатив зрачки на стол к Берии, да там и оставил их на время своего монолога: краткого, но ёмкого, изжульканого партийно-грузинским смыслом. – Всё, как положено, и похороним, но… Ленин умер очень давно, и чтобы твой Голос донёс истину, необходимо жертвоприношение. Кого?
     Поп отступил, взвесил ситуацию и душой и сердцем, и поцеловал Крест.
     – Ну, если учитывать и облик, то мне надо с ним уходить…
     – Все бы так: сами, с пониманием! А то не дозовёшься… Это – национальный пример!
     Глаза и пальцы Берии удивлённо поскакали по столу, над смердящим теплом заседаний.
     – Ты не атеист.
     Сталин прижал свой ясный взгляд бровями, столкнув их со лба на щёки, и лучами изрезал виски.
     – Но ты согласен?! – не понятно кого спрашивал, или кому утверждал что-то хозяин.
     – Только, пусть отпоют потом меня…
     – Ну, хорошо. – Коба бросал остатки фраз уже через спину: окно крестило его взор – лучики в висках сцепились с лучами дня – серого, боевого, тревожного… он шёл к реальности, просто – к форточки… – Ступайте.
     Берия проворно вывел попа из кабинета…
     …Бузика ударами рук своих разогнал в толще воды время вывернутой определённым пульсом перед ним Самотл Лоры – разогнал изображение кабинета: в колодце плеском смывается видение, бурлит!...
     – Кум! – кричат девочки. – Кум! Кум!...
     Августа влезает на сруб, намереваясь спуститься, Адна зовёт и страхует.
     – Вода не надо! – Хуйтункистан тоже схватил Усту. – Он в колодце нет! Это Бузика бузит! Не надо!...
     Бузика из воды – из колодца посмотрел на них – ухмыльнулся: и лица рассмотрел, и чувства, и для чувства – у юбки…
     Он фыркнул и резко отвернулся!...
     И, вдруг, – плюх! К нему – в глубину! В бездну озера!...
     Владимир Ильич – в чём мать родила – из мавзолеевской пасти – выплюнули! На спине тонет, тихо, красиво и медленно: и даже волосы в воде водорослями не заходятся – их нет! И тянет плавно озёрное днище человека за бортом, тянет упрямо дно прямо за бесстыдство его – к более сырой, но – Земле… родной, единственной!...
     Плюх задницей и, как бы, спиной!...
     Плюх купанием ванн – в коктейльный раствор для кремаций!...
     Всё тонет: чего б ты ни ел!
     И здесь невесомость – даже не взлетай и не пробуй: смирись!...
     Плюх!: и Ленина тело, вдруг, вздохнуло, воздух двинулся глотком, как пукнул: процесс мгновения – оно вздыхает и жрёт воду, как рыба жабрами!
     О, боже!...
     Глаза возмущённо рванулись! – мгновение! и они в новой действительности явно и точно пузырчато рвутся и пучатся от возмущения, обиды и давления глубоководной безмолвной толщи океанской бездны!
     – Просил же… по-людски всё! Просил и сейчас прошу! За-ко-пай-те! Очень ясно, тезисно, коротко: за-ко-пай-те!... Нет, куда там! Они приволокли в Тюмень, в дыру! Меня?!... Я человек европейский! Я европейский человек! Жил я там не тужил, чтоб вас взяли!... Притащили… и как всегда с конвоем! Здесь только тюрьмы – в Сибири! Вы опять сюда меня?! За что?!... За что… боролись – на то и на поролись?! Нет уж – без меня! Давайте так: пусть кладбище даже без гроба, или пусть распахнет свет Европа!... Бары, пиво, общак… прекрасная атмосфера для философии… Как хорошо, когда всё только в теории… Дурак!
     Плюх!...
     Вдруг, рядом с вождём это игриво-пляжное – плюх!... И маленькие пузырьки!...
     Худое тело в рясе с прострелянной грудью и пробитым крестом на цепи через шею, бездыханно погрузился в воду, художественно раскинув руки в стороны, как великий гимнаст…, но через мгновение плоть Самотл Лоры слизало кровь, и он открыл глаза! Осмотрелся и удовлетворился соседству…
     – Нас вместе отпоют!...
     – И обмоют? – с беспокойством, не веря, словам и ушам, поинтересовался Ленин.
     – Да.
     – Это решительно?!
     – Да.
     – В точности до…
     – Мне обещали!
     – Голубчик, сил у меня больше нет… но дождался!...
     – Ничего, я донесу…
     Поп провернулся в невесомости, раскрыл руки – и достойно, и искренне – ладонями вверх! Его лицо осветила улыбка! Он бережно толкнул взглядом и подбородком обнажённые ладони – вперёд…
     – Я даже перекрещусь! – обронил, смутившись, Ульянов и, прикрывая теперь только одной рукой наготу, левой начал делать на себе крест…
     – Правой…, – тихо улыбнулся поп.
     – А?! – прервал вождь атеистов молебен.
     – Правой, Владимир Ильич, несите в пальцах свой крест, молясь…
     – Простите…, – затем потащил взгляд вверх – к небу, – и ты прости… прости меня разумное, доброе, вечное… перевороты… они изнутри ещё глубже, чем снаружи… я сейчас!...
     Правая рука уступила место левой на гениталиях, и свободная рука, дирижируя желанием трупого тела – изнутри самого себя – взлетела!...
     Но!...
     Плюх!...
     Чужие руки в перчатках ввязли в жидкость, схватили тело вождя и потащили вверх! – к высокому благородству! – к музыке в четыре руки!...
     – Это куда?! Обмывать?... – с растерянной радостью выдохнул Ленин и вновь успокоился – тихо – привык!...
     Поп, где стоял на дне, там и сел.
     – Да, пожалуй, так… во имя Отца, и Сына, и…
     Бузика вынул голову из воды…
     Сотрудники в белых халатах вынимали из ванны мумию…
     – Ну, вот и вернулась свежесть после дорожки…, – разнеслось из-под острого хряща кадыка гулко и громко, как в бане.
     – Да, слава богу!
     – Ты чего это, бог с тобой, в суе его вспомнил?
     – А ничего: по грани ходили… как и сейчас вся страна под Москвой… Грань – она будто струна! Теперь, дай бог, там случилось бы важное! И можно передохнуть…
     Вошёл старик и отстранился на шаг, устремив: на себя крест в пальцах, глаза и любопытство со страхом на вождя и захудалую немую молитву – на губы…
     – Не знаю, как насчёт – передохнуть, – продолжил коллега, – здесь главное не передохнуть! Великий русский: только ударение сменил… Но дух перевести надо… А для этого сколько ж героизма надо произвести?!
     – Произвести?! У тебя кругом лаборатория… Проявить!
     – А сколько проявить, чтоб этих гадов остановить?!
     – А ровно столько, чтоб он стал будничным… наш солдатский героизм… нет – всего народа!
     – Да, будни у вас, – придя в себя, ожил отец, как и водка: она, вдруг, согрела, провалившись, в желудке, сплетением Солнца, – если б не на распашку был нутром своим Владимир Ильич – ну, как живой! Жаль, как на распашку! Прям, как рубаха на распашку! Жаль!...
     Старик всплакнул насухо!
     – Вот, объективная оценка! Голос народа: реальная оценка свежести на лице! – кадык вновь содрогнулся с гулкими звуками.
     Коллега расстегнул халат и стащил с себя, как липкую кожу.
     – Отец, скажи… о Золотой бабе, что-нибудь знаешь?
     – А кого хоть знать?! – съел сырость в глотке старый, – почитай, все почитай – золотые! Они да ребятошки со стариками на себе сейчас всё и поволокли! Как бурлаки по реке в старину! Куда ни плюнь – золото!
     – Не по той теме, отец… не туда пошёл... ладно…
     – А тут, сынок, хочь по туда, хочь по сюда иди, а к ним, золотым, и выйдешь! Иль к ним, иль к тройке этой: мальцы, старцы и… ха-ха, бабы золотцы!...
     – Никто не спорит, отец, всё правильно! Я спросил о легенде Тюменского Севера. О древнем таинстве, где «золотая» – это эпитет божества в традиционном пантеоне. Святыня на все времена! Слышал что-нибудь?
     Старик замялся и чуть озлобился доброй и пьяной душой, в огромной ширине которой было другое образование, другие знания…
     – Да не слыхивали мы, ни ху… ни ху-хи! Не слыхивал и я, и не читывал… А… знаешь, доцентес…, вот! у нас святыня! Вот – рядом! Оденьте святыню, не надругивайтесь!
     – Отец, пойдём, покушаем, посидим…
     – Правильно, пошли, не будем ему мешать!
     – А эт, правильно! Не будем мешать думать… Вы дохтора очень уважаемые мною рабочие! У нас таких здеся нет!
     – Да, таких теперь уже нет, а скоро и совсем не будет! Ха…
     – Ладно, уймись, умник… – одёрнул коллега коллегу.
     – Жаль, дажить старухи сказать не могу! Во важность государственная! Это ж надо?! Мне доверили с вами?!... Общаться…
     – Нет: это нам с тобой…
     – А что! Я герой ещё с прошлых, с обеих! Да, и охранял уже генерала пленного, белых побыли, ну и послетали с него погоны, одни лампасы остались с пеньс… как их?
     – Пенсне.
     – Во-во, в одних очках, как я, раскудрит…
     Дверь заглушила скрипом и толщей досок голоса служащих!...
     Бузика опустился в воду и камни… во тьму…
     Тут же проросли негативно-бледные грибы в шляпах, фуражках и кепках, и поползли… сквозь тусклую молекулярную плоть Самотл Лоры, готовясь высказаться языком своего Времени… уже обозначились в бликах послевоенные атмосферы!...
     Бузика покинул залив без горизонта и кулис, выходя из самого действа – из самой жизни, сошедшей на покой, но в каждой волне и капле ежесекундно проворачивающегося и рождающего – Время, предлагая прошлое наше из глубины себя – предлагая себя некоторую – всю – отовсюду!...
     Бузика вошёл в ложу и приблизился к девичьему интересу у глубины колодезной…
     Там висела Луна у Сталинского кабинета…
     Главнокомандующий стоял у окна – дымил.
     Вошёл Берия. Хозяин оттолкнулся от Луны: повернулся.
     – Всё, Иосиф, грех сняли!
     – Вот и хорошо! – Джугашвили прошёл к двери в другой кабинет. – Закопай, где-нибудь, да…
     Вдруг, из соседнего кабинета появляется ещё один товарищ Сталин, продолжая ставить задачу начальнику Лубянки.
     – Ну, ты понял. Эвакуация это важный стратегический ход во время военных действий. Собирайте всех членов Ставки!
     Джугашвили уходит в открытую дверь соседнего кабинета – дверь закрывается. Сталин у окна раскуривает трубку.
     – Давайте проводить совещание, Лаврентий. Всю сводку с фронтов и, главное, как положение под Москвой… Да… ноябрь… декабрь… пятое декабря… интересно… Вещий сон…
    
    
    
    
    
     …Бубен улыбнулся и склонился к колодезному проёму.
     – Вещий сон… А-а?! Девочки-и…
     Он приобнял их, и заглянул кокетливо в лица, чтобы понять глаза учениц-пленниц… но… не судьба!
     Бузика резко распрямился!: голова танково-башенной мордой зорко нюхала ложу!...
     Не судьба: глаз не было: девочки спали!...
     – Хуйтункистан?! – вертела внимательно в себе окружающее пространство Кожа бубна, скрупулёзно – по всему кругу своего сознания, пропуская и быстро, и медленно.
     Бузика опять заглянул в колодец.
     Тишина…
     – Хуйтунк?!...
     Огонь в очаге, вдруг, ярко полыхнул!
     Бубен кожей почувствовал танец Огня – развернулся!...
     Шаман выкатился из-за столешницы и завертелся вокруг колодца, Бузики и девушек…
     – Самотл-л, Самотл-л, – повизгивал в каком-то мотиве Хуйтункистан и мотался по кругу…
    
    
    
    
    
     Самотл-л, Самотл-л!
     Самотл Лору пригубил –
     Счастье хантам попросил:
    
    
     И оленей стадо –
     вижу…
     И тропу зверей я –
     слышу…
    
    
     Самотл-л, Самотл-л!
     С Самотл Лорой жизнь прожил!...
    
    
     Самотл-л, Самотл-л!
     Самотл Лоре стих сложил…
    
    
     Самотл-л, Самотл-л…
    
    
    
    
    
     Бузика схватил его за шиворот – ноги вырвались тут же на свободу – повисли, болтаясь в воздухе: круг вокруг колодца застыл…
     Улыбка Шамана съехала на бок и косо смотрела на Кожу бубна, как на родную.
     – Что тут?...
     – Упали чуть-чуть бы… Я сон привёл, со мной к ним маленько…
     – Молодец. – Бузика поставил Хуйтункистана на ноги. – Я внутри тяжести подводной – не читаю мыслей… да, ещё в пустоте этой мёртвой воды…
     Бузика шагнул к девушкам, обнял их за плечи и, захватив подбородки, стащил с колодезного сруба, уложив тут же.
     – Помоги.
     Они примерились к рукам и ногам, и перенесли спящих женщин на пушистый меховой подстил, где они уже спали.
     Бузика вернулся к своей требухе – Бубну, – …
     : к своему первому облику и потянул провисшую с бубенной брюшины пуповину;
     : всё лопнуло в ледяной поверхности дна колодца;
     : просочилась жидкость;
     : тёмная тяжёлая вода заполнила кубометры ёмкости колодезной нормы…
     Бубен лихо сбросил в ноги степ и, продолжая его, забарабанил по грудной клетке и точкой ритмического рисунка делает птичьей: губы морщинисто округляются и слюна летит помётным плевком в колодец!...
     – Плюём – плевательница! Хах…
     – Какая эта?...
     – Это из другой жизни. Откуда и ты. Красиво?! Там так сказали!... Информация всех плоскостей во мне! Учитель – это почти Создатель!
     – Не плюуй, однако, в колодца!
     – Уймись! Напиться – не придётся – её нельзя пить! Забыл?
     – А водка пили?
     – Ну, там же вся таблица Менделеева! Забыл?
     – Ты взять умеешь?
     – Да.
     – Вот: может, пригодится, однако?!
     Бузика иронично взглянул на собеседника.
     – Не пригодится!
     Бубен резко натянул свою пуповину на себя – вверх!... и всё содержимое с унитазным шумом проваливается куда-то вниз – в чёрную бездну.
     – А ты молодец, шаман! – Бузика прицельно, с ехидством исподлобья швырнул взгляд на Хуйтункистана. – Можешь мысли таить!
     Улыбка у сказочника народа Ханты стала ещё ярче.
     Бубен перевёл взгляд на спящих девушек и, перевернув на мгновение глазные яйца – в себя – под веки: взвесил-подумал – и метнулся к ним.
     – Значит, за наследника просишь?!
     – Да-да! Очень! Я же шкуры, меха тебе…
     Шаман подкатился к Огню, направил на него ладони, он ярко лизнул их – вспыхнул!
     – Отойди от него! Он трещит: а мне мнение надо!
     Бубен расстелил плоть своего уха на низ живота – над золотым сечением, сначала одной девушке, затем второй… и!... радостно осветился весь изнутри.
     – Тут! – его ладони повисли над женскими телами и, сканируя биоэнергию, медленно пролетели по ним до полного роста.
     – Вот, у неё дитя малая! Наша красавица Августа! Теперь точно… А меха – это хорошо, но этого мало!... Всего лишь часть необходимая – ритуальная… Где твой Оберег, или Амулет?!... Значит, он тебе не помог сохранить ребёнка?! Ко мне пришёл… А зачем прячешь?
     Улыбка Хуйтункистана смущённо изогнулась.
     – Так эта «нага» всего рода нашего… Берегу!... А дочка жива, пацана никак нету!... Вота, когда в последний раз она принесла опять девку – избил я глупую нерпу мою, да вместе с дитёю… Ветер моря сердитой волны встал в упряжку и промчался над белою тундрою, и даже свечи задул, и очаг Юрты погасил! Грех такой, от воды огненной не сдержался… Но, хорошо: все живы! Хорошо! Однако, сила моя меньше стала, сейчас ждём… Вота… Сын надо!... Просить сына… Шаманы рода нашего по всей тундре рассказаны… Вота…
     Бузика встал.
     – Дождался ты! Пришёл час Голос Самотл Лоры понимать и у богов за просьбу твою склониться! – он говорил ровно – в себя и вверх! и влезал при этом на сруб. – Погорюй пока над Огнём свою песнь языческую…
     В одно мгновение Бузика поглотился самим собою – кожей своей бубенной, всё провернулось в Круге этом и натянулось, рождая гулкий ритм далёкого пространства жизни всех тварей божиих… тех, кто оказался в Круге этом земном, как в бесконечности…
     – Бум-бум-бум…
     Территория ложи наполнилась пульсом!
     Морды тварей божиих, от которых простынёю тянулась кожа, для инструмента живого, ударного, жили мёртвым сном за Кругом Бубна, но рождённый пульс распахнул им глаза, устремив взор во все стороны – лучами от центра, продолжая радиальные линии, и они тихо заголосили на лад свой неповторимый…
     Кожа Бубна изваяла абрис лица: губы молча что-то молили в шёпоте, глаза натужно облегчения ждали… наверно в слезе…
    
    
    
    
    
    XXII
    
    
    
     Тьма оглушёно давила, расталкивая зрачки Аввакума до краёв самого бубна. Разноцветье кругов перед глазами – не к добру – веселили, напряжённо и нервно, а он, с резвым страхом всё шагал по какой-то лестнице вниз…
     Вдруг, внизу появились два маленьких лучика света и чьи-то торопливые шаги.
     – Та-ак… уже и ря-адом…, – прошептал Кум, – тихо, а то… ху… йё-ол-лки его знает кто они… ти-ихо-о…
     Аввакум влип в стену на лестнице – пальцы на железе онемели.
     Два тёмных силуэта с трудом пронесли мимо него огромную сумку и, осмотрев светом фонариков тоннель, стали переходить на другую сторону.
     – Устал? Надо поторопиться…
     – Успеем! Как раз к открытию метро.
     – Ну, мало ли… хотя мы уже рядом.
     Кум тихо спустился на каменный пол подземного тоннельного пути.
     Люди, перешедшие на другую сторону, свернули в примыкающий коридор, Аввакум поспешил за ними, сохраняя дистанцию…
     Через несколько минут, в проёме коридора блеснул свет – показалась слабо освещённая площадка, за которой был метрополитен. По краю этой площадки, перед железнодорожными путями, стояли колонны, упираясь в железобетонную высь. Колонны соединялись решёткой, вырастая единой стеной между рельсовой дорогой и заброшенным перроном.
     – Где ключ? – поставив сумку, с облегчением разогнулся один из незнакомцев среднего роста.
     – Всё – открываю…, – полез в карман высокий, направляясь к решётке, в которой была решётчатая дверь.
     Аввакума ещё больше насторожили маски на лицах людей, они, как и очки, скрывали глаза и нос.
     Лязгнуло железо – дверь пинком отворилась!
     – Давай, раскладывай! А я провода от пульта кину! – торопил коренастый длинного. – Первую впереди и три по всей длине вагонов.
     – Да, помню!
     Длинный схватил сумку и спустился к рельсам.
     – Террористы что ли? – опешил Кум, покрываясь холодным потом. – Во, кино?! Как-то всё, похоже… наверное, это бункер нефтяников, козлы… или кремлёвский… вот, слуги народа!... Ти-ихо, ти-ихо: посмо-отрим…
     Коренастый за колонной разместил пульт, и размотал от него провод к решётке и швырнул этот конец на рельсы.
     – Где-то уже пошёл! Слышишь, рельсы запели! Быстрей! Здесь короткая остановка – техники выйдут и всё.
     – А у меня готово! Значит, я там – впереди взрываю! Он встал! – длинный задыхался от волнения. – Потом ты! И я в третьем вагоне ищу его, забираю ключи…
     Шум электрички нарастал!
     – Ключи и карту! Всё – уходи! – рявкнул коренастый, укрываясь за колонной.
     Длинный среагировал мгновенно – пропал!
     Свет фар локомотива уже пронзил тоннель!
     Аввакум прижимаясь к стене шагнул вперёд, к месту где лежал коренастый!
     – Ну, кино… страна…, идиоты, уши развесили! – безмолвно возмущались губы Аввакума, – офис это! Или бункер, как у Сталина в Самаре, под институтом культуры! Во, прикол!... суки…
     Кум оступился. Обронил взгляд под ноги и увидел камень: машинально поднял его! Гранитный кусок в ладонях, подсказал действо: ещё мгновение и острая горная порода обмакнулась в кровь! Голова коренастого умылась кровью! Его рука затихла у пульта…
     Вагоны въехали на территорию перрона, завизжал тормозной путь…
     Впереди раздался взрыв – локомотив потревожило и огнём, и осколками, и ударной волной!
     Аввакум подскочил к решётке и закрыл дверь-клетку на висящий замок!
     Переполненные вагоны людьми – разорвали двери! Окна тоже крошились малым числом!...
     Народ стал выдавливаться из вагонов!
     Никто не кричал! Всё молча! В глазах был шок: все только сопели и тяжело вздыхали!
     К решётке подбежал длинный.
     – Гришка, давай! Чего ты?! Ну!... Делай!... Ключ надо забрать!...
     Кум схватил через решётку длинного и резко притянул к железным прутьям, разбив его лицо на квадраты железных прутьев – до натурального кетчупа.
     – Эй, народ! Вот кто взорвал!
     Аввакум через ячейку спаянных прутьев металла, толкнул ногой длинного в толпу! – Молчаливая паника треснула: визг, крики, руки, вопли, ноги, маты, сумки и ручная кладь – обвалились на негодяя!
     – Вот гады, из-за ключа людей невинных!... Хах!... Ключи от квартиры, где… постой, а карта?!... Какие ключи?!
     Кум испугался догадки и мгновенно возник над коренастым Гришкой!
     – Что за ключи и карта? – Аввакум легонько встряхнул Гришку.
     Коренастый простонал тихо и прошептал вяло неясные звуки…
     – Повтори, а!...
     – На волю…
     – Что?!
     – На во…
     – Что?! Карта и ключи к выходу отсюда?! Да?! Не молчи!...
     Кум уже тряс его со злостью, но он молчал…
     Аввакум бросился к решётке, раскрыл дверь – люди уже висели на железных квадратах из прутьев, поэтому тут же ввалились на перрон огромной массой.
     Выждав время, Кум протиснулся против встречного потока к вагонам, прыгнул на рельсы и тут же оторопел от увиденного!...
     Клочья разорванного длинного террориста могли уверенно и убеждённо хранить тайну…
     Аввакум отшатнулся от всего этого и быстро забрался наверх – на платформу. Теперь он только осмотрелся и, вдруг, в толпе увидел знакомый силуэт. Сквозь поредевшую панику пассажиров он стал пробираться к девушке, которая показалась знакомой.
     – Варвара?! – неуверенно тихо проговорил Кум.
     Он уже грёб руками над толпой – приближался – и грудь его обжигало радостью: он узнал!
     – Варвара! – крикнул он!
     Девушка вздрогнула и испуганно остановилась, втянув голову в плечи…
     – Варвара, – уже рядом, тихо, почти прошептал Кум.
     Вдруг, плечи с облегчением упали, оттиснулись, и она с удивлением повернулась.
     – Вы?! – в её руках был укутанный белой пелёнкой ребёнок.
     – Да! Это я… Какая радость!
     – В чём? – говорила она и слушая, и оглядываясь одновременно.
     Аввакум смущённо пожал плечами.
     – Не знаю… вас встретил! Да ещё где?! И в таком скоплении народа! Скажи кому…
     – Не надо! – мягко оборвала Варвара, – говорить…
     Кум тоже начал нервно крутить головой.
     – Вы чем-то обеспокоены…
     – Ну, как же такой ужас! – девушка указала рукой на вагоны. – А вы здесь как? Куда ехали общественным?
     Аввакум улыбку свою обронил в кисляк, теперь лицо не радовалось, а ныло виновато-далёким оскалом…
     – Давайте уйдём туда – на перрон.
     – Да, очень правильно!
     Они поспешили сквозь двери. За колонной Кум забрал фонарик у коренастого, и он отвёл её по коридору – к переходу в соседний тоннель.
     – Вы так хорошо здесь ориентируетесь!
     – Не совсем так. Знаю участки и всё. Здесь я по заданию был…
     – По заданию партии?! – от восторга чуть не вскричала Варвара.
     – Конечно, партии, конечно! И мудрой её политики!
     – Ой! – девушка энергично осмотрелась, заметила рядом женщину и сунула ей ребёнка! – Пожалуйста, на секундочку!
     И от этой женщины, – через два шага, – она уже повисла в объятиях Аввакума: он полной взаимностью торопился: от шеи, щеки – он невинно увлёкся губами… ещё мгновенье – и он ворвался в неё – в Небеса!...
     – Эй, – оборвал их объятия женский голос, – новая манера подкидыша?!...
     Тётка сунула младенца в руки Варваре и пропала в толпе…
     – Ой! Извините! – в обе стороны бросилась склонённая фраза. – Как правы слова! Мудрая, очень мудрая!...
     Кум задыхался, и его понесло!
     – Варварочка!... Милая, а ведь после первого взрыва перед поездом, должны были взорваться вагоны! А я это не допустил! Именно я! Я спас всех людей! Варвара! Я спас тебя! Я так тебя… Я так! Мне нравишься! И именно тебя спас!... А ребёнок?...
     – Ой! Ты герой! – Девушка вновь шагнула в объятия! – Ты!... Вы очень благородны!...
     – Ты, Варвара, обращайся на – ты! – Аввакум обеими руками сгрёб лицо и поцеловал, роняя сладкий стон!...
     – Хорошо!... ты… благодарю тебя!...
     Объятия придавили ребёнка, он заёрзал, напоминая о себе голосом!
     – Ой! Маленький…
     Аввакум ревниво измерил существо, выпустив, как кипяток Варвару.
     – Когда же?... он… Как появился? Отку…
     Девушка быстрым движением мягко прикрыла губы, которые растерянно лепетали вопросы, и огляделась.
     – Я объясню… но… здесь нельзя! – она покачала дитя, ребёнок успокоился. – А кто из нас Ангел-хранитель? Он?! – Варвара посмотрела и кивнула подбородком на малыша.
     Кум затряс отрицательно головой, улыбаясь при этом безумно.
     – Ты!
     – Я?!
     – Угу!
     – Но ведь не я, а ты…
     – Нет! Я почувствовал, что ты… рядом и… сделал всё!
     – Почувствовал даже?!
     – Варвара, мне чувствуется, что ты Ангел-хранитель и ему, – Аввакум приподнял накидку над лицом ребёнка и бережно опустил, – наш Ангел…
     Взгляд девушки просиял.
     В толпе загудела весть о прибывшей полиции.
     Варвара, напугавшись, приблизилась к Аввакуму.
     – Уходим!
     – Да, конечно! – энергично поддержал Кум. – Дай мне его!
     Свёрток с мягким темечком внутри – полетел перед ними на крепких руках в тёмный коридор, по которому Авва шёл за террористами.
     Фонарик лепил во тьме дорожку узким и тусклым лучом света, придавая им шаг уверенный и быстрый.
     Параллельный безрельсовый тоннель отозвался гулким лязгом подошв по бетонному полу!
     Аввакум остановился и, повернувшись к Варваре, выключил фонарик.
     – Всё, стой! – тихо в самое ухо прошептал Кум, – это другой тоннель. Пойдём спокойно, вдруг они с двух сторон зашли.
     – Хорошо.
     – Варя, а это страна?...
     – В смысле?
     – Ну, это страна, или планета, как глобус? Как чувствуешь?
     – Милый, а тебя не задело взрывом?...
     – А, может быть, – успокоился Кум и поцеловал её.
     Они двинулись вдоль стены, прислушиваясь… Было тихо, Авва зажёг фонарик и осмотрелся: рядом железная лестница, прилипая к стене одним боком, поднималась вверх. Кивком головы он указал девушке на крыльцовую поступь ступеней, и она ступила на лестницу первой.
     У высокого потолка в камень нелепо вросла дверь.
     Аввакум потянул аккуратно ручку на себя – железная тяжесть на петлях не поддалась! Он дёрнул сильнее – всё так же! Рванул изо всех сил: дверной косяк только колыхнулся со скрипом.
     – Ну, вот! Дальше, что-то искать надо.
     Вдруг, изнутри в замке зашевелились обороты ключа!
     Кум погасил фонарик!
     Через мгновение дверь распахнулась – на них из проёма обвалился свет! Мужской силуэт мирно стоял на пороге: будто поп в церкви!
     – Что с аварии?!
     – Хуже…
     Руки девушки потянулись за ребёнком, он вновь оказался у её груди.
     – Покушение, – прошептал Аввакум, оглянувшись назад – вниз – во тьму, – теракт…
     Ладонь из света дверного проёма предложилась Варваре, второпях, девушка быстро шагнула в размах комнаты…
     Кум облегчённо перевёл дух, поворачиваясь к чёрной пасти метро-тоннеля: прислушался! И спиной, тихо шагнул к пространству укрытия.
     А дверь за его спиной захлопнулась!
     …хлопнулась за:
     Вдруг! Стерва!... вдруг, стервой! Закричала-закрылась со щелчком!
     Шары тугой эрекцией обрядились вместо глаз! – до боли и холода!
     – Ша-а-ры-ы! – немой крик в башке Аввакума наполнил мозжечок до ласкового желания лопнуть тёплой волной инсульта!...
     И шарились руки во тьме!
     – Ша-ары-ы!... А?! Во! Шарики того и гляди-ка – лопнут?! – мужской голос торопился в оценках, – испугалась?!...
     Он ухом лёг на дверь.
     – Шар… шарше… ля-я-а… я-а мать!...
     Его ногти уже когтями поползли по дверной стене!...
     – Зачем закрыли! – пересохшими губами твёрдо потребовала Варвара, защищаясь ребёнком, приподнимая его к подбородку. – Немедленно…
     – Тихо… Шутка это. Точнее, предосторожность… А я тебя где-то… Да, ладно…
     – Откройте немедленно!
     Мужчина сжал зрачки вкусом завязок копчёной колбасы, а губы вытянул вперёд куриной кункой: зубы прикусили приблизившиеся к ним щёки из нутрии пасти своей и отработали судорожно желваки!
     Пискнул ребёнок.
     – Мы просим с ним… – взгляд девушки, тихо и на веки, тут же прописался во всех Образах, – очень про…
     Мужчина повернулся к двери – из тоннеля в комнату ввалилась тьма.
     – Шевели!
     Кум будто за дверью и не был: стоял и тяжело дышал перед Варварой!
     Смешав на пороге палитру тьмы и света, дверь сдохла в этих художествах – закрылась!
     – Ну, как там: тихо?
     – Там – да, – кивнул Аввакум, всматриваясь в мужчину, и вновь запищал в плащаницах ребёнок, – а вот у нас уже – нет…
     Варвара и закачала, и ласково с тёплым требованием зашипела на живую ношу.
     – Кушать хочет… Сейчас, сейчас, маленький мой! Сейчас… подожди-ка.
     Кум взял ребёнка, Варвара сняла с плеча небольшую сумку и вытащила из неё бутылочку: ребёнок жадно вырвался через соску внутрь стеклянной тары и, вдруг, маленькая ручка выхлопотала себе место на тёплой искусственной титьке – схватила желанную маленькими пальчиками.
     – Ну, что – узнал?! – склонился над дитяткой хозяин приюта, деланно улыбаясь. – А?! Узнал?! Жаль, что молочка в самой мамашке нет… Приятнее, было бы… Ха-х! Жаль…
     Он ещё ярче осветился и весь свой оскал повернул из-под горбатой спины к Аввакуму, будто швырнул!
     – Да, Вася! Приятно, весьма! – процедил через скульптуру «чиз», Кум и представился будто бы! – Аввакум, если помнишь…
     Василий распрямился и через спину спросил, разгрызая губы.
     – А чего здесь?
     – К завтраку… по приглашению спешу! Твоему – к тебе…
     – Ты оригинальный, Аввакум! Что же один? Или?... удержись-ка, с ответом… так: остальные погибли?! – изуродовал себя опять улыбкой Вася. – Теракт сожрал?
     Василий на секундочку юлою стал: рука Кума схватила его за плечо – и только ветер размазал над головой волосы – взгляды стиснули упряжь!
     Варваре донесли только приятное похлопывание ладоней по плечам, и спине, и короткое приятельское объятие…
     – Вы тоже из политбюро? – тихо пролетел над кормлением, голос Вари.
     – Что?!
     – Да, да, Варвара: мы оттуда…
     – Варвара?!… Где же я тебя видел?
     – А любопытной Варваре на базаре…. Что?... На базар-вокзал указали! Не базарь, Вася.
     Мужчины с ласковой злостью дышали иронией.
     – В родильном доме, или на собраниях… Я активно участвую в жизни нашей, – продолжил Кум.
     – Хорошо – молоко в бутылочке: во мне бы его уже не стало от ваших разговоров, – отошла и присела наподобие стула, Варя.
     – Точно – в родильном, – перебил, всмотревшись, Вася, – точно!
     Аввакум улыбнулся.
     – Ну, как в кино! Хах! Приятно…
     – Да, очень! – подхватил лицом без жестов Василий. – Ты корми, мать наша, дитя своё, а мы отойдём… ситуацию взвесим…
     – Конечно, но не мать я… я…
     – Да, Вася…. а ты, ласковая, садись вот, – на диванчик, – пробеспокоился Кум, – можно? коллега…
     – А то.
     – Ну и хорошо! Будь, как дома, но не забывай, что завтрак небезграничен. Я правильно говорю, хозяин?!
     – Почти. Я не хозяин, я хозяйский… Вы в гостях, но не у меня дома. А завтрак будет! Пошли.
     – Пошли, – Аввакум подмигнул Варе и шагнул за хозяином уюта странного.
     Огромный люк в стене распахнутой дверью пропустил их к удалению от приюта домашнего – и кругом замигали огоньки и лампочки какой-то аппаратуры.
     – О, электроника!
     – Помолчи, возможна прослушка..
     – Да, ну! Ты же у себя?!
     – У себя… когда в себе, тогда бываешь у себя. У себя.
     Василий нажал на кнопку в стене, и она расползлась.
     – Что – лифт?
     – Почти. Монорельса. Правительственная линия над метро. Заходи.
     Аввакум с опаской процедил свой взгляд внутрь лифта-вагона – просторно и чисто, да и стены письмом русского богатого не изгажены.
     – Это мы куда? Это сразу, типа – на Лубянку?
     – Заходи! – Вася подтолкнул гостя, – Лубянку! Маньяк?! Лобянки-лобки и пупки… У нас нет этих… публичных… ну, как их?! Заходи…
     – Библиотек, – скрыл иронией своей свой страх Кум и шагнул в камеру.
     – Публичные вот эти как раз обязательны… детки туда, значит. А как же! Воспитываем!
     Двери за ними закрылись.
     – А Интернет не ловит? И для вас и для деток?
     – Что?! Кого надо, того и ловят! Успокойся – органы есть! Поймают… детки… Значит, она не мать… а ребёнок? Ты попал!
     – Я?! Нет: я теракт предотвратил!
     – Может быть! Но лучше будет наоборот: твой он, а остальные погибли при исполнении – от фанатизма!
     Кум осмотрелся и сел.
     – Да, нет. Все здесь. И это будет опять твоя брехня!
     – Где они?!
     Аввакум пригласил жестом Васю к сидению напротив.
     – Электроника твоя поможет нам взглянуть на них?
     – На них?
     – Угу.
     – А то… А куда?
     – Не мороси: сдать хочешь?!...
     – Служить хочу!
     – А ежели к служенью твоему, моё хотение привлечь? А, пёсик?!…
     Вдруг, где-то в стороне появился монотонно-нарастающий гул!... В динамиках зашипел буранно эфир…
     – В этом отсеке что? – обозначила себя жестяная гортань мембраны.
     – Отсек блокирован, пропускаем его, – ответил жестянке брутальный рупор, но хриплый до ржавой окиси бронхов.
     – Нет, давай я запрошу код и проверим. Стой.
     Вагон на монорельсе остановился напротив лифта-вагона – …
     : Вася и Авва сваливаются на пол!
     : и разные мечты – одному раскрыться, другому скрыться!
     : Кум неожиданно приставляет к горлу Василия отвёртку!...
     – Ленина знаешь?
     Пленник онемев, затряс согласительно головой.
     Вновь зашумел эфир:
     – Первый, первый, – прорывался запрос, – ответь седьмому.
     – Слушаю.
     – Код какой на входе отсека дополнительного управления монорельсы?
     – Минуточку.
     Капли пота одновременно поползли по натянутым нервам – вниз! Вася и Авва валялись смирно – только отдували назойливое русло капли с солёным хвостом…
     – Феикс Эмундович, – спрашивает Ленин,… – кривыми губами шепчет Кум, роняя слезу с остервеневшим внутри себя блеском, – а вы были на Путиовском? Нет, Владимир Ильич. Напгасно, напгасно, я там замечательнейшую отвёйточку спизданудил!... Даду-даду, – говорит история! Точнее: краткая история…
     – Я не знаю Путиловского, – брызгал росисто-низкой слюной Вася, – но вот путь им указать могу… посмертно…
     – Ты прав, Вася!...
     Отвёртка мгновенно въелась жалом в ткани Васи и капли пота смешались с красной костяничной жижей – соль смешалась с прородой страсти!
     – Путь это хорошо! Возьмём на таран! А?! Как управляется тарантас хренов?
     – Не надо! – ладонь Василия умолительно легла на грудь, где тревогу отбивало сердце. – Не на-до… про-шу… не на-до… не на-до… не на-до… те-бя… про… не…
     Аввакум ослабил лезвие инструмента у импульсов хрупкого кадыка – звуки гортани от перенапряжения сроднились с электронно-мембранными: жесть доминировала…
     – Седьмой…
     – Слушаю, седьмой.
     – Команды на осмотр закрытых отсеков нет. Пока работайте по незаблокированными.
     – Понял. До связи… Отмечаем: этот отсек – потом. Поехали.
     Свистящий шум унёс вагон в глубину пространства…
     – Управление, – Кум отпустил Василия, и устало сел на сидение, – так,… значит, электронное и здесь…
     Пленник, обретая свободу, разыскал носовой платок и применил судьбу его не по назначению: шея приспособила его, как ложе скрипки – нежно и немножко нервно.
     Вася тоже сел.
     – У вас парады есть?
     – А?... А, да – есть: что-то нас объединяет… Вы из нас, или мы из вас…
     – Вы – из нас… Гумилёва, конечно, не знаете. А знать надо бы… он же в эпохе вашей истории. Да-да, и в своей книге «Этногенез и биосфера Земли», изложил ясную суть…
     Авва повертел отвёртку перед собой и сунул в карман.
     – Ты, конечно, не знаешь ни Украину, ни Белоруссию… Тут ясно, так вот и они делают вид, что не читали. Хочется же быть отдельными, тогда ты президент, а иначе… И народ, как и вы, под пяткой! А народу по барабану, я тут видел у вас барабан. Народ и без Гумилёва знает, где родня. А им надо быть президентами, а не губернаторами. Вот и всё!... Ладно, служивый… Так, говоришь, пульт управления у нас?
     – Да, тут, но понимаешь…
     – Конечно, – прервал любезно обладатель отвёртки и ввернул, – достояние управы – это парад! И перед парадом генерал объясняет комсоставу схему прохождения: сначала воины – строевым, понимаешь ли, потом ракеты, танки и замыкать колонну будут бронетранспортёры, оснащённые рациями! Вопросы, понимаешь ли! Скажите, товарищ генерал, а рации на полупроводниках, или диодах? Для дубоголовых повторяю: рации на бронетранспортёрах!...
     Аввакум оскалился смехом, но только один, почти сразу осёкся.
     – Из детства…
     – Ты будто с Забоя: говоришь не понятно и грубо.
     Кум начал осматривать все кнопки и тумблеры – вникать!
     – А у нас есть танк, – оживил своё горло Василий.
     – Откуда?! – удивился Авва, но только на время он отдал своё внимание этому, – взялся, откуда… Он что – один!
     – Да, один. В нём бы сейчас… спрятаться бы…
     – Да, хорошо бы! – поддержал пленник пленника, но затем удивился. – А ты вроде, как тоже?
     – Что?
     – Бронёю хочешь укрыться.
     – Хочу, я же сбежал. Узнал, что меня ждёт после вас, и сбежал.
     – А, так нас уже всех ищут?! Нет: я полагал, что ты при нас боишься оказаться – не так поймут, а тебя ищут… Хорошо…
     – Да… но хорошее – в чём…
     – Хах! Сроднились! А это сближает… да, Вася… Слушай, а я ведь тоже сбежать хочу…
     Кум аккуратно сел рядом Василием, приобняв его за плечо, и ободрительно качнул в разные стороны.
     – Василий! Выход всегда есть, нужно только найти его. Ведь так?
     – Да, согласен.
     – И правильно, Вася! Надо только знать адрес! У-ум, чёрт, выход… К выходу! Информация есть: сориентируй? К дверце, к воротцам, к проходцу! А, Вася?!... Ну!
     – Куда?
     – Ну, выход? К свету… э-э-э…, в конце тоннеля, Василий.
     Аввакум будто бы пользуется пультом-управой: протягивает указательный палец к нужной кнопки и давит её, как тьму таракань – и!... Монорельс!... движение-дорога… и! Свет! – всё в его актёрской природе перед Василием…
     – В нашей стране я не был только в Забое, – бросил взгляд мимо мимики Аввы Вася, – он что – там?... Мне выход туда неизвестен, но найти можно. А опасность?! Это очень опасно, а внутри его тем более! Зачем этот выход?!
     – Да, на х… Нет, я о другом: вообще – отсюда!
     – Откуда?
     – Из вашей страны.
     Кум кивком и взглядом протыкает верх.
     – Что?! Так это ж к Запокойной… Нет: умереть я ещё успею.
     Аввакум устало ухмыльнулся – сел напротив.
     – Не умереть, взлететь! Флай, чёрт побери, понимаешь?! Туда – к Солнцу! Луне! Травам… А?!
     – Куда? Вверх?! О-а-ха-ха! Но: страна моя – микрокосм, а дальше – выше – макрокосм и великие наши Ленин и Сталин в мавзолее – мы под ними!...
     Кум зажимает уши!
     – Господи, поверишь в тебя, – бессильно бормочет Авва.
     – Мир склепа малого, – топорщит идею Василий своим продолжением, и глаза зажигаются смыслом молока матери, – как подобие пространства нашей страны, то есть Родины!
     Вася медленно встаёт и растёт в музыке этой!
     – Я туда не полезу! Там никто не был из соотечественников! Никто, слышишь! Как можно?!
     Аввакум, будто поп, наложил на его плечи ладони – усадил.
     – Тихо-тихо! Успокойся, Василий… Не трогаем тему! Всё! Ну, а если мы уйдём, только мы? Мы же чужие здесь… Помоги? И тебе всё простят: нас же не будет. А?!
     Задница Васи нервно заёрзала по сиденью, потея.
     – Вот за это мне и будет, что «не будет»…
     Кум с глубоким вздохом потянулся вместе с ним, с этим спёртым воздухом к потолку, подтянулся и отбросил его…
     – А если?...
     – Какое «а если»?! – испуганно сжал зубами слова Вася, обрывая собеседника. – Его не может быть! Залечь и всё! И обязательно без вас! Где там наша мамочка? Вот с ней пока можно!
     – Ну, а другой вариант?
     – Какой?
     – Мои друзья действительно все живы…
     – И?...
     – И отсюда один только… я… ту-ту… А? Вася…
     Глаза Василия оторопело вздулись и пукнули!
     – Ну, ты и жу-ук! У нас их тут, как червей… Земля кругом, земелюшка… А как же мамочка с дитём?
     – А! Ну, а она со мной, ну?...
     – Как же маленький? – носовой платок вновь запорхал над лицом Василия.
     – Родина его здесь. Не так ли?
     – Да… Удивляюсь я: кто же ты!
     Аввакум отмахнулся от скользких граней атмосферы.
     – Ну, что к пульту?
     – Нет: я не знаю, где выход… Выхода пока нет…, – Василий набрал в лёгкие и пустоту, и решимость. – Я поеду на правительственной обратно. Пусть, как будет! Всё…
     Аввакум зашагал устремлено от пульта к стене, от пульта к стене, но ничего в этом объёме не нашёл нового – замер!
     – Угу, ну-да!... давай! А ты ведь не был на Путиловском? А?! А я был, Вася! Я был…
     Кум достал инструмент с жалом из кармана.
     – Я проверял тебя… Ты ведь всё с нами, с нами!... А?! Мы сроднились! Я же не мог рисковать перед своими?
     – Это ты говорил.
     – Да, ладно! Ну, пойдём, пора быть няньками…
    
    
    
    
    
    XXIII
    
    
    
     – Ну, что, Шаман?...
     Бубен склонил ресницы на веки… на щёки… до сумерек…
     – Три, четыре, пять: Корона… Крест… Звезда!… Три… Четыре… Пять… В подсознании спящих вижу: ненавидят тебя…
     Хуйтункистан ещё ярче улыбнулся.
     – Да, зачема има эта?!
     Кожа Бубна пропустила сомнения Шамана.
     – Домой хотят… как и ты, но ты доброволец… за исцелением ты пожаловал… Ты ж напролом, бестолочь, как у подобных – «…комсомольцы-добровольцы!...»! Эх, ты и этого не знаешь… – обзавёлся минорной зевотой Бузика.
     – Знаю – кино смотрела.
     Зевота Бубна умерла без сладостей: одни слюни!
     – Никак не моя исцеление… Не один Хуйтункистан! – Шаман набирал голос от диафрагмы Солнечного сплетения. – Народу исцелиться нада: никак не родит сына! Да, Бубена, всё дочки, дочки… Глупая нерпа! Один появился в год большого стада оленей и богатой охоты, но… малыша погиб…
     – Я знаю эту историю – уже полистал твои страницы по всей пуповине… Да, и ты бубнишь и бубнишь: как молитву! Зачем избил?
     – Кого?!
     – Дитя и мать!
     – Не трогал, страдал только и… уходил тундра… Огонь воды и костра – пила… Туман воды Огня на глазах и плохо… на… очена… плохо… на…
     Кожа Бубна сморщилась и тут же провисла: в полупрозрачной плёнке завис над колодцем, как в гамаке – Бузика.
     – А первую жену?
     – Жена всегда один, хоть в каком числе! Как оленя в стаде: – одинаковые они! Ты злой, да?! Зачема помнишь?!... Ты что: знаешь?! Зачема?!... За… за…
     – Замёрзла, – оборвал Бубен! – Она очень долго жила после родов, но замёрзли оба: и мама, и дочь, и случайность…
     Из ширинки разорванных в улыбке губ, показались пять не бритых зубной щёткой зубов, и ожила боль – стон чуть слышный вмещался в будливо сдавленный излом гортани.
     – Значит, и второй жене досталось! – Бузика начал боксировать тугую эластичную плёнку кожи дубёной себя самого. – Не ной! Поздно! Ритуал рядить надо! Ты дух осквернил! Присутствие бога в стихиях Природы! Вот она и не в полную силу с тобой! Но «нагу» рода твоего уважает! Благодарить надо Силу Всевышнюю!
     Хуйтункистан захлебнул ладошками глазницы свои над улыбкой и медленно пополз всем собою – сверху вниз – коленями вперёд, чтоб ими же, молебными, упасть преклонно!
     Из горько-солёной улыбки жевалась невнятно песнь древнего истока Шаманского… и душещипательно рвал струну сердца варган…
     Колени упёрлись в пол – всё стихло: руки обвалились вниз и повисли… болтаясь, как в ветре…
     Где-то была Луна…
     – Уйми баллады, сказочник! – разорвал плёнку плевы Бузика, и, раскачавшись, прыгнул на сруб и в одно мгновение, через кульбит, оказался рядом с Шаманом, где рукой тут же вздёрнул его, раскладывая во всю длину хантейские ноги. – Колени – это тоже ноги, а в них нет правды! Пойми: нашей правды в них нет! Нашей…
     Рука Бузики отпустила жменю одежды – Хуйтункистан поёжился – оправился, а руки, колдовства языческого, взлетели и споткнулись у груди…
     – А-да!... Нашей… Рода нашей…
     – Правильно… на-ашей! А значит, но-ошей надо причаститься! Ты понял – но-ошей!
     – Така, я меха! Самый лучший! Моя ноша!... Я…
     Бузика зажал ему рот ладонью – залепил!
     – Неси сюда четыре горящих головёшки!
     Небрежной силой Бубен толкнул его назад – к Огню – и встал у сруба.
     Пламя энергично – с Верой и Надеждой зашевелилось в глазах Шамана.
     – А пять? Потерялся – Звезда? А-да?
     – Что? – утратил нить логики Бузика.
     – Ну, эта на… Три… Четыре… патома… Пять – Звезда…
     – На рифму не нарывайся – звезда! Звезда родить тебе должна!
     – А-да – конечно мальчика! Мой Звезда!
     – Твой, твой!... А ты знаешь проблемы шовинизма в дальних районах Севера?
     – Шов… и… опять низма… – Шаман взглянул на Огонь, – шаманство? Да, исцеление надо, мальчика нет…
     – Шукшина читать надо! Вам не оленей, вам баранов пасти надо! Хотя, нас уже пасут и, заметь, жрать нечего, как в твоей тундре, а живём и даже за талией следить требуется! Во, народ! Раскладывай, давай головёшки по углам на срубе!...
     Огонь угодил в повороты!...
     Огонь угадал повороты!...
     Гамак из требухи вернулся резко в объём круга собственного, в одежонку-рванину – до прозрачной… Сухой родник для звука – от стука! И удары уже надрывали ритмом ложу! Церемониал – привстал!...
     – Взгляни…, – Бузика кивнул глазами в середину сруба.
     Хуйтункистан увлёкся: короткая шея народа Ханты встала на цыпочки и потянулась в даль глубины колодезной шеей утки.
     На тёмной поверхности воды болтались оранжево-красные блики Огня головёшек, – узор плясал, ломался метаморфозно, сочиняя разнообразные фигуры под ритм, даденный пространству Бубном.
     С углов сруба – от Огня – дым не рассеивался и поднимался, а тяжело срывался в колодезную пасть и туманные нити мулине, смешивались с отражением на воде, помогая ваять форму бликов к тайному Знаку.
     – Три… Четыре… Корона… Крест!... – гремел Бузика над ямой колодца!
     – Пять… – вонзил в такт ритму Шаман, – Звезда!...
     – Ты пиз-з-с-с… пис-с-скни мне ещё!... живчик дней до ста, без ста… рости…
     Вдруг, рябь воды сбалансировалась – дым придавил грань волны и!…
     : и отражение вымерзло!...
     : и на поверхность – из тёмной толщи глубинной выси вынырнула Луна!...
     : и кляксой золотой растянулась на поверхности воды!...
     : и!... застыла!...
     И!...
     Шаман оторопел!
     – Звезда! – пропел только себе хозяин земли Севера, чтоб только сам с этим, чтоб никто не коснулся слухом глубины рождённой!...
     Отражение продлилось в его зрачках уменьшённым абрисом, и в сознании проснулись легенды…
     – Золотая корона…, – Хуйтункистан взмолебенно осветился, отшвырнув в беспамятстве ноги, припав брюшиной на сруб!
     Бузика, скрестив на груди руки, встал к срубу спиной.
     – Баба зло-тая… а-да…
     – Узнал! Да, Шаман, это идолопоклонный предмет – «Золотая баба»!… С чашей, в которой серебряные монеты, перемешанные с землёй, а на шее ожерелье!... И, ты прав, на голове – Корона! Этот символ украшен двенадцатью разными изображениями… Различными! И двенадцатью!... Где они? Где Она? А главное: где Она в обязательном этом убранстве! «Золотая баба» только в цельном своём понимании по тому сотворению Её Создателем, имеет Силу Духа! Духа Земли и Неба, и…
     Створ в голове Шамана от сознания к подсознательным просторам наполнился сквозняком: тундра – единое поле, единое время, единый мотив…
     – Бубна! Ой-на, Бузика! А-да, а-да, а-да… Она с тобой?! Её силу имеешь?!
     – Имею… почти…
     – Как?! Бузика?! Ты великий Шаман, но…
     – Но Великая Богиня Севера скрытна! Она часто подвергалась гонениями… Или желаниями похитить, так как она – её знак – отлит из чистого золота! И этого хотели многие и со всех сторон! Не золото в ней главное, не золото… Скрытностью своей и стала легендарной… Но эта чудодейственная статуя реальная! Символ знания и власти! Да… скудны без неё они: Истина в каждой частичке мира цельного… Цельного! А нынешние истребили и изгадили Природу-матерь языческую… Христианскими учениями поторопились объявить её вне закона! Будто замазывали красками липкими, будто афишу меняли на театральных мостках! И давай сжигать на столбах! И давай крестить всех виселицами и тюрьмами! Давить с хрустом, чтобы легло всё под основу фундаментов затеянного строительства церквей!... И голосят теперь в народе и хорах, ну очень правдиво, и колоколами, и молитвопениями, и художественными текстами молитв, и по Завету, и от Матфея, и от себя любимого… И кадит горе-горькое в рэпе, без рифмы из книги толстой… И над этим фундаментом архитектуры церковной, задрав морды-маковки свои в небо ракетами повсеместно воют и молят! И, отвлекая, утверждают: будто до их учения – это были сомнения!... И вот блуждали они, блуждали и, наконец, чувствуют, хруст пошёл… И тут же порешили: «здесь строиться будем!». И всё стройно вышло, и оправдано… Человек такое гадкое существо: он всё может оправдать! Потому я и не от вас, любезный… Вот рассуди, если всё хорошо, то почему в Рождество и Пасху, к примеру, лица в церквях, будто хоронят кого-то? И Плотками перетянутые лица так, что гримаса покорности сама вытягивается! Это, как у балльников: причёски так затянуты в пучок на затылке, что улыбка никогда не сползает: ней некуда – в удилах! Так то улыбка! Это танец такой: у вас для него зимы много… А здесь?! Но ведь придумано замечательно: всё светлое – родился, затем явился на все века! Здорово, а стоят в переполненной церкви в дыму угарно-траурном и глаза неживые, неистовые!... Будто из палаты… ну, номер известен… А кому это надо было?! Да никому! Просто не было конституций, всего такого… институтов власти, сейчас называют… Так вот, их тогда не было, а собрать толпу – в народ, а народ – в государство надо было! А через кого? Через попа! Я правильно ударение ставлю?... Хах!... Милые, мозги-то у вас все в разные стороны!... А знания они и боятся: это я про хруст фундаментальный… А «Золотая баба» это… Двенадцать знаков… За Северным ветром Бореем – в Арктике родилась эта Сила… Замечаешь, хозяин тундры?! У тебя под мышкой и под Северным Сиянием!... Да! Там, где Ось Земли нашей! О, где!... Эт, тебе не цемент и кирпичи, не рисунок маслом иконостаса и не кадило… Это: Ты и Она!... Вот так, малец большого народа… У тебя-я-а искать нужно! Ты помни только про но-ошу, и что тебе-е это нужно! Да всем это нужно!...
     Хуйтункистан, не отрывая взгляда от дна колодца, двигался по кругу сруба, шагая и руками, и ногами, и, оказавшись перед Бузикой, заглянул снизу вверх ему в глаза…
     Улыбка мигала от позитива – до скромного оскала-раздумья…
     – Да… я помню слово отцово – голос предка рода… Да… в Северная море, на большом острове! Да, я помню…
     – Правильно. Этот остров был на Севере Земли, в районе Северного Полюса – за царством белых медведей, под Северным сиянием… Это я тебе сейчас перелистываю в уме все познания человечества об этом… Ну, не всё, но главное… Чтобы разбудить твоё подсознание… Остров Великой Богини – существовал! и был населён некогда могущественной цивилизацией. Могущество, которой знали и в древней Греции, и в Священной Римской империи… Представляешь?... Видишь, ты, чьих будешь, Шаман! Кстати, первое упоминание о «Золотой бабе» прозвучало в скандинавских сагах…
     – Сагах!... – туманно пролепетал Шаман, – Как эта?... Далеко?
     – Что? – Бузика вернулся к колодцу. – А-да, Хах… если во времени, то далековато, а вот географически и метафорически…
     – Я согласна, – улыбка хозяина земли Севера наполнилась верой, – Продолжать род надо! Я ему расскажу и сказки, и легенды, чтоб знала и помнила сына мой! Помогай-на, Бузика?!...
     Бузика помог ему встать.
     – Нет, только вместе, Хуйтункистан. Голос Великой Богини неясен… Знание и Власть не всецело передо мной состоялись… Натоптали много в истории проходимцев… Отслужить надо жертвоприношением по просьбе твоей… А ты окунись в водице Самотл Лоры: она многое знает и каждому говорит своё! Ты когда мылся?
     – Не можно – она дохлая…
     – Это ты дохлый!... И сознание твоё… Самотл Лора равна ко всем! Ведь твои предки его открыли! А нынешние помогли изгадить нефтянкой – предали… Но Самотл Лоре хватило духа быть снисходительной… Мы одной крови! А?! Так Маугли говорил…
     – Какая молодец! Слово правильное!... Кто такая Маули?
     – Такой же, как и ты – идиот, только не в тундре! Кстати, тоже ребёнка ждал…
     – Тоже? Золотая баба?
     – Да нет – простая. У них белых ночей нет, как в Китае: откуда кто берётся… Может тебе в Китай? А что, ты похож… В солярий и фурой в Пекин… Грустно…
     – А-да, мы один крофь… – кулаки у Шамана сжались, глаза загорелись.
     – А тут, Сказочник, уже и Гоголь уместен: «…Китай и Испания – одна и та же Земля…»…
     Бубен прозрачной лёгкой рукой опеленал плечо Сказочника и Притчника Севера тонкой музыкой кожи своей и зашептал доверительно, будто зашуршал по поверхности пальцами…
     – А у нашего Святаго Отца фальшифка!... У отца Иоаньки пустые знаки, хоть и золотые!... Вредитель он!
     – Зачема?
     – Ну-у, это одному богу известно… В смысле, бабе…
     Бузика шагнул, увлекая дружеским объятием Хуйтункистана, к девушкам на мехах…
     – Потом поймёшь, или просто узнаешь и всё… Меня слушай: во мне и мысли ваши, и вся информация о мироздании, истории всего пространства во времени всяком! Природа всего – во мне! И всё это укладывается Вселенной Единой в маленькой частичке её самой – вот она и есть Природа!...
     – Природа – карашо! Оленя! Тундра! – Шаман посмотрел на Огонь. – Жертву приносить – к оленю выйдем? А-да?
     Бузика завис над спящей красавицей глазами взглядными до выпученного орбитного напряжения: от зрачков по белкам под ресницы и веки разбежались жилки-похоти…
     – К оленю, говоришь, – Бубен облизал два пальца и сплюнул. – Это ты про охоту что ли?
     – Оленя на всё… зачема охота? – Шаман окопался недоумением плечами своими вокруг головы.
     Бузика ухмыльнулся и поднял руку вверх, как хирург перед операцией.
     – Охота, Хуйтунк, это другое… Это власть над тобой не твоя! И в тебе жажда быть в этой власти! И идилопоклонное причастие к рождающей эту силу – к золотой бабе, нужно о-очень значимое приношение в жертве: себе подобное, Шаман! Это ведь не болячки, не порча! Это великая тайна! Она поможет тебе и… мне, мне… а я… а я уже применю… Хах!... применю-ю-у-у… Помнишь, как Мэрлин: педип, педип – пу-ук!... А-а, откуда тебе… я применю…
     Бузика сел на колени у колен Августы. Его рука невзначай коснулась спящего тела Ариадны: он снизошёл к подсознанию – осмотрел меховую ложу и, тут же, резко откинул в сторону сладкий сон прекрасного мира…
     – Летает, дура… ну летай…
     Хуйтункистан одёрнул платье девушки – прикрыл.
     – А эта? – Шаман кивнул полётом улыбки своей на Усту.
     – Молчи… не твоего ума, – отмахнулся Бубен.
     Хуйтункистан опрокинул взгляды-зрачки с железобетона на Огонь – огонь отъярчил вспышкой, излучая в танце трескотню степа…
     – С ней сказка… цветы… и…
     – Да, – прервал Бузика, – да, сказочник, с ней ребёнок! И чтобы мы могли прикоснуться пальцами к местечку пуповины «золотой богини», загадывая желания, она должна, вопреки законам неписаным, родить…
     – Зачема так?!
     – Для тебя, идиот!
     – Мне моя нужна!
     Бузика опустил два пальца на живот девушки и через платье нащупал узелок родового пути, она тихо простонала…
     – Чтобы была «моя», нужно, чтобы ушла её… сказка… нужно родить… да, подходящая жертва… настоящая для тебя, шаманский бубен!
     – Сама – бубена!
     Бубен отбросил низ лёгкой женской одежды от себя – обнажая живот и его упругую кожу, и как собственный бубенный Круг стал ощупывать ладонями. Затем приложился к живому ухом: в миг процедуры гадкой девушка вздрагивала всем телом и бессильно, и вяло отталкивала от своей милой тайны посетителя-хулигана. Она нежно прикрывала руками-пелёнками дитятку и будто живого грудного желала уберечь и согреть у груди материнской – накормить: лицо молилось светом небесным, и она несла его, родного, несла, неподъёмного, она поднимала к груди из-под сердца вселенную крови своей и любви… поднимала, поднимала, поднимала…
     – Видишь, как она отталкивает от своей милой тайны!... Но бессильно и вяло! Во, слышу: бьётся игриво и ножками, и ручонками! – Бузика оторвал от чужой пуповины ухо – поднял голову, поцеловал низ живота. – Видишь, нежно прикрывает руками-пелёнками дитятку, и будто живого грудного желает уберечь и согреть у груди материнской: лицо взмолилось!... смотри, взмолилось всем светом небесным! Видишь, несёт его родного, несёт, неподъёмного! Ну, это на сейчас – неподъёмного… он же в ней… Вот: поднимает к груди из-под сердца вселенную крови своей и любви, поднимает, поднимает, поднимает… Это чтобы накормить, согреть и защитить! Понимает… поднимает… Да!… Вот это – охота, Хуйтунк! Эта охота и нужна Богини нашей! Она несёт, несёт… но не донесёт!... А?! Как тебе?
     Бузика схватил руку Шамана и, аккуратно сдвинув ладони Августы, опустил его пальцы на бутон пуповинного стебля…
     – Слышишь, ритм сказки и тайны великой! И бьётся, и плещется в водах священных: ручками, ножками…
     Шаман убирает руку и укрывает одеждами тайную и вселенскую бесконечность: прячет от взгляда не нужного! Укрывает от мира всего!...
     – Нельзя и подслушивать даже ритму бубна сказки этой! Бузика, нельзя! И Богиня наша не простила бы! Нет!...
     – Завёл: подслушивать, подсматривать… Ты в театре был? А-а, какой там! Тьфу!... Мы же энергию этой сказки почерпнуть хотим! Ведь там воды тайные! Вселенские – никак в Самол Лоре… А?! Ну, чего ты, идиот! Достоевского читал? Да, какой та…
     – Читала.
     – Что?
     – А-да, а-да! И счастия всего большого населения – не стоит и одной капли слезы ребёнока!
     Бузика округлил глаза до бубнов! Бубны протянули в пространстве тихий тон музыкального бубна!
     – Да-а… или а-да… Читатель… насколько мне известно – вы писатели в Тундре! Вот ты и есть – идиот! Мне, что хотелось, чтобы только коснуться сказки! Сказка нужна! И Огонь твой помог бы тебе обрядовым песнопением, а я ритмом глубинной дали жизни-дорожки!... Сказку надо творить, фольклорист! Сказку!...
     Что-то сладкое во сне пробормотала Августа!...
     – Тихо! – Шаман с девушки перевёл взгляд на Огонь: тот верным псом заластился. – А-да! Всё так! Всё правильно! Она с Богиней говорит… Их разговор – это сказка!... Тиха… А-да… тихо: пусть говорят!...
     – Ладно, ты обратился ко мне, но мне нужна вся сила, а она, сам знаешь, – у «Золотой бабы». Я обладаю почти всей энергией этой, но нужна она сама, её знаки и их тайны! Только единение с ней! Всего лишь… Может в Самотл Лоре тебя искупать? Ты услышишь там голос всех предков. Они – знают! И могут рассказать, как попросишь…
     Бузика встал на Огонь, потоптался на носках и пятках по его щекотаниям, затем, будто пар кислоты серной, распахнулся до – всюду! и взлетел: сжался до – сути!...
     – Как нырнёшь, так и запоёшь! – Бубен на заднице съехал с Огня и помчался к бубенному Кругу, который висел требухой после его явления Бузикой и прыгнул-нырнул в него с криком!... – Ну, глобушники нутра нашего! С прибытием!...
     Он раскрыл руки крестом и плюхнулся в одежды жизни нашей, затягивая за собой Круг бубна кожей общей плевы!…
     Распятие бубном вознеслось над колодцем, зависая и сочетая в себе единое пузо всего живого, за равным кругом которого раскрывалась единая природа рождения этого Бубна: в нём разные кожи и рожи, и шкуры, и морды, и жопы с хвостами и без!...
     И тишина, и ветер без ветра!...
     Шаман осмотрелся: всё мерно покоилось прежней судьбой, будто и не было сказа-иносказа…
     Мешко-видные шкуры и кожи висели от колодца во все дали – к куполо-чумному потолку – вдоль стен. В них угадывались и не угадывались какие-то живые существа…
     Сам Бубен в натяжке своей общей кожи всех живых, обнаружил пространству черты лица: они ожили в нужной мимике.
    – Ну, глобушники нутра нашего! С прибытием!... во сны ваши явные… серединой Глобуса Бубен будет, если разломить его пополам с жаждою!... Ведь с яблока Жизнь началась!... Глобушники!... Хах!...
    Хуйтункистан онемел!
    Его руки потянулись в недоумении к Бубну, которым стал, после нырка Бузика, и споткнулся о колодец: сруб вернул сознание.
    – А исцелиться, Бубена, а?!
    Шаман бормотал растерянно и шарил зрачками, как бубнами, или тамбуринами по дну колодца, по срубу и по Бубну, искал чего-то. Правая рука плавала перед ним в пространстве – от груди ко рту, будто что-то желал сказать, но не было слов, как у рыбы: зевал немым криком и, казалось, вот-вот польётся мотив кантаты варгана – оттуда, где сталкиваются вдали бессуетной Небо и Земля – безгоризонтно!…
    – Исцелиться, пока все поняты сонами…, нет… снома… примяты!... приняты… не-е, – обняты теплами Очага, обняты…
    Шаман почувствовал одиночество, – его голова с глазами, душой и сердцем, – пнулась на стены ложи – покатилась, рассматривая! покатилась…
    Спящих не тронуло ничто и, вдруг, Августа сладко потянулась: руки её поднялись вверх, пальцы вонзились в какое-то Небо и ладони опустили на лицо – дождь!
    Родниковая жизнь осветила ей лицо до улыбки и руки растянули всё к животу, которого не было ещё видно…
    – Росинка моя… – откуда-то отовсюду прозвучала песня с короткое дыхание тихим голосом…
    – Наша жизнь – росинка, – вторя Усте, эхом гримасничал Бубен писклявым текстом, гротесково выговаривая слова всеми чертами своей морды в Круге кожи тварей божьих! – Пусть лишь капелька росы, наша Жизнь, и всё же… Это, как от матери я-я-апонской!... Я-я-апона мать…
    Бубен изгнал черты лица из своей плоскости – стих: стал инструментом музыкальных партий.
    Взгляд Шамана застыл на Августе – на её руках, на их нежных объятиях Мира дальнего!
    – Нета! – хозяин тундры попятился, – не-е-е, нельзя така! Така нельзя, мая сама!... Моя потянется чума!... Потянется вверх – к Небу поднимется мая! Я сама с нею! Залезу я…
    Шаман споткнулся на краю железобетонного обрыва – едва удержался! За спиной холодом дышала Самотл Лора.
    – К Небу залезу сама я…
    Сказочник повернулся к спокойным водам – всмотрелся!
    – Сага…
    Он оглянулся на Огонь, но поднятая столешница скрывала Очаг…
    – Сага…
    Шаман в обе ладони сгрёб, свою «нагу» на груди у себя – сжал в них родовой Знак, и поцеловал…
    Хозяин земли Севера шагнул в Самотл Лору…
    – Мыться хочу…
    Даже круги не пошли в волнах: как на рыбалке – в прорубь, или на катке – тройным тулупом ввернулся – неведомо куда!
    Тундрой распахнулась, развернулась животина мокрая, всей плотью – всем подводным нутром! Без далей всяких, а просто бесконечностью, где бликовала разноцветьем Оси Земной Сияние!...
    – Какая близкая! Богиня моя… Нельзя, так близко, жена будто… А?!
    Шаман охрип и под мышками заструился холодный противный дождь.
    – Ты за исцелением будто?! – голос не спрашивал, а проникал…
    – А-да…
    Сияние Севера застыла на мгновение, как на фотографическом снимке – сном мёртвым и, вдруг, ожило в пульсе сердечного ритма! И!...
    И звуки бубна ожили, и варган вдохнул глубину веков!...
    Пространство билось, будто сердце в пасти ночи, – оголённое, но живое…
    – Молитвой наполни ладони и укрой глаза: я сойду!
    Шаман пылко поплёлся на ладони свои, по-взрослому, испражняя наговорно-приговорную чушь!
    Наполнил – до краёв – до пупка! И аккуратно, всё это месиво – вознёс! – к глазницам!
    Тьма окутала глазные яйца!
    – Не ослепни, Хуйтункистан!
    Голос почти дышал в ухо!
    Шаман глаза не открыл, а рухнул на земь дна Самотл Лоры – лбом ткнулся в масленичные пузыри сырья углеводородов…
    – Богиня!
    – Встань! – Богиня Севера и земли всея плеснула духом водицы-рассказчицы. – Встань и стань равным!
    Шаман пополз вверх – туда, где нет колен!
    Наконец, открыл глаза и!...
    И он ослеп до желания вновь искать колени!
    – Освежись дождём этих вод, Хуйтункистан, – Богиня улыбнулась коротко.
    Хозяин земли на дне Самотл Лоры поплескался!
    – Корона!... А ожерелье и чаша?...
    Золотая баба промолчала.
    – Ну, вот и освежился. Как служится?
    – Всем собою, Богиня! До талого! До самая малая остатка в Тундре снега белого, до капли росы малой в лете не долгой! От Голоса твоего – до народа мнения… Но без тебя: правильно ли, так ли? Богиня…
    Золотая баба – Богиня Севера медленно закрыла веки, но потом вновь, резко распахнула их и обожгла взглядом!
    – Сам сказал, что слышишь мой Голос… но правильней – Логос! Может ветра Тундры унесли его?
    – Нет, Богиня! Нет: ветра несут его, а не уносят! Нет, только приносят! А вот роду народа – уносит… Зачема?! Небо наше… сынов молить надо! Молю, а… эта… дочки тока…
    Богиня подошла ближе и заглянула ему в глаза.
    – Может быть у тебя, а не у народа?
    – Богиня, твоя если смотрела, она всё усмотрела… Можета моя тока… Я или отцы мои… можета скажешь? Можета в сагах… ещё у них… тама…
    Богиня развернулась и протянула руки ладонями вверх – в Небо, пронзая плоть близкого для неё Сияния Оси Земли нашей, и осторожно вынула оттуда ожерелье! Вознесла его над собой, и остановилась напротив Хуйтункистана!
    – Одень мне ожерелье…
    – Я!... Ух, двенадцать Знаков!
    – Да, Хуйтункистан: Вселенная и вы, – люди, – дали и даёте мне силу, поэтому это должен сделать – ты!
    – Я?!...
    Он с трепетом взвалил на себя все эти Знаки и понёс! Его руки несли к вершине Божества Тайну Мира всего – хозяйке!
    Ожерелье расправилось на женской шее и ожило – заиграло духом божественным!...
    – Благодарю тебя!
    Золотая баба вновь повернулась к Полюсу, и блики Сияния Севера рассыпали перед ней Чашу: аккуратно – в руки, в которой была земля с серебряными монетами.
    – Вот, Шаман, теперь мой сан и взгляд пронзают весь путь бытия человечества по линии рода твоего! Смотрю – не всматриваясь, как на ладони всё! Помолчим…
    Богиня стала другой: ни тепла, ни холода, ни радости, ни печали, ни добра, ни зла – толерантна и тамасична…
    – Возьми из этой Чаши плоть!
    Шаман онемел!
    Глаза его выползли из кожи лица, как встревоженные белки огромных глазниц на морде оленя перед казнью!
    Хозяин земли Севера потоптался, повозюкался в Чаше зрачками тёмными, как дитя в песочнице и поднял взгляд – в дыхание Золотой бабы…
    Там, в ветре Неба, жил Огонь: его Огонь – шаманский!
    – Возьми важное и самое ценное…
    Рука Шамана недотёпой, со страхом, но уверенно взяла горсть земли!
    – Вот… Нага моя, требует! Земля…
    Богиня опустила взгляд в Чашу – на землю и монеты.
    – Ты можешь продолжить род, но, Шаман, по роду твоему, из Чаши некоторые тащили другое!
    Она сжала брезгливо жменю в Чаше и швырнула на земь!
    Шаман в недоумении начал опускаться, чтобы собрать брякнувшие серебряные монеты.
    – Не надо! Можешь не считать! За все эпохи предки твои вытащили тридцать серебряников! Продажные они! Потом за них продадут Учения Добра – не воровато, а откровенно – до гвоздей и Крест прославят! Узнают эту цену люди – тридцать серебряников… ещё узнают!... Последний раз, кто-то из твоих предков, поклонится нефтяникам – то опять была не горсть земли… опять!... Исцеление в тебе самом… или в самих вас… Прощай!
    Золотая баба вновь просыпала небольшую жменю земли.
    – А где мне тебя встретить – тама, под Небом – на Земле?!
    – Трудно… я ведь украшения почти не ношу, как видишь… Кругом теперь Самотлор с аббревиатурами углеводородными… Прощай…
    – А, как же… Богиня, а какие Знаки у тебя… двенадцать… Сага, как…
    Воды Самотл Лоры всё смыли в миг!
    Лёгкие внутри тела Хуйтункистана, вдруг, потребовали глотка воздуха, и он толкнулся от дна и этого божественного Дня и жуткой правды!...
    Шаман вылетел пробкой из водной глади и ворвался жадными поцелуями в непонятно что, хватал её и жрал – эту всесильную атмосферу!
    – Ну, вот и помылся, – над ним стоял Бузика. – Не греби! Отдыхай и телом и руками! Я же извлёк тебя из глубин этих… Очнись: дело утопающих – дело рук самих утопающих! Ну, откашлялся, премудрый пескарь!...
    Шаман бойко и дерзко вывернулся из рук Бузики и застыл взъерошенный! Его оскал, а не улыбка молчала над водами тёмными и спокойными, а он тёр нос, и глаза рукавом, тёр, тёр, тёр!…
    – Сага! Сага! Сага!... – устало сел, где стоял и оскал в воде стал умываться – к улыбке, – сага…
    
    
     (продолжение следует)
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    


    

    

Жанр: Роман


г.Москва - продолжение следует...

  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru