Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Николай Семченко

Вот и всё...

"О, одиночество! Как твой характер крут..."
(Белла Ахмадулина)

    По существу, мы порой ничего не знаем о внутренней жизни даже самых близких людей. Уходит человек - и вдруг обнаруживаешь: он лучше, чище, светлее, чем мы о нём думали.


     Вот и всё…
     Маленькая повесть
    
     Тем, кого любил, люблю и буду любить
    
    
    «Когда меня не станет, кто заплачет?
    Меня – не будет. Никогда. И кто вспомнит моё радостное «Привет!» - тем, кого любил, и почтительное «Здравствуйте!» - вам, кого уважал, и совсем редкое «Как давно тебя не видел!», хотя, быть может, вчера встречались, и вы, кому просто небрежный кивок – не поздороваться неприлично, но всё-таки надо, - кто вспомнит? И вы, переставшие для меня существовать, - несколько человек всего, - обрадуетесь ли, что меня не стало? Сталкиваясь с вами, я умел смотреть сквозь вас, будто передо мной - никого и ничего. Это постоянство напоминало преданность: мою – вам, и вашу – мне.
    И кто ж заплачет обо мне?
    Друзья…
    Человек, которого считал другом, давным-давно уехал в благословенную Грузию, и сначала мы тосковали: не с кем, чёрт побери, поговорить откровенно, и помолчать, и даже водки выпить – не с кем. Я писал тебе письма, ты присылал в конвертах листки из блокнота: солнышко сияет, ромашка засохла, ласточка летит, человечек горько плачет, девочка смеётся – твоя дочка, и рядом – Эмма, ещё счастливая и не подозревающая, что ты скоро уйдешь от них, и у тебя наступит другая жизнь. Для меня в ней места тоже не станет. Но ты вспомнишь обо мне двадцать четыре года спустя. И позвонишь: «Здравствуй! У нас тут совсем плохо… Хочу уехать. Куда угодно, лишь бы в Россию. У вас можно купить квартиру недорого?»
    А я ответил: «Нет!». Ты говорил что-то ещё, а я: «Да», «Нет», «Не знаю».
    И с каким же облегчением положил телефонную трубку.
    Жена сказала: «Странно. Это твой друг. Почему ты с ним – вот так?»
    Потому, наверное, у меня и нет друзей, милая, что твой глупый муж всегда был чуточку тронутым – считал: один человек нуждается в другом не зачем-то, а просто так. Просто так, понимаешь?
    И всё-таки – не просто так. Друг – это всё равно, что ты сам, только лучше, добрее и мудрее. Друг – это ты сам, смотрящий на себя со стороны. Смутная улыбка, и грусть, и радость, и жёсткий прищур, и протянутая рука в тот самый момент, когда весь мир, кажется, против тебя, - это друг. Он всегда с тобой. Друзья не возвращаются спустя двадцать четыре года. Возвращаются - знакомые или приятели.
    Не хочу, чтобы тебе сообщали обо мне. Зачем? Меня для тебя уже и так нет. Двадцать четыре года. А тот, с кем ты говорил, - это не тот я, которого ты знал. Другой! И ты другой.
    Скорее всего, ты покачаешь головой и скажешь: «Кто бы мог подумать? Так рано. А отчего он умер?»
    Тебе скажут. Но что бы ни сказали, всё равно это будет не так. Умирают не от чего, а почему. Впрочем, ты уже не поймёшь, а объяснять долго, да и не нужно, извини.
    Родственники?…
    Заплачут, конечно, обо мне. Потому что так принято. Но, поминая, нальют рюмку, и вторую, и третью – раскраснеются, повеселеют, и заговорят о чём-то своём, и заспорят, а, может, запоют. Но у них свои песни, и я никогда не услышу от них «Гори, гори, моя звезда…»
    Коллеги…
    Вы, конечно, постараетесь. Я ведь знаю, как мы все всегда старались, когда кто-то из нас уходил навсегда. И кто-то заплачет… Я даже знаю, кто именно… Спасибо. Очень тронут. Но, дорогие, где же аплодисменты? Не вы ли говорили, как я был талантлив, и блистателен, и симпатичен, с бездной шарма? О, этот шарм!.. Роль, которую исполнял. А хорошему актёру принято аплодировать, опуская его в тёмный проём небытия. Почему ж нет аплодисментов, господа?
    Жена…
    Я всегда боялся, что её не станет раньше. Я этого не перенёс бы. Но ещё больше я не переношу, когда ты плачешь. Пожалуйста, не надо… Потому что я ушёл туда, куда и ты придёшь – считай, что я на разведке.
    Сыновья…
    У меня сердце сжимается, когда думаю о них. Я люблю их больше жизни, но почему-то всегда стеснялся сказать об этом.
    Никита заплачет. Отвернётся, чтобы никто не видел. А плечи часто-часто вздрагивают, и голова поднята к небу, как будто солнце выбивает слезу из глаз.
    Но, знаешь, Антон, я хочу, чтобы твои глаза оставались сухими. Если бы ты знал, сколько ночей я не спал и как казнил и мучил себя из-за того, что опять обидел тебя, совсем того не желая! Тебе было больно, и я слышал, как ты всхлипываешь… Но и мне было больно, и камень ложился на сердце. А чтобы снять его, надо было пойти к тебе, положить руку на плечо и что-то сказать. Что – не знаю. Но одно я знал наверняка: ты уберешь мою руку со своего плеча. И скажешь… Господи, ты знаешь самые обидные на свете слова!
    Пусть твои глаза останутся сухими. Ты заплачешь обо мне потом. Потом-потом. Много лет спустя. Пожалуйста! Мне тяжело, когда ты заплачешь сразу. Потому что не обо мне заплачешь, а о себе…
    Я очень тебя люблю. И Никиту. И вашу мать. Вы – моя жизнь.
    А ещё я люблю одного человека, которого никто из вас не знал. И уже никогда не узнает.Когда-то давным-давно он подарил мне книгу. «Театр», С. Моэма. Тогда с книгами было плохо, их доставали через знакомых, покупали с какими-то совершенно немыслимыми «приложениями» типа «Охрана труда на советских стройках» или материалами очередного пленума компартии. Время такое было.
    Он подарил мне книгу, сказал: «Пиши!» и, приобняв, тут же оттолкнул, растерянно улыбнулся, как-то очень быстро и неловко поднял руку и сжал ее в кулак:
    - Будь!
    И, не оборачиваясь, пошёл прочь. А на регистрации авиарейса меня торопили:
    - Паспорт! Где билет? Да не задерживайте очередь!
    Я очень хотел, чтобы он оглянулся. Из-за этой проклятой регистрации пропустил тот момент, когда он это сделал. Служащая слишком внимательно рассматривала билет, зачем-то спросила, в каком агентстве я его покупал, потом так же тщательно был перелистан паспорт, снова вопрос: «Волосы покрасили, что ли?» Ну да, на паспортном снимке я шатен, сейчас – как бы блондин, потому что волосы выгорели на приморском солнце. И ещё на них, наверно, как-то действует морская вода.
    Отвлечённый дурацкими вопросами, я не смотрел вслед своему другу. Когда оглянулся, он уже поворачивал за угол. Но мне показалось: за секунду до этого ещё раз бросил взгляд на меня и знал, что посмотрю вслед. Его правая рука была поднята и сжата в кулак: «Давай!»
    В самолёте я раскрыл «Театр». Из книги выпал лист бумаги. Какие-то стихи.
     «Прощай,
     позабудь
     и не обессудь.
     А письма сожги,
     как мост…»
     Я сглотнул. Писем не было. Пока не было. И всё равно не стал бы их жечь.
     «Да будет мужественным
     твой путь,
     да будет он прям
     и прост…»
    
    
    
    На этом текст, написанный отцом, обрывался. Видимо, продолжение на другом листе, но Антон его не обнаружил. «…хочу, чтобы твои глаза оставались сухими» - это пожелание сначала показалось парню более чем странным, но, поняв его смысл, он ощутил покалывание в сердце. Господи, как всё-таки мало он говорил с отцом! И вот теперь, после его смерти, узнаёт о нём что-то новое.
    Антон никогда не видел, чтобы отец читал поэтические книги. В записках же цитируется какое-то стихотворение, причём, оно явно не кончалось: за прямым и простым путём было что-то ещё, такое же лёгкое, грустное и странно радостное. Но что?
    Секретарша отца Олеся стояла рядом. Это она разбудила Антона в полвосьмого утра: извините, мол, но вам нужно забрать личные бумаги Сергея Анатольевича, поймите правильно - новый начальник, Дмитрий Олегович Полковников, хочет пользоваться ящиком стола, который они занимают.
    У Антона был выходной день, и он хотел наконец-то починить кран в ванной, натянуть на балконе верёвку для белья – заняться, в общем, накопившимися домашними делами. Но пришлось поехать на бывшую работу отца.
    Олеся была сама предупредительность и вежливость, старательно держала на гладком кукольном личике маску скорби.
    - Мы ничего не трогали, - сразу сказала она. – Эта папка находилась в столе вашего отца, ящик был закрыт.
    - А ключик, значит, нашли? – машинально спросил Антон.
    - Ну, Дмитрию Олеговичу вообще-то нужно столом пользоваться, - Олеся опустила глаза. – Ой, а я вам не сказала? Место Сергея Анатольевича сейчас Дмитрий Олегович занимает. Вы, наверно, о нём от отца слышали.
    - Слышал, - кивнул Антон.
    Он мог бы добавить: слышал не самые лестные отзывы. Впрочем, отец всегда был максималистом и хотел от людей больше, чем они сами хотели. «Такой вот каламбур, - подумал он. – Хотят делать меньше, получать – больше».
    - Дмитрий Олегович попросил нашего слесаря открыть замок, - продолжала Олеся. – Кое-как ящик вскрыли! Кто-то даже пошутил: дескать, Сергей Анатольевич держал тут фамильные драгоценности. Оказалось, вот только эта папка и ещё несколько дискет, но они с рабочими документами…
    - Значит, смотрели их на компьютере? – спросил Антон.
    - Зачем? – смутилась Олеся. – На них надписи имелись: отчёт за такой-то год, деловая переписка и так далее. Впрочем, не знаю. Спросите у Дмитрия Олеговича, если не верите, что они личные.
    - А тут все бумаги? – Антон продолжал перебирать содержимое папки. – О! Вот отец совсем молодой, надо же, никогда не видел такую фотографию… И снимки тут тоже все? Ничего не упало, не пропало?
    Отец, возрастом, наверное, года на три-четыре младше Антона, прищурившись от солнца, глядел на сына и широко улыбался. Глаза ясные, странно лучистые. Волосы взъерошены, видимо, с моря дул ветер. А то, что за спиной отца было море, Антон не сомневался: во-первых, вода, кругом одна вода, летит чайка, белая яхта вдали; во-вторых, он держал в руках какую-то большую раковину, наверное, рапана, впрочем, в раковинах Антон не разбирался.
    - Ой, как на вас похож! – радостно сказала Олеся. – Это он снялся, когда во Владивостоке учился?
    - Не знаю, - Антону не хотелось говорить с бывшей секретаршей отца. – Какая вам разница?
    - Да так, - она неловко пожала плечами и отвела взгляд в сторону. – Просто интересно. Я и не знала, что он там учился.
    - А откуда узнала?
    - Ну… Потом, когда некролог писали, из его личного дела биографию взяли, я её перепечатывала, - и вдруг без всякого перехода спросила. – А Ольга Владимировна как? Пришла в себя? Когда я ей позвонила, чтобы об этой папке сказать, она даже разговаривать не захотела.
    - Всё в порядке, - успокоил Антон. – Нормально.
    - Я рада, - приободрилась Олеся. – А то, знаете, Ольга Владимировна даже кричать стала. Выбросьте всё, говорит, это его личные дела, не хочу ничего знать. Ну, и всё такое. А как это так – выбросьте? Нет, может, что-то на память нужно оставить. Хорошо, что вы, Антон, откликнулись. Теперь хоть фотографии отца у вас будут. Память!
    - Тут, кажется, не хватает одной странички, - сказал Антон. – Начало стихотворения есть, а окончания нет.
    - Ой, да это же стихи Бродского! – воскликнула Олеся. – В книгах можно найти.
    И осеклась. Поняла, что сболтнула лишнее.
    - Значит, читали всё-таки? – Антон покачал головой и хмыкнул. – Не понимаю, зачем… Знаете, любопытной Варваре как-то нос обломали.
    Олеся странно фыркнула, как будто рассерженная кошка. По её губам пробежала легкая ироничная усмешка, а глаза как будто сделали попытку вырваться из амбразур густо накрашенных ресниц. В них было слишком много по-детски честной обиды и столько преувеличенного недоумения, что Андрею даже расхотелось уличать Олесю во лжи.
    - Ладно, - вздохнул Антон. – Любопытство – порок, но, говорят, не самый ужасный. Есть грехи и пострашнее.
    -Ага! – как-то слишком радостно откликнулась Олеся и преувеличенно бодро засуетилась. – Вот, пакет нашла. Приличный вполне. А давайте эту папку и положим в него. Там в ящике, кстати, какие-то конверты ещё есть. Наверно, с письмами. Не знаю, не смотрела.
    «Ну-ну, - подумал Антон, - можно подумать, ты не любительница всяческих тайн, по глазам вижу: та ещё мисс Марпл девического возраста! Да чёрт с тобой. Мне всё равно, у отца, слава богу, никаких таких секретов не имелось, и карту с кладом он точно тут не оставил. Нечего ему было прятать, сокровищ так и не нажил».
    Он вспомнил о долгах, в которые влез из-за похорон. Мать хотела, чтобы отца непременно положили в приличный гроб, обшитый малиновым бархатом, под старину, с какими-то коваными ручками, с массой всяких оборочек и рюшечек, - чтоб как у людей, и не стыдно было. «Чтоб всё – порядочно, - шептала она. - Солидные похороны помнят долго, никто не скажет: поскупились, мол, проводили достойно. Он достойным ведь человеком был…»
    Зачем-то сразу заказали мраморный памятник, ну не совсем памятник, что-то вроде щита, на котором имелась трафаретная рамка для фото и эдакая приступочка: на неё, вроде, полагалось поставить вазу с цветами, хотя тётя Паша, шмыгнув вечно сопливым носом, мрачно изрекла: «Да нет, лучше – рюмку и кусочек хлеба, пусть вместе с нами выпьет и закусит».
    Аплодисментов, кстати, не было. Коллеги, вероятно, не знали о завещании отца. Мать, которой отец то ли шутя, то ли всерьёз об этом однажды сказал, изумлённо изобразила тонкими бровями летящую птичку и лишь усмехнулась.
    В день похорон матери пытались обвернуть голову чёрным платком, но она упорно сдёргивала его, слабо отмахивалась: «Потом, потом… Ещё успеете». И вдруг слабо, неестественно тихо промычала: «Видишь, Серёжа, они меня вдовой наряжают. Роль у меня теперь такая». Её лучшая подруга Наташа положила ей руку на плечо, пытаясь успокоить, но мать, кажется, даже не почувствовала ладонь. «Никакого театра, Серёжа, не будет, - прошептала она. - Жизнь – не роль. А если даже и роль, то ты её ещё не сыграл…»
    Вероятно, она имела в виду: финал спектакля – не положение во гроб, а сама могилка, с этим дебильным памятником и шаткой оградкой из какого-то металла, выкрашенного серебрянкой, к ней прислонены венки, самые разные, а надписи на лентах – одинаковые: «Уважаемому … от скорбящих…», «Память о вас,….., навсегда сохранится в сердцах коллектива…» И так далее. Только вписывай имена, фамилии, названия организаций. Лица у провожающих в последний путь – сосредоточенно скорбные. Как в ладоши-то хлопать? Неудобно. Что мы, какие-нибудь чукчи? Это у них, говорят, всё стойбище радуется, провожая мертвеца к верхним людям, в лучший мир.
    Антон, впрочем, тогда не придал словам матери какого-либо значения. Она говорила сама с собой, беззвучно рыдала, что-то пыталась внушить отцу, смиренно глядящему на неё с фотографии, - этот снимок был самым лучшим: отец коротко стрижен, моложав, в белой рубашке, галстуке и пиджаке, которые он терпеть не мог, вечно ходил в каких-то свитерках, джинсиках и недорогих, но зато удобных туфлях.
    - Что с вами? – голос Олеси доносился откуда-то издалека, как будто Антона отделяла от секретарши невидимая преграда. Она стояла рядом, но такое ощущение: где-то не тут, далеко-далеко.
    - Всё в порядке, - кивнул он. – Просто задумался.
    - Вот и хорошо, вот и ладненько, - Олеся сноровисто уложила папку в пакет, выудила из ящика стола яркие конверты, также сунула в пакет тяжёлую хрустальную пепельницу с серебряным ободком и кивнула на горшок с ярко-красной геранью. – А её сейчас возьмёте или потом? Ваш отец любил её. Кстати, у нас на фирме многие развели герань именно от этого растения. Красивый цветок, правда?
    Увы, мать почему-то не выносила запах герани. Правда, всегда говорила отцу: «Но я не против, приноси, чего уж там, в кухне на подоконник поставим, может, и вправду уютнее станет?». Однако сколько он ни пытался развести герань, ничего не получалось: сначала она весело зеленела, даже цвела, но постепенно хирела, сбрасывала пожелтевшие листья, никакого вида! Мать смущённо оправдывалась: «Вот, видите, она меня не любит. А уж я ей и удобрения покупала, и поливала.. Не знаю, почему герань такая хилая».
    Всё дело в любви. Хоть как задабривай, но если нет любви, то и человек хиреет, и растение, и несмышленое животное, и всё вокруг – тусклое, невыразительное, смутное, тоже как бы чахнет, становится эдакой переводной картинкой, с которой нужно смыть тонкую плёнку – и мир опять предстанет странный, закутанным в цветной туман. Как в стихах Блока.
    - Нет, герань потом заберу, - сказал Антон. – Я без машины. Неудобно горшок по улицам носить…
    - Как хотите, как хотите, - закивала Олеся. – Кстати, Дмитрий Олегович просил спросить: вы с акциями отца определились? Если нужны деньги, то Дмитрий Олегович хорошую цену за них даст. Времена-то трудные…
    - В России они всегда трудные, - отрезал Антон. – Продавать ничего не стану. Спасибо за внимание.
    Отец не раз говорил, что фирма, которую создал, обязательно станет процветающей. У неё появились филиалы в других городах, количество заказов увеличивалось, сотрудники, в принципе, не знали, что такое задержка зарплаты. А ведь поначалу даже мама не верила в затею мужа: кому они нужны, эти фонари под старину, витые заборчики, затейливые висячие клумбы и ограждения для газонов? Всё кругом разваливается, а её романтичный супруг вдруг безделушками увлёкся, фантазий хоть отбавляй, надо же, в архивах и музеях не один месяц джинсы протирал: искал старинные фотографии города, перерисовывал с них детали интерьера улиц, фасадов домов, радовался старинным чертежам, вникал в руководства по художественному литью из металла и чугуна. Ему бы рисовать картины или на худой конец зарабатывать на дизайне всяких кафешек, вон их сколько развелось, и каждая такая точка желает наособицу выглядеть, деньги-то у торгашей есть, у честных людей – нет, а у них – всегда…
    Мать перестала бурчать, когда однажды отец, веселый, с шальными глазами и немного выпивший, достал объемистый пакет из внутреннего кармана куртки и провозгласил: «А вот, мадам, вам на шпильки!» Пакет упал на стол, бумага прорвалась, из неё брызнули сторублевые купюры.
    Оказывается, владельцу одного кафе понравилась идея отца оформить помещение под старину, с массой подсвечников, зеркалами, особыми круглыми столиками и венскими стульями, с витражами и легкой вьющейся зеленью. Гонорар был щедрым. Потом, кстати, этот человек дал взаймы денег и на фирму отца. Не он один, конечно. Нашлись и другие небедные люди, которым то ли от скуки, то ли из каких других соображений захотелось поддержать чудака. Впрочем, о своём проценте они не забывали. Из долгов фирма выползала мучительно долго, но всё-таки, слава богу, не обанкротилась. И теперь продать акции какому-то Дмитрию Олеговичу. А ху-ху не хо-хо? Фильм «Калина красная», господин преемник, прямая цитата.
    Из-за всех заморочек, связанных с фирмой, отец так и не закончил последнюю картину. Лет шесть на подрамнике стоит. Время от времени он запирался с ней в маленькой комнате, и тогда никто не мог попасть на балкон. Мать, как на грех, обычно в это время затевала стирку, и бельё нужно было развесить на верёвках, желательно тот час же, как его вынули из машинки, но отец на все призывы открыть дверь и пропустить Антона с тазиком на балкон либо ничего не отвечал, либо рявкал так, что чуть люстра не падала: «Оставьте меня в покое!»
    Что он делал с этой картиной, непонятно, ибо на холсте мало что менялось: подводный мир, какие-то темные камни, увитые водорослями, смутно чернеющий грот, стайки ярких рыбок, два морских конька, танцующих друг напротив друга, падающий сверху радужный свет – там, наверху, блистало солнце, его отблески золотистыми пятнами вспыхивали на костюме аквалангиста, похожего на большую стройную рыбу, другой аквалангист что-то сосредоточенно отдирал со скалы, наверное, мидию. Впрочем, и сама скала, и рука аквалангиста не были прорисованы, только наметки, смутный абрис. И вся картина – как сон туманный, нечёткая, лишённая деталей. И ничего на холсте не прибавлялось, разве что чуть ярче становился поток света, да морские коньки странно менялись: отец всё время переносил их в другое место, а там, где они маячили прежде, ничего не оставалось – отец старательно писал воду, и никто бы даже не подумал, что тут плавали коньки. Но Антон знал. И удивлялся: зачем отец заставляет этих рыбок плавать? Может, он добивался гармонии, совершенствовал композицию или что-то ещё?
    Кажется, на третий или четвёртый день после похорон Антон, прибирая комнату отца, запнулся о картину, поставленную у стены. Она упала плашмя, изображением вниз, и, поднимая её, он обратил внимание на клочок бумаги, подсунутый под раму. Это оказалась записка: «Передать Анастасии. Адрес: Приморск, ул. 100-летия Приморска, дом 56, кв. 117».
    Кто такая Анастасия? И почему картина предназначалась ей? Отчего отец никогда не говорил о своём желании? И когда он написал эту записку?
    Ни на один из вопросов ответа не было.
    - Ах, да! Чуть не забыла! – Олеся картинно похлопала ресницами, живописуя невинное смущение. – Память девичья… Дмитрий Олегович нашёл в шкафу набор гуаши. Дорогая, японская. Это Сергея Анатольевича. Заберите. Пригодится.
    Антон молча раскрыл пакет, и продолговатая светло-зеленая коробка с шуршанием скользнула внутрь.
    - До свидания, Антон.
    - Всего доброго.
    - Герань буду поливать.
    - Уж будьте добры.
    - Не забывайте нас.
    - До свидания.
    
    
    Антон не стал показывать матери папку отца. Она по-прежнему не выходила из своей комнаты. Лежала на диване лицом к стене, укрывшись старым клетчатым пледом. Вроде, не холодно, а её знобит, и разговаривать не хочет, на все просьбы пойти хоть чего-нибудь поесть – лишь слабое движение рукой: «Не хочу». Однако, заглянув в холодильник, Антон обнаружил: мать всё-таки перекусила салатиком, докторской колбасой; огурец весь не съёла, оставила его половинку на блюдечке.
    Ну, слава богу, хоть что-то съела, появится аппетит – смотришь, и вкус к жизни вернётся. Не смотря ни на что, она продолжается. Кто-то уходит, кто-то остаётся. Ничего не поделаешь. А что, если на самом деле существует какая-то другая форма жизни? Человек лишь освобождается от телесной оболочки и устремляется к высоким звёздам, в невыразимо прекрасную высь, туда, где за ослепительной тьмой открываются сверкающие миры, и, может быть, в них заключается вечно ускользающая истина.
    «А, чёрт! – Антон хмыкнул. – Какая-то ерунда! О чём я думаю? Насмотрелся всех этих телепередач о неведомом, наслушался полусумасшедших – и готов поверить в иные миры, чёрт! Но, с другой стороны, существует закон сохранения энергии. Энергия мысли, сила духа – после смерти исчезают, да? И если нет, то где хранятся?»
    Однако додумывать мысль не удалось. Позвонила Мила, по своему обыкновению – просто так, почирикать о том – о сём, ну, и чтоб сказать: любит, скучает, мол, всё такое. На море – и томиться? Этого Антон не понимал. Загорай, купайся, в волейбол играй, книжки наконец-то почитай, сколько всего непрочитанного, ужас просто, времени не хватает… «Я тоже скучаю, - заученно бубнил Антон. – Работы много, она хоть как-то спасает. А ты там, смотри, на морячков не заглядывайся! Молодая, красивая, одинокая. И не заметишь, как на абордаж возьмут…» Мила в ответ хихикала, нарочито возмущалась, грозилась по приезде укоротить ему язычок, снова вздыхала: «Скучаю». Он опять повторял то, что ей хотелось услышать: «Думаю о тебе, на твою фотографию в бумажнике всё время смотрю, сделай новые фотки – на пляже, под зонтиком, в полосе прибоя, ну, пожалуйста!» А сам вспоминал, куда он девал эту фотографию, которая якобы в портмоне была. Кажется, сделал её закладкой – в книге об особенностях деревянного зодчества старого Хабаровска. Чёрт! Нужно переложить в бумажник.
    Мила считалась его девушкой. Она умела как-то по-особенному ходить. Когда двигалась по улице, переступая как заправская модель, чуть-чуть как бы подпрыгивая, встречные мужики не сводили с неё глаз, да ещё и оглядывались. Если бы не Антон рядом, наверняка проходу бы не дали: «Девушка, а что вы делаете вечером?» Некоторые, правда, не с «вечера» начинали, а, например, с билетика на концерт или на какой-нибудь нашумевший фильм, а один даже сказал: «Я тебя во сне видел!» Об этом Мила рассказывала с нескрываемым удовольствием, всё время добавляя: «Видишь, какая я у тебя!»
    Но и он тоже – «какой»! Не в том смысле, что глянцевый красавец, при виде которого девушки, извините, писают кипятком, а по-другому: «красный» диплом, лауреат нескольких премий для молодых архитекторов, с готовой кандидатской диссертацией, кучей всяких публикаций, тремя домами, построенными по его проектам… Перечислять дальше? Антон этого не любил. Что есть, то есть. И ни к чему постоянно набивать себе цену.
    Положив телефонную трубку, Антон перемыл посуду, аккуратно расставил её на полке, поправил в большой керамической вазе начинающий увядать букет, смёл крошки и одёрнул скатерть – он уважал порядок. Это от отца. Мать особенно не заморачивалась чистотой, ей жалко тратить время на все эти приборки-уборки, лучше журнальчик полистать или какой-нибудь новый детектив – она подсела на них, как наркоман на дурман и, что интересно, глотая такие книжонки, запоминала массу деталей, спроси – почти дословно текст процитирует. Вот это память! Как, впрочем, и у бабки, Розалии Венедиктовны, с которой матушка взяла пример, только со знаком «минус»: бабуся души не чаяла в своём гулёне-муже, он у неё бывший баскетболист, здоровенный такой и, не смотря на возраст – далеко за семьдесят, всё ещё ходок по женской части; ни посуду помыть, ни полы, ни гвоздь в стенку вбить – дедуля этим как-то не интересовался, а если, не дай бог, всё-таки Розалия Венедиктовна уговаривала его сменить прокладку в кране, то все, кто был в доме, должны ассистировать: кто-то отвертку подавал, кто-то ключ держал, кто-то эти прокладки выбирал из пакетика с запчастями, а Роман Игоревич ещё и покрикивал.
    Матушка, насмотревшись на родителей, решила: мужа надо держать в ежовых рукавицах, ничего, что он весь из себя почти гениальный, пусть с тряпкой по полу поползает, чашки-плошки ему тоже нетрудно помыть, хочет мяса – пусть сам его закупает, варит-жарит, как ему заблагорассудится, потому что сама она любила эти чёртовы огурцы и всякие овощи. Чем больше мужик занят, тем меньше у него времени на сторону ходить. Так мамаша решила. Правильно или нет, Антон об этом не задумывался. Это жизнь родителей, и ни осуждать её, ни, тем более, анализировать и делать какие-то выводы, он не хотел. Отец, между прочим, успевал и баранину тушить, и, стоя у плиты, просматривать очередную книжку о художественном литье, и что-то переделывал вечерами в проектах своих сотрудников, и читал лекции в политене, и картину постоянно дорисовывал-перерисовывал, и, огорчённый постоянными навалами маминых журнальчиков, фантиками от её любимых желейных конфеток и упаковками от чулок, кофточек и прочей дребедени, брал метёлку, совок, тряпку – ему не составляло особого труда наводить порядок. Может, даже нравилось. Особенно когда мать хвалилась перед подружками: «Он у меня такой домашний!»
    Между прочим, Мила кокетничала тем, что не хочет быть домашней курицей-кухаркой, даже не знала, как яичницу приготовить; впрочем, умела варить кофе, но не на джезве, как нравилось Антону, а в обычной электрической кофеварке. Чертовски приятно, когда девушка хлопочет для тебя, пусть это даже обычная чашечка кофе, не самого крепкого и без легкой светло-кремовой пенки, фиг с ней, с пенкой, зато – для тебя! И бутербродик с тонкими пластушинками ветчины, крошечными ромбиками сыра и листочками живописно расположенной посередине петрушки – тоже неплохо, только маловато Мила их делала. «Нечего жрать, - смеялась она. – Толстым станешь! Обязуюсь за твоей фигурой следить».
    Вообще-то, он и сам за этим следил. Вместе с братом ходил «качаться» в спортклуб, бассейн – само собой, утром – гантели, зарядка. Зачем Миле следить за ним? Сначала за фигурой, потом – ещё за чем-нибудь, а там, смотришь, - полный контроль каждого движения. А как же личное пространство, а? Антону совершенно не хотелось вторжения в него, пусть это даже самая лучшая на свете женщина. У мужчины есть дело, увлечения, друзья, ему хочется о чём-то поразмыслить, просто, в конце концов, слушать хотя бы ту музыку, которую хочет – джаз, к примеру. Мила не понимала его музыкальных пристрастий. «И что ты в Дюке находишь? – морщила она носик. – Толстый негритос, что-то такое выделывает – меня не втыкает». Ну а его все эти «Блестящие» или какие там ещё – не вкатывали, ну, никак. Лучше бы эти девчонки, не разевая ртов, ходили туда-сюда по сцене, попами и, пардон, грудями трясли; некоторых мужиков это торкает больше, чем пустенькие песенки о глупой любви.
    «Впрочем, - подумал он, - кто решил, что любовь умна? Отец говорил: это как с кручи – в бурную реку, и будь что будет. Он и маме сразу сказал: «Я на тебе женюсь»». В первый день как увидел. А она засмеялась, пожала плечами: «С чего бы? Может, мне есть кого любить». Отец тоже засмеялся, он всегда смеялся, когда накатывало отчаяние. «Я хороший, не кусаюсь, честно! И девушек не матросю…» Что мать ответила, отец не говорил. Но ведь женился-таки на ней! А так всё глупо начиналось. Может, глупость только кажется таковой, а на самом деле…»
    Но додумать мысль опять не удалось. До него донёсся тихий оклик матери:
    - Антон!
    Что-то ей надо. У нее привычка такая: сидит на диване, вяжет, допустим, кофту и смотрит одним глазом «Каменскую», хочет просто что-то спросить – сама не подойдёт, обязательно позовёт. А вопрос-то порой самый обычный: как дела, как настроение, ноги не промочил… Или чаю захочет. Или чтобы яблоко помыли и ей принесли. Манера такая – звать. Это от того, что мать считала: женщина – существо особое, нуждается во внимании и уходе, сердечность отношения к ней – закон.
    - Я сегодня папины пластинки перебирала, - сказала она, когда Антон пришёл и молча сел на край дивана рядом. – Виниловые диски, говорят, теперь в цене. Но и тогда, двадцать лет назад, тоже ценились, вот эту, смотри, - мать показала на невзрачный конверт фирмы «Мелодия», лежавший на тумбочке, - мы в Москве покупали, такую очередь, помню, отстояли. Сергей от джаза без ума был, а на пластике – записи Эллингтона, все самые лучшие, и, конечно, «Караван»…
    Андрей подумал: странно, несколько минут назад сам почему-то вспомнил Дюка, не «Караван», который тоже любил, а просто – Дюка, великого герцога джаза.
    - Можешь пластинку на проигрыватель поставить? – спросила мать. – Знаешь, мне кажется: папа где-то рядом, может, ему будет приятно…
    - Мам, там иголка убитая, на проигрывателе, - напомнил Антон. – Где купить новую, не знаю. Наверно, днём с огнем не сыщешь…
    - А ты попробуй, - мягко, но настойчиво сказала мать. – А ещё я вот это нашла в конверте. Отец какие-то заметки, видно, делал. Ничего особого. Но я взяла этот листочек и расплакалась. Навзрыд, - она шмыгнула носом, и Антон даже весь сжался: он не выносил её слёз, не знал, как себя в таких случаях вести, что говорить и делать.
    - Мам, ну не надо…
    - Я спокойная, - мать отвернулась к стене. – Немного простыла, не обращай внимания. Включи «Караван», пожалуйста. Послушать хочу…
    Он достал проигрыватель со шкафа, наспех смахнул с него пыль и, включая штепсель в розетку, подумал: может ничего не получиться, всё, наверное, заржавело, но, на удивление, резиновая платформа завертелась, можно было ставить на неё пластинку, да и игла, в общем-то, не такая заезженная оказалась. Зазвучал «Караван».
    Антон взял листок. Аккуратно, мелкими, почти печатными буквами рукой отца было выведено: «Из биографии Duke, что в переводе значит герцог». Дальше – сплошной убористый текст:
    «Эдуард Эллингтон получил это прозвище в восемь лет от своего соседа, пианиста стиля «регтайм», за элегантный костюм, вежливые манеры и изящную походку. Антон вежлив, но Никита всё-таки элегантнее. Если их соединить, как раз получится Duke (глупость, конечно). Эллингтона в семь лет начали учить игре на рояле и сольфеджио. В школе он был рассеянным — на уроках разыгрывал гаммы на воображаемой клавиатуре, барабаня пальцами по парте. Никита тоже рассеянный, в облаках витает – так «классная» на собрании сказала, у него на уме одна гитара. Антон – другой, точно знает: пойдёт в архитекторы, это у него чуть не с пелёнок – строить всякие дома, дворцы, небоскрёбы.
     Эллингтон, поступив в Высшую школу Армстронга, по вечерам садился за рояль и часами перебирал аккорды. Соседи начали предъявлять претензии. И мне на Никиту тоже жалуются! Не хватает наглости ответить им, как Дюк. Однажды один сосед подкараулил его и закричал: «Это когда невыносимо!» Дюк невинно осведомился: «О чем вы, сударь?» - Да о вашем рояле!» «- Что? Ах да, о моем рояле, - рассеянно ответил Эллингтон. - Ну конечно! Но должен вам сказать, сударь, что в один такой день я стану знаменитым». Я бы добавил: в один такой день, невыносимый для соседей, он станет знаменитым. И они будут потом хвалиться: дескать, жили через стенку с гениальным музыкантом, можно сказать, «вась-вась» с ним, накоротке общались, были свидетелями его первых успехов и всякое такое. Может, Никита тоже музыкантом станет? Господи, это невыносимо тяжело – жизнь в музыке. И прекрасно. Эх, мечты, мечты…
     Еще подробность из биографии Дюка. В юности он очень любил пианистов стиля «регтайм» и ходил слушать их на «квартплатные вечеринки». Купил перфоролик со знаменитой «Carolina Shout» Джеймса П. Джонсона и ставил на пианоле до тех пор, пока не выучил. По этому поводу Барри Уланов рассказывает интересный случай. «Когда Джеймс П. Джонсон приехал в Вашингтон, Дюк бросился слушать прославленную «Carolina Shout» в исполнении автора. После того как под аплодисменты публики Джеймс П. Джонсон закончил исполнение, Дюк сел к роялю и в честь старшего коллеги заиграл «Carolina Shout». Так как он очень много слушал ragtimers и хорошо изучил их манеру свинга и приемы, его игра была столь впечатляющей, что ошеломленный великий Джеймс П. Джонсон не нашел ничего лучше, как ретироваться, оставив Дюка Эллингтона победителем этого дружеского состязания». Класс!
    А вообще, на сцену он попал случайно. Собственно, взошел на неё из… кабачка, который назывался «Пудель». Однажды тамошний пианист оказался сильно подвыпившим (завсегдатаи угощали!), лыка не вязал, играть не мог. Тогда Дюк усмехнулся, наверно, сказал что-то вроде «Чем чёрт не шутит» и сел за фортепиано. Он сыграл регтайм «Soda Fountain Rag». На ура!
    У Дюка был свой голос, свой стиль. Это даже как-то таинственно. Оркестр Дюка Эллингтона играл насыщенно, но вместе с тем нежно и мягко, звучание музыки – как бы тающее, бархатистостое, волшебное. Эту особенность можно объяснить составом исполнителей. Однако позднее, когда большинство музыкантов первого состава заменили другими музыкантами, не «дюковскими», оказалось: звучание оркестра ничуть не изменилось! Получается, оно — творение самого Дюка, сумевшего добиться от музыкантов, чтобы звучание их инструментов всегда одинаково растворялось в ансамблевой игре, а в соло сохраняло свою индивидуальность. Неповторимое звучание оркестра — голос самого Дюка. Очень важно, мальчики мои, иметь свой голос!».
    Антон почувствовал, как по спине заскользили легкие быстрые мурашки. Отец почти никогда не учил его, что называется, жизни, и нотаций не читал, и даже как-то стеснялся упоминать простые истины или изрекать сентенции, подобные вот этой, про свой голос.
    Наверное, ему казалось: старший сын до всего дойдёт сам, не дебил ведь, да и пример родителя перед глазами – отец почти не пил, разве что по праздникам, да и то как-то неохотно, много работал, правда, не нажил сколько-нибудь приличных капиталов, но и не жмотился никогда, мог, не мигнув глазом, купить какую-нибудь дорогую безделушку и как-то очень легко усмехнуться в ответ на удивление мамы: «А что, разве не красиво? То-то! А деньги стоят не дороже денег».
    И голос у него, кажется, был свой. Непонятно, каким образом, но все те литейные изделия, которые выходили из небольшой мастерской, напоминали папины эскизы, вернее, художники и литейщики, даже не зная о существовании этих набросков, удивительным образом повторяли их. Мама, кстати, задумчиво поправляя очки на переносице, замечала: «Сережа, всё просто – ты подавляешь их, они под тебя подстраиваются». Отец сердился, уходил к себе в комнату, а спустя час или два, когда все уже и думать забыли о мамином замечании, являлся тихо, как привидение, и спокойно говорил: «Это называется – единомышленники». «Что? – не понимала мама. – О чём это ты?» А он так же невозмутимо отвечал: «О жизни, дорогая». И уходил, мягко ступая по линолеуму смешными тапками в виде лохматых кроликов. Это ж надо, придумать такие тапки! И купить их отцу – тоже додуматься надо. Или вообще не думать.
    «Нет, - решил Антон. – Мама всегда думала. Ей хотелось, чтобы отец был домашним, белым и пушистым. Не как дедушка. Она даже галстуки выбирала ему по своему вкусу. Хотя – зачем? Он не выносил эти галстуки, считал: хуже удавки, давят на кадык, свободно шею не повернёшь… А в гроб его в галстуке положили, мама так захотела. Самый лучший его галстук – серый в мелкую белую крапинку. Или не лучший? Ничего в них тоже не понимаю. Но маме виднее…»
    «Караван» всё звучал и звучал. Мать больше не окликала, видимо, задремала, и Антон решил изучить содержимое пакета.
    
    «Ты, наверное, помнишь тот день? Нудно моросил дождь, солнца и в помине не было, и, кажется, даже успевшие загореть люди поблекли и поскучнели. Я проходил практику в рыболовецкой артели – туда нас на этюды привезли, препод Палпрокопьич учил писать пейзажи; между делом я ходил в местную сувенирную мастерскую: три работницы день-деньской собирали всякие фигурки, панно и чудовищно аляповатые кашпо из раковин, кораллов, водорослей и особым образом высушенных рыбок. Мне это тоже понравилось, нахватался от мастериц кое-каких азов и, в конце концов, сам соорудил из раковин парусник.
    Женщины дали мне плоский серый камень с волнообразными полосками, к нему и прикрепил парусник, а на «постамент» украсил бледно-голубыми осколками ракушек и приклеил сухого морского конька. Получилось, вроде, неплохо.
    Палпрокопьич увидел моё творение, похвалил: «Ого! На хлеб с маслицем теперь точно заработаешь, людям нравятся подобные сувенирчики».
    Парусник я определил на подоконник хибары, которую нам выделили под жильё. Парни сложили рядом с моим творением запасы акварельной бумаги. Однажды забыли закрыть окно, рядом случилась подлая коза Зинка. Она вообще перевернула все мои представления о козах! Подумать только, воровато прошмыгивала во двор, жевала выстиранное бельё – после неё трусы и майки становились почти что кружевными. А ещё не пропускала ни одного бычка – съедала за милую душу, и при этом, не моргая, глядела наглыми жёлтыми глазами: «Ме-еее!» Ещё просила курева. А тут ей, видишь ли, приглянулась акварельная бумага. Схоромчила её с аппетитиком, только жёсткая обёртка на земле валялась, в пасть не полезла, или не по вкусу пришлась? Козлятина, чёрт!
    Палпрокопьич посокрушался, повздыхал, расставил нас, парней и девушек, у стенки: «Так-с! На кого пальцем попаду, тот и поедет в город за бумагой!»
    Его костлявый, измазанный красками перст указал на меня. Разноцветный перст судьбы!
    Для вида я заотнекивался, вроде как мне и тут хорошо, жалко время терять, а самому, ох, как хотелось в город - купить нормальных сигарет, надоела сельповская «Шипка» без фильтра, наконец-то встать под душ, отмыться, почистить одежду, просто пройтись по главной улице, а ещё – попасть в библиотеку, всласть посидеть над альбомами Матисса, тогда я очень любил его картины; увидеть их можно было только в альбомах, да те по причине всеобщего дефицита – недоступны…
    - Ничего не знаю, - отрезал Палпрокопьич. – Заодно увезёшь этот кич! – он кивнул на парусник. – Это ж надо, такое соорудил! Бабушке подаришь, старушкам нравятся такие штучки.
    Бабушка жила в другом городе. Я квартировался у тётки, веселой и улыбчивой на людях, но как только входила в прихожую, что куда девалось: фрекен Бок из мультика о Карлсоне – просто милейшая фея по сравнению с ней. Всё не так! И посмотрел как-то хмуро, и эти проклятые чашки-плошки не отдраил до блеска, и вон там, под столом, что за мусор? Яблочное семечко, блин, валяется. Но для тёти Кати – это уже невыносимый срач, антисанитария и чуть не вселенская мусорная куча.
    От правильной-преправильной тёти Кати я отдыхал, впрочем, сутки через двое: она уходила вахтёрить в одну строительную контору. Телефона дома, слава богу, не было, а то, подозреваю, через каждые пять минут она интересовалась бы обстановкой, и, не дай бог, чтоб привёл кого-нибудь, это она, престарелая дева, и через мембрану почуяла бы, все девчонки для неё – профурсетки, если не хуже сказать, а парни – если не нарки, начинающие алкоголики и будущие уголовники, то всё равно только плохому меня, простофилю, научат.
    Тётки, по моим подсчётам, дома быть не должно. И я, конечно, радовался, предвкушая полное одиночество и свободу!
    В электричке я сидел с гордым видом. Потому что меня смущал интерес пассажиров к паруснику, который держал на коленях. Напротив меня – парень; как мне показалось, совсем взрослый, по крайней мере, лет на пять старше меня, девятнадцатилетнего. А все, кто хотя бы лет на пять были старше, казались мне очень взрослыми.
    Парень тоже глядел на парусник и почему-то улыбался. У него была ясная, какая-то обезоруживающе лёгкая улыбка, и зубы – белые, видно, не курит, глаза – серые, с блеском, волосы – почти соломенные, выгоревшие на солнце, и , кажется, не знающие расчески: вихры несолидно торчали во все стороны.
    - Морской конёк, - сказал он.
    - Ну да, - подтвердил я. – А что?
    - Морских коньков надо охранять, - он покачал головой. – Мало их в наших морях осталось.
    - Я не виноват, - пришлось пожать плечами. – Он уже был засушенный.
    - О! Вяленые морские коньки, скорее, в медицине должны использоваться, а не в таких скульптурах, - продолжал парень. – Считается, помогают некоторым мужикам, которых никакие другие снадобья не поддерживают.
    - Что поддерживают? – бестолково спросил я. Потому что и в самом деле не понимал, о чём речь.
     - То самое, в штанах! – рассмеялся парень. – А вообще, морские коньки – удивительные рыбы… Впрочем, великий Брем считал: их жизнь скучна и бездушна. Мэтр ошибался! Вот ты знаешь, что у коньков есть свой этикет?
     - Нет.
    - За ними лучше наблюдать рано утром, - парень посмотрел в окно, за которым сияло море: электричка бежала по его высокому берегу, до Владивостока оставалось каких-то полчаса. – Всё самое лучшее начинается утром. Даже коньки это понимают. В предрассветных сумерках они парами уплывают в водоросли и там, скрывшись от соглядатаев, кивают друг другу, покачиваются ритмично, то стеснительно подплывают друг к другу, то расходятся, наконец, сходятся и цепляются хвостиками за растения, восторженно замирают на месте и начинают как бы … целоваться! А некоторые, особо пылкие, кружат в бурном танце, это – любовь!
    - Ну, так и утки поступают, - заметил я. – Глупые утки на пруду тоже кланяются друг другу…
    - А это – рыбы, - хмыкнул парень. – Коньки интереснее всяких уток. Представляешь, они, как люди, уходят на работу. На целый день. Расстаются очень трогательно, как-то нехотя. Но ничего не поделаешь, как-то нужно добывать себе пропитание. Морские коньки, между прочим, моногамны. Влюбляются друг в друга на всю жизнь, не расстаются до последнего своего часа, а последний час – порой рыбацкая сеть, - он покосился на мой парусник. – Вот и твоего конька кто-то выловил. А безутешная вдова или вдовец сейчас тоскует…
    - Да ладно, - я смутился. – Рыбе чувства неведомы. Это мы, люди, придумываем всякие страсти, ещё и рыб ими наделяем…
    - Хочешь верь, хочешь – нет, - парень пожал плесами. – Просто я сам наблюдал: потеряв пару, конёк грустит, какой-то вялый, ничто его не интересует. В аквариуме он вообще может умереть. Уж не знаю, отчего, от горя или от одиночества.
    - Откуда ты всё это знаешь?
    - Да так, - парень смущённо улыбнулся. – Работа у меня такая. Морской биолог и всё такое.
    Так мы и познакомились с тобой, Володя.
    Меня впечатлил рассказ о коньках. Но и другое мне, признаюсь, было интересно. Ты сказал, что на вашей научной базе под Находкой есть целые фермы с мидиями, морскими огурцами, ламинарией, креветками, и там очень живописно, в смысле пейзажей и всяческого прибрежного антуража. Вот бы порисовать там!
    Как я и предполагал, тётки дома не было. Ура, свобода! Отмывшись и наевшись, я решил не ездить в библиотеку. Матисс подождёт! Завалился на диван, парусник поставил на стол, включил телевизор, который, кажется, не смотрел целую вечность. И как-то незаметно уснул. Проснулся к вечеру. Делать не то чтобы нечего, просто – не хотелось ничего, накатила волна разве что погулять по набережной, поглазеть по сторонам, выпить кофе в какой-нибудь уютной кафешке, почувствовать себя цивильным. А что, если Володе позвонить?
    - Да без проблем! - откликнулся ты. – Я тут одурел. Целый день свою собственную статью на английский переводил. Для научного журнала. Мне не с кем кофе пить, друг сейчас в плавании, где-то у Багамских островов рифы изучает, повезло ему.
    Не знаю, кому повезло больше.
    Мне повезло – с тобой.
    Я никогда этого не говорил тебе. И не скажу. Скорее всего, ты и так об этом знаешь. А не знаешь – видно, так надо.
    И это письмо не отправлю. Пусть лежит. Потом прочитаешь. Когда-нибудь…»
    
    
    Зазвенел, заподпрыгивал, забренчал серебряным колокольчиком мобильник. Антон положил прочитанное в конверт.
    - Алло?
    - Чмок тя, зая! Что делаешь?
    - Да так, читаю.
    - Фи, всегда ты что-то читаешь. А я думала, скучаешь.
    - Особо некогда скучать. Заморочек всяких – хоть отбавляй.
    - Зая, ты не понял…
    Он наконец-то понял и исправился:
    - По тебе скучаю. Целый день скучаю, вот!
    - А почему сам не позвонил? И хоть бы одну СМС прислал…
    - Значит, не мог. Честно. Домой вот недавно пришёл.
    - И даже не позвонил.
    - Мила, пойми: мать себя неважно чувствует, нужно с ней пообщаться, потом – голодный, пришлось глазунью самому жарить.
    - Ню-ню, лишь бы жрать…
    - Мила…
    - Знаю, что мила, - она специально сделала ударение на последнем слоге. – Если хочешь знать, меня тут один просто задолбал СМС-ками!
    - Зачем мне-то это знать?
    - А вот у него время есть на меня!
    - Завидую.
    - Что? Соображаешь, что говоришь?
    - Всегда завидую тем, кому время девать некуда. Жаль, нельзя его взаймы взять или купить.
    - Может, и мне его девать некуда?
    - Котёнок, что с тобой? Хочешь, завтра пойдём в кино. Новый фильм показывают. На Венецианском кинофестивале отхватил три приза…
    - Заумь опять какая-нибудь, фи! Хватит с меня «Репетиции оркестра», ты о нем тоже говорил: классно и всё такое. На самом деле – тоска смертная, фи. Может, сходим в кафешку «Шара-бара»: марокканский кофе, слоеные пирожные, мороженое с личи – классно!
    - Ну, можно и в «Шара-бара»…
    - Что значит «ну»? Одолжение делаешь?
    - Мила, да что с тобой? К словам цепляешься и цепляешься.
    - А ты не нукай. Я не лошадь, не запрягал!
    - Что-то случилось?
    - Ой, можно подумать, Тоша, если бы что-то случилось, так бы и прискакал сейчас ко мне. У тебя времени нет, зайчик. Ты весь такой занятый, футы-нуты!
    - Но это правда…
    - Правда, что не побежал бы?
    - Опять ты за своё…
    - А не нравится – не разговаривай!
    И отрубилась.
    Сколько потом Антон не набирал номер Милы, её телефон откликался издевательским «Абонент временно недоступен».
    Проигрыватель доиграл до конца «Караван» и какие-то другие композиции, которых Антон, занятый телефоном, не слышал. Разговор с Милой не впервые заканчивался подобным образом. Причем, он заметил: если звонил первым, говорил всякие там муси-пуси, зая-котик, - девушка, довольная общением, была добра, скромна, ласкова и, чувствовалось, её охватывала душная волна смущения, если он, оглянувшись, не стоит ли рядом мать, почти шёпотом сообщал: «Как я хочу тебя!» Наглым он, в общем-то, не был. Просто знал: Миле нравятся такие откровенности, хотя при этом она и жеманилась, говорила в ответ всякие глупости, но, по крайней мере, не цеплялась к каждому слову и не выясняла отношения. Она хотела быть желанной.
    - Дырки на трубке протрёшь!
    Антон даже вздрогнул. Мать подошла к нему неслышно, стояла босиком, переминалась. Если бы на ней были шлёпанцы, он бы непременно услышал их тяжелое, замедленное шорканье.
    - Что-то номер всё занят и занят.
    - Опять с Милой поссорился?
    - Лично я - нет.
    - А! Ясно. Оставил бы ты её, - вздохнула мать. – Если девушка уже сейчас пытается вить из парня верёвки, то представь, что она из тебя сплетёт, когда станет законной женой.
    - Мама, ну о чём ты говоришь!
    - Некоторым мужчинам, впрочем, это нравится. Охламоны становятся примерными, хоть образцово-показательные выставки из них устраивай, - слабая усмешка пробежала по губам матери. – Скучно, и глупо, и незачем всё это делать. Образцовый семьянин порой на стороне так отвязывается, что любая фантазия меркнет. Ты часто ездишь, в гостиницах живёшь. Видел этих командировочных с горящими глазами? Бросаются на всё, что шевелится…
    - Мам, не все такие.
    - Все не все, а многие, - отрезала мать.
    - Я не все…
    - Да не звони ты ей сейчас! – она поморщилась, наблюдая, как Антон машинально нажимал на клавишу вызова на мобильнике. – Она только порадуется, увидев сто один пропущенный звонок, и все – от тебя.
    - Ты не в духе. Просто настроение у тебя такое. Всё понятно, конечно. Но как-то нужно возвращаться к жизни, - осторожно сказал Антон.
    - А я живу! – мать усмехнулась и подбоченилась. – Сегодня проснулась и впервые за эти дни поняла: всё продолжается, и эта ветка тополя за окном – такая же, как прежде, и краешек неба, знаешь, он был синим-синим, как на рисунках Серёжи, когда он примитивизмом увлекался… Детское такое небо, чистое, ясное, ни единого облачка! А твой отец, кстати, любил дождь. Гулял под ним один. Зонт такой огромный, ему его на какой-то презентации подарили; наверно, пол-подъезда под тот зонт поместится.
    Антон, конечно, знал, о каком зонте вспоминала мать, но не перебивал её. Пусть выговорится. Может, полегчает ей.
    - А я солнце люблю, - у матери снова навернулись слезы на глазах. – Странно вообще-то. Он обожал, к примеру, петрушку, а я даже её запаха не переносила. Ему нравилась белорыбица, а мне как-то больше – мясо. Или вот герань…
    - Может, заберём отцову герань из его кабинета?
    - Не знаю. Ей тут может не понравиться. А что? Хорошая герань-то?
    - Пышная такая, и вся в цвету, - сообщил Антон. – Огненно-красная!
    - Наверно, красивая, - задумчиво вздохнула мать. – Ну, не знаю, Антон. Может, у нас в квартире какие-то вредные для герани излучения. Не выживет она у нас.
    - Жалко.
    - А что читаешь? – мать кивнула на пакет с бумагами. – По работе что-то?
    - Я забрал сегодня папины бумаги, - Антон отвёл взгляд. – Ты почему-то не захотела это сделать. А я – сын, имею право. Это память об отце.
    - Имеешь право? – мать утёрла слёзы. – Какое ты имеешь право знать об отце больше, чем положено знать? Его жизнь – это его, и ничья больше. Даже я не имею права о ней знать.
    - Успокойся, мама, - Антон тронул её за локоть и сжал его. – Тут его записки, какие-то письма, фотография… Вот, посмотри! Я отца таким не видел никогда. Это память о нём! Никакого вторжения в его личную жизнь. И потом, разве его личная жизнь – не ты, не брат мой, ни я?
    - У мужчин бывает параллельная жизнь, - сказала мать. – В ней всё по-другому.
    - Мама, о чём ты? Да отец вообще жил, на мой взгляд, скучно: дом – работа – дом, замкнутый круг. Ему нравилось дома сидеть, он даже говорил: вот выйдет на пенсию и станет самым домоседливым из домоседов, всё хотел книги прочитать, которые всю жизнь собирал, картины дописать, переделать свою комнату…
    - Не стоило брать эти бумаги, - покачала головой мать. – И эта фотография … Посмотри, он тут какой-то чужой, - она взяла снимок, внимательно вгляделась в него. – Молодой! Наверное, когда студентом был. Я встретила его позже. Не помню его таким.
    - Но ведь хорошая фотография, правда?
    - Я хочу помнить нашу с ним жизнь, - мать упрямо сжала губы, нахмурилась. – Тут он – другой. Не пойму, в чём дело.
    - А хочешь его бумаги посмотреть? Знаешь, там есть одно стихотворение. Говорят, что его Бродский написал. Очень мне понравилось. Начало есть, а конца нет…
     - И веточки невидимо трясутся, да кружится неведомо печаль: унылое и легкое распутство, отчужденности слабая печать… Наверное, это? - мать наморщила лоб, пытаясь вспомнить стихотворение. – Дальше там что-то о том, что не надо торопиться жить…
     - Нет, не это, - Антон нашел лист с записью. – Вот это: «Прощай, позабудь и не обессудь. А письма сожги, как мост. Да будет мужественным твой путь, да будет он прям и прост…»
    - Это тоже Бродский написал?
    - Говорят, что да.
    - Он любил его стихи, - вздохнула мать. – А я их не всегда понимала.
    - Значит, не хочешь читать эти бумаги? – настойчиво повторил вопрос Антон. – Отец, оказывается, интересно писал! О Дюке, например, почти эссе, и что-то вроде завещания.
    - Не хочу, - сказала мать. – Может, как-нибудь потом…
    - А ты знала, что у него был друг по имени Володя? – спросил Антон. – Отец никогда о нём не говорил.
    - У него не было друзей, - она скорбно покачала головой. – По крайней мере, последние годы – точно. Ведь он считал: бескорыстных отношений не существует, все пользуются друг другом: ты мне, я – тебе, отец этого не терпел, потому – только деловые отношения.
    - Наверно, в молодости у него всё-таки были друзья…
    - Может быть, - мать пожала плечами. – Знаешь, мы с ним договорились: не интересоваться тем, что было до нашего знакомства.
    - Почему?
    - Потому что есть буква «у», - усмехнулась мать. – Двадцать первая буква русского алфавита, рифмуется со словами «потому» и «почему» - кончаются на «у», - и, помолчав, добавила. - Когда-нибудь и ты поймёшь: есть музей души, единственный посетитель которого – ты сам. А также – директор, смотритель, уборщик, реставратор…
    Мать налила газированной воды и бросила в стакан шипучую таблетку аспирина. Сославшись на головную боль, она удалилась, держа стакан в вытянутой руке. Как свечу.
    Антон оставил попытки дозвониться Миле. Спать было рано. И он решил снова посмотреть содержимое пакета.
    
    
    
    «С Новым годом! Ты и сам знаешь, чего хочешь, потому желаю тебе, чтобы всё исполнилось, а сверх того – пусть у тебя будет хоть немножко времени: сесть в какой-нибудь кафешке на углу двух улиц и глазеть по сторонам, купить у старухи-цветочницы букетик подснежников и подарить его первой встречной девушке, которая понравится, - просто так, и не стесняться обнимать друзей при встрече, и почаще глядеть не под ноги, а в небо. Даже если идёт дождь, всё равно не забывай поднять голову и посмотреть вверх! Володя».
    
    «И яй райкэ рэ — спасибо.
    Хиойъой — спасибо(мужчина говорит!)
    И рам карап тэ — Здравствуйте
     Апунно пае ян или Апунно ока ян)— До свидания
    мичи, она — отец, папа
    уну, тотто)— мать, мама
    юп, юпо или аку — брат
    по — сын».
    Аккуратный почти квадратный листочек с этими непонятными словами был прикреплен к открытке скрепкой. Стремительным отцовым почерком приписано: «Володя, и яй райкэ рэ, аку!»
    
    На открытке даты не было, а почтовый штемпель - смазан. Одно ясно: она послана из Владивостока. Адрес получателя – сахалинский. Отец после института два года работал там в небольшом городке на побережье. Уютное такое название, смешное – Томари. Отец говорил: вообще-то, городок когда-то значился на картах как Томариуору, немножко по-японски звучит, но на самом деле слово «томари» - айнское: залив, бухта. Айны – совсем небольшой народ, и, кажется, последние его представители живут только в Японии, впрочем, Антон наверняка этого не знал. Скорее всего, те несколько непонятных слов, написанные на листке, - айнские. Сергей Анатольевич был любопытным человеком и, конечно, заинтересовался бы аборигенами, особенно их искусством. Ему нравились орнаменты, узоры северян, их простые и выразительные рисунки. Чтобы не казаться чужим, хорошо знать хотя бы несколько слов. Это всегда вызывает доверие.
    Отец преподавал в художественной школе, писал морские пейзажи, портреты моряков и рыбаков, делал иллюстрации к любимым книгам – просто так, для себя. Антон знал об этом. Отец немного рассказывал об этом периоде своей жизни; впрочем, сын и не расспрашивал его. Ну, работал. Ну, что-то делал. Ну, ходил в сопки за грибами, орешками кедрача и ездил на рыбалку. Что интересного? И что особенного? А отец и не стремился возразить. Впрочем, как-то сказал: «Это счастье - делать, что хочешь!» И улыбнулся по-особенному: уголки губ опустились вниз, как будто в рот попало что-то горькое.
    Антон жалел, что мало разговаривал с отцом. Казалось: он будет всегда, и ещё успеют наговориться, времени вечно не хватало на общение. «Как день прошёл?» - «Нормально». – «Что-то ты хмурый…» - «На остановке стоял - машина, как бешеная, мчалась, в лужу въехала - обрызгала!» - «А! Ну это легко поправимо. Ты голодный?» - «Конечно…» Такие примерно разговоры. Или о политике, курсе доллара и нефти, иногда – о футболе, впрочем, отец его не любил, считал: эти пацаны-миллионеры, пинающие мяч, могли бы отрабатывать денежки по полной, не лениться и не звездиться.
    
    
    «… крепко так! Ты не знаешь, что я покупал его только со стипендии. И не знал, что он бывает голландским и английским.Это ты мне объяснил, что есть «Плимут Джин», «Лондон Драй Джин», «Желтый Джин» А на этикетке того джина, который я брал, значилось: дженевер. Ты хмыкал и тоном знатока, не терпящего никаких возражений, говорил: «Сейчас в Лондоне только его и производят. Существуют три его типа. Впрочем, какая разница? «Бомбейский сапфир» или «Желтый джин» всё равно не для нашей страны: слишком дорого стоят, а русскому мужику – лишь бы напиться и забыться. Что водка, что джин, что красное плодововыгодное – один чёрт!»
    На полке рядом с томиками папы Хэма, Ремарка и Кафки стояла пузатая керамическая бутылка с этикеткой «Zeer Oude. Bols». Тебе её подарили новозеландцы, приезжавшие в институт, они тоже морских коньков изучали, и чем-то ты их очень поразил. Помню, ты говорил: это очень старый можжевеловый напиток, самый дорогой из дженеверов. Но мы пили просто джин. И сделан он был, кажется, в Эстонии.
    Слушай! У нас тут кроме проклятой водки и какого-то ужасного красного вина ничего не продается. А скоро праздник - Новый год. Хочется приготовить коктейль, и когда забьют куранты, поднять бокал. За тебя, твою жену и дочку. И за себя, любимого, тоже. Может, на Светланской в центральном гастрономе продают-таки джин? Пришли бутылочку. Её можно завернуть в бумагу, тряпочки всякие и уложить в ящик, авось почтари не разобьют…»
    
    Отец любил джин – это было для Антона открытием. Однажды мать пришла с аккуратным цветастым пакетиком, перевязанным алой лентой.
    - Серёж! – весело позвала она отца. – Смотри-ка, что наши мужики на Рождество нам подарили! Ни за что не догадаешься. Джин! Говорят, не банально, мол, хоть и алкоголь, но благородный, на можжевельнике настоянный – аромат вполне рождественский, праздничный…
    - С каких это пор они такими верующими стали, ваши мужики? – иронично откликнулся отец. – Или Рождество – просто повод выпить? Что-то не припомню, чтобы в яслях, где родился Младенец, витал аромат можжевельника.
    - Ой-ой-ой! – засмеялась мать. - Ты там не был. И помнить нечего. А праздник, он и есть праздник. Семейный, можно сказать. Я гуся собралась запечь. Посидим завтра все вместе, поговорим, джина попробуем.
    - Гусь – это дело, - одобрил отец. – А джин… Ну, попробуешь. Может, тебе и понравится. А я лучше немного коньяка приму на грудь. По крайней мере, для сосудов полезно.
    Матери джин не понравился. Антону с Никитой тоже налили по рюмочке, парни уже взрослые, ничего зазорного нет в том, чтобы немножко выпить хорошего спиртного, это ж не презренная водка, от неё спиваются, - так считала мать. Отец с аппетитом ел гуся, коньяка лишь пригубил, а на джин даже не взглянул.
    Может, подумал Антон, с этим джином у него что-то связано. Скорее всего, ему нравилось пить его с кем-то другим. Вот, к примеру, Мила обожает ванильный пломбир, готова его хоть килограммами уплетать. Антон с трудом переносил даже запах, хотя года полтора назад сыпал эту ваниль и в чай, и в кофе, и просил мать добавлять её в варенье. Мороженое тоже любил. Причина простая: приучила его к ванили Анжела, она даже пахла ею – то ли дезодорант ли, то ли духи такие использовала, Антон как-то не вникал в это, он просто сходил с ума от тонкого, чуть дерзкого, сладковатого аромата. А потом совершенно случайно – господи, всё ужасное и прекрасное случается именно так! – он увидел: Анжела сидит на их любимой лавочке в их любимом сквере с их любимым мороженым (скорее всего!), но не одна, а с Мишкой, однокурсником, который вообще-то считался другом Антона. И целуются. Мила проводит острым язычком по бледно-розовому брикетику, осторожно откусывала ломтик и прижималась ртом к губам Мишки – кормила, чёрт побери, его, их языки, конечно, соприкасались, пломбир таял, сладкую, вязкую массу они перекатывали друг другу и лобызались, ах, как самозабвенно! Антона и не видели. А он, обескураженный, на ватных ногах – и как не упал? – добрался до угла аллеи и только там, в кустах чубушника, подумал: «А в рог почему ему не двинул? Друг называется!» И тут же ясно и чётко ответил сам себе: если бы Анжела не захотела, ничего бы этого и не было. Всё просто. Но с тех пор ваниль он не любит. Ни в каком виде.
    А что случилось у отца?
    
    
    «Ученик пожаловался Учителю: «Жить тяжело!» Мудрец утешать его не стал, просто молча поставил на стол четыре котелка с водой. В один опустил щепку, в другой – картофелину, в третий – яйцо, в четвёртый бросил щепотку зеленого чая.
    Ученик с недоумением взирал на Учителя. «Зачем вы это делаете, мастер?» Учитель улыбнулся и спросил: «Видишь ли ты какие-либо изменения в котелках?» Ученик сказал: «Нет».
    Мудрец поставил котелки на огонь. Спустя минут десять, он вынул щепку, картофелину, яйцо и налил в чашку зеленого чая.
    - А теперь что-то произошло? – спросил Учитель.
    - Со щепкой ничего не случилось, картофелина и яйцо сварились, а чай стал ароматным напитком, - недоумённо ответил ученик. – Так и должно быть.
    - А если вникнуть в суть? – уточнил Учитель. – Картофель из твёрдого стал мягким, его легко проткнуть вот этой палочкой. Посмотри: кожура на нём кое-где лопнула. Он выглядит иначе, чем прежде. Яйцо внешне не изменилось, но, сваренное вкрутую, стало твёрдым, не так ли? Белок и желток не вытекут из него, как это случилось бы десять минут назад, если б нам вздумалось разбить его. Чай сделал обычную воду полезным напитком. А вот щепка действительно ничуть не изменилась, разве что стала мокрой и чуть рыхлой, но высохнет – станет прежней.
    - И что из этого следует? – спросил ученик.
    - Вода - символ нашего бытия, огонь – символ перемен, не всегда благоприятных, - ответил Учитель. – Щепка, яйцо, картофель, чай - всё равно, что мы, люди. Таких, как картофель, большинство. Порой они кажутся всем твёрдыми, но все-таки не могут преодолеть жизненные трудности. Мало того, что смягчаются, так их еще можно использовать в своих целях. Картофель – съесть, а людей, похожих на него, властители склоняют на свою сторону, торговцы зазывают никчемным, но модным товаром, им хочется жить не хуже, чем соседи… Людей-щепок меньше, может быть, они выглядят как-то очень обыденно, даже никчёмно, но в трудных ситуациях остаются сами собой. Даже если жизнь меняет их, то ненадолго. Они – цельные, твердые, спокойные. Ситуации приходят и уходят, а жизнь остается жизнью, и прожить ее нужно достойно. А вот, казалось бы, хрупкое яйцо приобретает новые свойства: вода-жизнь и огонь-невзгоды закаляют его, оно становится совсем другим – твердеет, сохраняет внутреннюю суть – желток. Неприятности и испытания люди-яйца преодолевают с честью. Таких мало, но они есть.
    - А вот листочки чая в кипятке сами по себе становятся уже ни на что не годными, - осторожно заметил ученик. – Всё, что в них есть, растворяется в воде – получается напиток. По существу, заварка только для этого и нужна…
    - Ты прав и не прав, - усмехнулся Учитель. – Таких людей, как чай, немного, они – особенные. Попав в передряги, они меняют саму жизнь! Она наполняется новым содержанием, расцветает, становится восхитительно прекрасной и доставляет только удовольствие. Разумеется, такие люди меняются сами: порой становятся ни на что не годными, выжатыми, некрасивыми, взять – и выбросить. Но именно они украшают нашу жизнь, наполняют ее новыми идеями, низвергают стереотипы и не боятся ничего. Как бы ни было трудно, они живут с ясной и чистой улыбкой, никто и ничто не может им помешать; они не подстраиваются под внешние обстоятельства, как бы ни было грустно, - живут напропалую, без оглядки и делают то, что им нравится.
    - С ума сойти!
    - Великих учёных, пророков и поэтов люди порой принимают за сумасшедших, - засмеялся Учитель. – Обычный человек не может жить на пределе своих возможностей, а они – живут, и даже больше, чем на пределе. Они живут так, как, казалось бы, жить невозможно.
    - Получается, тяжело не жить, а менять своё отношение к жизни?
    - Ничего ты не понял, - Учитель грустно покачал головой. – Если не изменишь себя, то и отношения к жизни не поменяешь.
    Но Учитель не сказал об одной очень важной вещи. В те времена, когда мы с тобой, Володя, встретились, время было особенное: в стране – единственная, правая во всём, непогрешимая партия, на каждом углу плакаты «Верной дорогой идёте, товарищи!», собрания – единодушные: «Солженицына не читал, но презираю этого отщепенца…» И всё в таком же духе. Не дай бог высунуться – съедят с костями и не подавятся, не дай бог иметь своё мнение – это преступление, можно и в психушку угодить, не приведи господь в незнакомой компании рассказать анекдот о «бровеносце» Леониде Ильиче – напишут анонимку, вызовут на местком или ещё куда покруче …
    Иногда думаю: невыразительные лица, неброская одежда, всеобщий лёгкий прищур, привычка оглядываться – всё от того, что хотелось вписаться в жизнь, выслужиться, схамелеонничать – всеобщая мимикрия и конформизм, отсюда один шаг до скурвливания. Но, увы, мы живём в стране, народ которой жаждет если не царя-батюшку, то Большого брата, Предводителя, Сильную руку. А потому власть всё больше и больше твердеет, её раздражает всё, что не по ней, и больше всего не нравятся люди, свободные и в мнениях, и в поступках, и в конкретных делах. Время твердеет, жизнь цементируется всё крепче, и уже готовы пьедесталы, которые, как всегда, вознесутся выше наших побед…
     Как изменить своё отношение к такому существованию? Хоть сейчас я уехал бы на небольшой остров, где на километры вокруг – никого, разве что восседает на пальме радужный попугай и, распушив перья, с умным видом повторяет мои маты. Но крепких выражений будет всё меньше, потому что жизнь на острове совсем другая, простая и незатейливая; ты тут сам по себе и делаешь, что хочешь. Попугаю наверняка станет скучно, ему весёлый компаньон требуется. И он перелетит от меня куда подальше. Летите, попугаи, летите!
    Мне не нравится тот спектакль, который у нас повторяется и повторяется – с другой партией, с другими лидерами, с другой верхушкой, другими идеями. Из века в век. А что делать – не знаю. Впрочем, знаю: оставаться самим собой. Всем всё понятно. Все молчат. Тошнит, но молчат! А если меня тошнит, то не скрою этого. Как бы ни было неприятно ни самому мне, ни окружающим…
    Я не чай. И я не яйцо. У меня не хватает мужества. Приходится оставаться щепкой… Слава богу, что не картошкой.
    Лес рубят – щепки летят. Никому не нужные, маленькие и неприметные, они в конце концов сгнивают - получается прекрасное удобрение, не правда ли? На нём беззаботно взрастёт весёлая кудрявая поросль. И будет новый лес! Такие дела, Володя.
    Ты научил меня не бояться говорить. Я помню тот ужасный и прекрасный момент, когда я сказал не то, что следовало бы, а что на самом деле думал. «Ну, скажи мне, отчего вам, художникам, так нравится рисовать толстозадых баб в спецовках? – спросил ты. – Соцреализма, чёрт побери! Дай вам Венеру, так вы не только руки ей приделаете, а ещё по мастерку и малярной кисти в длани вставите, и, конечно, напялите одежонку». – «Венера это Венера, - уклончиво сказал я. – Искусство принадлежит народу, и, следовательно, должно быть близко и понятно ему». – «Что? – ты вскочил, заходил по кухне. – Чтобы какой-нибудь колхозник указывал художнику, как ему рисовать? А слесарь Вася, к примеру, хотел бы видеть свою Маньку запечатленной на холсте, в любимом байковом халате и с кастрюлей борща? Не понимаю! Ты мерьёзно так считаешь?» - «Утрируешь, Володя, - ответил я. – Художник живёт идеями и страстями своего времени, пафос бытия – вот что должно отражаться в произведениях…» - «Пафос! – сердито повторил ты. – Мы тут не на пленуме партии сидим, это там ты по бумажке прочитал бы своё выступление о пафосе и прочей хрени. У нас у каждого – свои страсти и идеи, причём тут какое-то время? Красота человеческого тела, любовь, оттенки чувств, странствия души, смутные и неясные желания, восторги и огорчения… Разве это не темы? А портрет передовой станочницы Пупкиной – это, извините, не искусство, а мазня…»
    Я думал так же, но никогда и никому об этом не говорил. Опасно! Кто-то там, наверху, или не совсем наверху, в деканате родного института, мог с наслаждением поставить на мне клеймо, типа, идейный отщепенец, двурушник и тому подобное.
    «Что молчишь? – ты посмотрел прямо мне в глаза. – Думаешь, как ответить? А не надо об этом думать! Надо – говорить. Только и всего». Ты смотрел с каким-то странным сожалением, будто что-то вот-вот кончится и уже никогда-никогда не случится прежних разговоров, ни этих прогулок – куда глаза глядят, ни поездок на научную базу – можно часами рисовать, ловить всякую морскую живность, плавать с аквалангом, ночью печь картошку в костре и слушать песни под гитару (не помню, как звали того парня-гитариста, кажется, Саша?); и на велосипеде уже не покатаюсь, ты как раз им обзавёлся, и мне давал кататься…
    Ты смотрел. Как будто решал какую-то сложную задачу. И вот-вот ответ будет найден.
    - Ладно, - сказал я. – Наверно, я не такой, как все.
    Ты усмехнулся.
    - Нет, правда! - я почувствовал, как лёгкий серебряный холодок пробежал в груди и задел сердце. – Ненормальный. Знаешь, что я сделал со сказкой о Мертвой царевне и семи богатырях? Нарисовал иллюстрации. Эротические. А еще мне нравится писать красивое человеческое тело, и самого себя написал – увидел автопортрет Дюрера, обнаженный, красивый, с таким вот членом, и это меня завело: почему стесняюсь самого себя, я такой как есть, и ничего лишнего во мне нет…
    Я осёкся. Не привык говорить столь откровенно.
    - Пушкин сочинил историю о Мертвой царевне, думаю, с подтекстом, - сказал ты. – Александр Сергеевич наверняка слышал русские заветные сказки. Охальные, как моя бабуля говаривала. Арина Родионовна, думаешь, не знала их? А Пушкин был озорником, повесой, молодым и горячим… Всякие, знаешь ли, фантазии на ум приходили. И эротические рисуночки он делал. Забавлялся! Ничто человеческое, так сказать, не чуждо тем, кого мы в гении определили.
    Теперь ты смотрел на меня по-прежнему. Эта проклятая задача, кажется, была решена.
    - А я считал, что это стыдно, - сказал я. – Все думают, так сказать, о победе коммунистического труда, а я – о победах на эротическом фронте. Еще и рисую всякое такое…
    - Ха! – ты хлопнул себя по бедру. – На самом деле все думают о любви, но говорить об этом вслух неприлично. Мужчины с удовольствием смотрят порно, но кто из них признается в этом? Мы неискренни и зажаты…
    - Это нормально, что мне нравится писать обнаженное тело?
    - А хочешь меня нарисовать? Потом, старым и больным, буду глядеть на самого себя, молодого, цветущего и, так сказать, готового к труду и обороне…
    Ты научил меня говорить. И ты научил меня быть…»
    
    
    То ли недописано, то ли снова нет листочка с продолжением. Письмо это или что-то вроде записок, Антон так и не понял. Впрочем, не суть важно, решил он. Важнее другое: отец, когда ещё не был отцом, оказывается, в чем-то сомневался, чего-то боялся, искренний не со всеми, и шалил – с теми же фривольными иллюстрациями к известным сказкам, и голову иногда терял, и хотел быть самим собой, неподкупным и упрямым.
    Таким он, собственно, и оставался. Но его упорство не из разряда «бараньих», когда человек говорит «люминь, и всё тут»: он был настойчивым в достижении цели, хоть кол на голове теши, отец упорно добивался своего, чего бы это ни стоило.
    
    
    
     «Морской конёк, как рыцарь, покрыт доспехами из костных пластин. В этом панцире он, однако, подвижен и лёгок, быстро перемещается в воде, переливаясь радугой красок. Некоторые коньки расцветкой напоминают попугаев.
     Коньки обычно встречаются в прибрежных водах тропических и субтропических морей, но обитают и в Северном море. Бурное течение им не нравится – выбирают места спокойные, тихие, теплые.
     Среди этих рыб можно увидеть карликов, не более четырех сантиметров длиной, и великанов, сантиметров двадцати пяти - тридцати. Все они похожи: тонкая мордочка, капризно поджатые губки, любопытные глаза-пуговицы, хвостик загнут кокетливым крючком. Рожки на голове напоминают порой уши лошади.
     Интересно, что самки морского конька – дамы более, чем эмансипированные: ни в какую не хотят беременеть так что потомство приходится вынашивать «мальчикам». У них на животе есть особая складка, в которую «девочка» и откладывает икру. Морской конёк беременеет по-настоящему: его организм неразрывно связан с будущим потомством, питает эмбрионы. Отец-мама тяжеловат на подъём, держится на одном месте, и дама его сердца обычно удаляется, чтобы её рыцарь, во-первых, спокойно вынашивал малышей, а, во-вторых, не чувствовал недостатка в еде: вдвоём им прокормиться сложнее.
    Часто "роды" бывают трудными, и коньки погибают от истощения. Если, не дай бог, в сумке гибнут эмбрионы, то умирает и сам самец. Сложное это дело – родить сыновей и дочерей. Впрочем, как только они выплывут в большой мир, папаша нежно помашет им хвостиком: «Адьё!» Его миссия закончена. Мальки вполне могут жить и без его участия. А дама сердца, обнаружив «роженика» свободным, с радостью спешит к нему. И снова – ухаживания, любовь, жизнь...
     Природа отмерила этой рыбке четыре-пять лет жизни. Наверно, по человеческим меркам, это мало. Но конёк не жалеет себя, внешне тихий и флегматичный, он страстен, пылок и любвеобилен, даёт жизнь тысячам и тысячам новых коньков.
     Морской конёк способен превратить обычную воду в драгоценное лекарство. Восточные знахари сушат этих рыбок, измельчают и смешивают, например, с корой деревьев, травами – получается снадобье, избавляющее от головной боли, кашля или приступов астмы, а, самое главное, оно добавляет мужчинам огня, и никакой виагры не нужно. Ещё Плиний Старший советовал при выпадении волос смешать сушеных морских коньков, майорановое масло, смолу и сало – этой смесью натирались древние плейбои, начинавшие лысеть. В Англии кормящим матерям издавна рекомендуют принимать экстракт из морских коньков "для лучшего истечения молока".
     Тот конёк, которого мне подарили добрые женщины из сувенирной мастерской, был выловлен, кажется, в Желтом море, где наши рыбаки ведут лов. Камбалу или минтай, естественно, отправляют на переработку, а всякую попутную мелочь вроде крабиков, коньков, ракушек и водорослей колхозный технолог велел отдавать мастерицам. Их продукция, кстати, неплохо расходится…
     Володя! Ну, как? Это набросок текста. Пишу статью о народных промыслах. Морской конёк – один из примеров. Ты знаешь об этих рыбах всё. Можно ли упоминать об их целебных свойствах? А то могут совсем истребить, и тогда…»
    
    
     Опять текст оборван. Антон помнил эту статью отца. Её напечатал толстый литературный журнал. Отцу бы радоваться надо: приобщился, так сказать, к чему-то подлинному, в оглавлении - рядом с известными писателями и журналистами, но он досадливо морщился: «Самое интересное сократили, даже в известность не поставили! Они, видите ли, природу защищают! Нельзя, мол, производить сувениры из морских ракушек и рыб, они, можно сказать, исчезают, сохранить надо для будущих поколений. Ха! Видели бы эти защитнички-экологи рыболовецкие тралы! И по бережку бы хоть раз прошлись – сколько море всего выбрасывает! Бери и пользуйся… Нет, надо скорчить серьёзную мину, надуть щёки и отчеканить: «Ресурсы моря – под охрану!» Ничто так в нашем отечестве не разворовывается, как то, что у кого-то под охраной. Страна охранников, охраняемых и тех, кто лазейки ищет!»
    Сердился он смешно. Хмурился, морщил лоб; усы, казалось, топорщились и напоминали старую зубную щётку. Отец просто не умел ругаться, и не умел долго держать обиду – отходил легко и быстро. Но при одном только упоминании статьи – мрачнел; журнал был заброшен на антресоли, рядом стояла банка с каким-то вареньем, от жары или ещё по какой другой причине её содержимое вспучилось, сшибло капроновую крышку и вылилось на обложку.
    Мама, обнаружив понесенный урон, мелодраматично воздела руки: «Боже, больше никогда вишню на варенье переводить не стану! Вечно у вас всё портится, и никому моя готовка не нравится!» При этом она отпустила дверку антресоли, жест, конечно, получился впечатляющим, но табурет под ней пошатнулся, и мать непременно с него сверзилась бы, если бы случившийся рядом отец её не подхватил.
    Обляпанный вареньем журнал Сергей Анатольевич без всякого сожаления самолично бросил в мусорное ведро. Сам же потом и вынес его. Антон с запоздалым раскаянием вспомнил: отец, в принципе, никогда не перекладывал домашних дел на других членов семейства; нужно вбить гвоздь – вбивал, поменять розетку – да без проблем, ввинтить лампочку – разве это трудно? И не дожидался традиционной субботней стирки, которая у матери была своего рода ритуальным священнодействием: все, по её команде, начинали собирать рубашки, платки-носки, трусы-майки, снимать простыни и наволочки с постелей, сыновья канючили к тому же: «Мам, а джинсы можешь освежить? А вот на свитере какие-то пятна, состираешь?» Мать, руки в боки, иронично прищурившись, качала головой: «И что бы вы делали без меня? Я у вас бесплатная прачка!» Хотя вообще-то стирала машина-автомат, а белье развешивали на балконе Сергей Анатольевич и сыновья. Если отцу нужны были свежие носки или майки, он сам замачивал их в тазике, стирал-полоскал, и выходило это у него ловко и быстро.
    «Просто папа долго жил один, - подумал Антон. – В семнадцать лет, как уехал в другой город поступать в вуз, так, считай, самостоятельный, во всём на себя полагался. И женился он, кажется, в двадцать семь лет. Ему проще самому что-то сделать, чем ждать этого от других».
    Антон поймал себя на мысли: думает об отце, как о живом.
    
    
    «Академиком Российской академии наук избран Владимир Леонидович Костин, возглавляющий Институт морской биологии, автор фундаментальных монографий, основатель собственной школы, неутомимый исследователь и яркий учёный. Как выяснил наш корреспондент, в настоящее время он находится в научной командировке – под его руководством группа научных работников исследует подводную фауну близ Шантарских островов».
    Заметка, набранная петитом, наклеена на плотный лист бумаги. Ниже неё – яркая открытка: пальмы, белый песок, изумрудная волна прибоя, альбатрос в синем-синем небе. Карточка держалась на кусочке скотча, её можно было отогнуть и посмотреть обратную сторону.
    «Сережа! Спасибо. Чертовски приятно, конечно. Работать хочется еще больше. Всё собираюсь написать тебе большое письмо. Иногда я как бы разговариваю с тобой, представляешь? Впечатление: вот и поговорили. А на письмо всё времени нет. Я плохой, знаю! Лучше - приезжай. Ты это уже десятый год обещаешь. Или больше? В.К.»
    На открытке адрес отца написан по-английски, в скобках – фамилия, имя, отчество по-русски. Отправлено с Мальдивских островов!
    Отец всегда хотел попасть на какой-нибудь маленький остров. Может, на Мальдивах есть такой?
    Антон взял следующий лист. Ни начала, ни конца. Он даже не сразу понял, откуда следует начинать чтение, но всё же разобрался:
    «… перестал для меня существовать. Всё понимаю: наука требует жертв, все помыслы – о ней, любимой и единственной. Но зачем давать женщине надежду? И почему ребёнок, который должен родиться, - только её? Он что, не имеет к нему никакого отношения? Ладно, не бери в законные жёны, но, будь добр, дай ребёнку своё отчество, помоги его матери материально, не отказывайся быть отцом.
     Пуговкин – твой друг, ты рассказывал мне: с детства дружите, учились вместе, одну науку выбрали, сначала в одной лаборатории работали, соавторы каких-то научных исследований. Ты уверен: Александр – талант. Всё так! Но мне он как-то сразу не понравился. И дело не в ревности или чём-то там ещё. Никогда не претендовал на первенство в дружбе. Это глупо. Либо друг, либо нет. Он насторожил меня, когда я пришёл к тебе с бутылочкой джина. Честно заработал деньги! Мы с ребятами два вагона за ночь разгрузили. И захотелось угостить тебя джином. Я не пьяница, сам знаешь. Александр, помнишь, что сказал: «Ну-ну! Ещё чего? Будешь тут лучшие ученые умы спаивать! Нам нужно тезисы статьи еще написать. Давай, Володя, работать!» Ты одёрнул его: «Уже написано, посмотри, вот!» Александр хмыкнул: «А может, я не согласен? Пятый пункт нечетко сформулирован». Ты тут же предложил вариант. «Во! – сказал он. – Давно бы так! Ладно. Где мой большой стакан?» И налил джина. Ни мне, ни тебе – только себе.
    Да не жалко мне джина, не в этом дело. Всё дело – в жесте, в пренебрежении…
    Потом ещё были некоторые эпизоды, не в его пользу, вроде бы, какие-то мелочи, но из них складывался образ эгоистичного, нечуткого, неделикатного человека. Ты это старался не замечать. Он ведь твой друг. И Анастасия – тоже твой друг. Она не была твоей женщиной. Мне казалось: ты просто хорошо к ней относился. И я очень удивился, когда узнал: женился на ней. Или всё-таки это любовь?
    Теперь причина мне понятна. Конечно, биологический отец – не всегда отец в полном смысле этого слова. Отец – тот, кто вырастил, воспитал. Всё это я понимаю. Но не понимаю, как после всего этого ты сохранил отношения с Пуговкиным. Анастасии, наверно, это не совсем приятно. Она, разумеется, интеллигентная, большая умница, но ей, скорее всего, тяжело видеть Александра в твоем окружении. Он – твой друг, ты принимаешь его таким, как он есть. Что произошло между ним и Анастасией, я не знаю, да и не моё это дело. Её ребёнок стал твоим, семейная жизнь, как я понял, тебя устраивает, всё хорошо – и слава богу. Но Александр поступил непорядочно. И всё же у вас нормальное человеческое общение. Наверно, никогда не пойму, как такое может быть.
    Извини, не хотел писать об этом. Настроение какое-то смурное. Знаешь, почему? Мне анонимку прислали! Очень короткая: «Проснись! Твою жену имеет ее начальник. Они вместе в Москву в командировку уехали. Имей в виду: если у нее появится браслет из серебра – значит, поимел ее по полной. Он всем, кто был под ним, такие браслеты дарит».
    Володя, самое ужасное: у неё появился браслет. Сразу после Москвы и появился. Не знаю, что думать. Впрочем, считаю, чт»
    И всё. На этом, запись оборвана. «Чт» - это «что»? Или какое-то другое слово? А! Неважно! Важнее было понять, что он считал.
    Антон похолодел. Он видел этот браслет – тонкая змейка, пронзительно острые глазки из крошечных изумрудов, на хвостике – трещотка, на самом деле - застежка из тонких золотых жгутиков. Эту безделушку мать держала в старой деревянной шкатулке с облупившимся лаком: она досталась ей от бабки, считалась сделанной якобы в середине девятнадцатого века из ливанского кедра, можно сказать – фамильный раритет; вида уже никакого, а выбросить как-то жалко. В неё складывали пуговицы, катушки с остатками ниток, булавки-иголки и всякие мелочи, которые ещё могли пригодиться. Туда попал и браслет: застёжка сломалась, а у матери, видно, не было времени отнести браслетик в ювелирную мастерскую.
    Однажды отцу понадобилась пуговица. Он куда-то собирался, надел любимую бежевую сорочку, хвать – манжет не застёгивается. Мать, как всегда, занята: то ли читала, то ли по телефону разговаривала, то ли и то и другое - одновременно, так что Сергею Анатольевичу пришлось самому взяться за иголку. И катушка ниток, и подходящая пуговица в шкатулке нашлись.
    - Ну что, пришил?
    Мать возникла, когда отец уже откусывал нитку. Привычка у него такая.
    - Сколько раз повторять: зубы испортишь! - заметила мать. – Стоматолог стоит дорого.
    Отец передёрнул плечами, отмахнулся и бросил катушку ниток в шкатулку.
    - Да, кстати, - сказал он, - ты бы эту змейку Миле, что ли, отдала. Всё равно не носишь, а девчонке она нравится, отремонтировала бы и пользовалась.
    - А я о ней и забыла, - ответила мать. - Ну, лежит и пусть себе лежит. Серебро всё-таки. Не будет денег – в скупку сдадим.
    - Не смеши мои тапочки, - хмыкнул отец. – Серебряный лом копейки стоит.
    - Иногда и копейка деньги, - парировала мать. – Кстати, в городе открыли ювелирный магазин – всё из серебра, и антиквариат там принимают…
    - Ясно! – отец захлопнул крышку шкатулки и поставил её на комод.
    - Что ясно? – прищурилась мать.
    - А то, что ты у меня бережливая, - по губам отца пробежала лёгкая улыбка. Какая-то неловкая. Будто он смутился.
    - Вот пойду и сдам эту цацку в антиквариат, - упрямо продолжала мать. – Всё равно Мила не оценит этот браслетик, нынешние девушки на золото с бриллиантами западают.
    - Антиквариат, - задумчиво повторил отец. – Надо же, дожили!
    - А что ты хочешь? – парировала мать. – Вещи стареют. И становятся дороже.
    - И люди стареют, - сказал отец.
    Мать ничего не ответила и быстро ушла в другую комнату.
    Тогда Антон не придал никакого значения этому вроде бы ничего не значащему диалогу родителей. А теперь подумал: в нём, возможно, был тайный, только им одним понятный смысл.
    
    
    «…человек, как и другие живые существа, должен сохранить свой вид, на это направлен его основной инстинкт – сексуальный. Однако наш вид, по моему глубокому убеждению, сохраняется и благодаря духовности, в основе которой лежит сублимация. Если верить З. Фрейду, сублимация нужна не только для того, чтобы избавиться от чрезмерного возбуждения, она - один из источников творческого вдохновения. Вдумайся, Сергей, в глубинный смысл этой теории. Сублимация – мощный двигатель развития общечеловеческой культуры - она основана на сексуальном подавлении! Основной инстинкт перерождается в нечто другое, возвышенное, наполненное светом вечных истин.
    Адам и Ева обитали в Эдеме, не ведая ни страсти, ни уныния, пока их не охватил огонь сексуальности. Извини, излагаю священную историю без пиетета и всякой почтительности – грубо, цинично, но по существу. Оказалось: в рае плотская любовь под запретом. Грех! Изгнанные из Эдема, люди пытались возделать сад земных наслаждений, но перепутали свободу со вседозволенностью. Создатель, понаблюдав за ними, горько усмехнулся и велел следовать десяти заповедям. С тех пор то, что двигает жизнь, трансформируется в другие формы духовности, рядится в строгие одежды аскетической морали… Это хоть как-то упорядочивало жизнь общества, строгий самоконтроль необходим, чтобы справиться с разрушительной силой основного инстинкта. Однако подавление сексуальности выходит далеко за рамки христианской морали, которая сдерживает непроизвольные импульсы во благо всего коллектива. Сила, способная двигать светила, преображалась в творчество, науку, философию. Разрушительная по сути человеческая похоть устремлялась в созидательное русло – творчество, и этот акт сродни акту божественного творения.
    Знаешь, порой чувствую себя … негодяем. Почему? А вот, суди сам. Включаю автоответчик: «Здравствуйте! Извините, сейчас никто ответить вам не может. Оставьте сообщение после звукового сигнала». А на самом деле… Одно из двух вариантов: 1) либо мы с Настей наконец-то одни, слава Богу, и надо ли объяснять, чем заняты? 2) работаю над чем-то очень важным, не хочу ни на что отвлекаться, пусть это даже будет извержение вулкана, цунами, землетрясение, что угодно – для меня самое важное: сделать работу. И то, и другое – любовь, только в разных её ипостасях.
    Мобильники выношу с трудом. Должно быть, Всевышний послал их нам в наказание. Звонки достают везде! Хочешь - не хочешь, всегда на связи. Ты не один даже когда один. Это маленькое дрянное устройство, помещающееся в ладони, кажется, - твой соглядатай; осторожный и хищный, он внимательно следит за каждым твоим шагом, чтобы в самый неподходящий момент нагло вторгнуться в твою жизнь ехидным писком… Чёрт побери! Приходится хитрить. Как бы забываю мобильник дома (и как рад этому обстоятельству!). Или нажимаю на кнопочку, которая отключает вызов, а потом с невинным видом изумляюсь: «Опять куда-то не туда ткнул». Демонстрирую, так сказать, свой технический кретинизм. И не смущаюсь. А что делать? Ненужные звонки, надуманные проблемы, которые выеденного яйца не стоят, полузабытые знакомые, которым ты зачем-то понадобился, а ещё повадились «телефонировать» из одной партии: то плановые заседания, то советы, то нужно где-то выступить от лица российской науки (Серёжа, представь только это лицо и меня – от его имени!)… Всё это отнимает не просто время, а часть самой жизни, которая…»
    
    
    Антон мало что понял из этого письма, которое, к тому же, обрывалось на полуфразе. «Похоже, тут всё, что ни возьми, – незаконченное, - подумал он, глядя на папку. – Как странно! Ведь было письмо, целое, - остался фрагмент. Есть стихотворение, его наверняка можно в книжках Бродского найти – тут только начало… А неотправленные письма? Это всего лишь черновики или отец всё же дописал их? Если дописал, то почему не отправил? Бывает, конверта под рукой нет. Но случается и другое: написал – как высказался, и уже не нужно, чтобы другой человек об этом знал. Иногда вообще никакие речи не нужны – тебя и так понимают без слов. А тем, кому не положено знать о твоей жизни, считают: какая-то ерунда, наброски, отрывки-обрывки, и зачем это хранить? Но для тебя всё это – музей души…»
    В папке оставался ещё один клочок бумаги. Совсем крошечный. Похожий на трамвайный билет. Это и был билет - на фуникулер.
    Антону сразу вспомнилась крутая сопка почти в центре Приморска; там, рядом с политехническим институтом, стояла жёлтая коробка здания: «Станция фуникулёра» - значилось на массивной мраморной доске, прикрепленной над тяжелыми дубовыми дверями. К этому сооружению можно было взобраться по широким ступенькам бетонной лестницы; обшарпанная, с потрескавшимися, но прочными массивными перилами, она раздваивалась на площадке перед входом на станцию и, обняв коробку, тянулась параллельными линиями вдоль рельсового полотна. По нему медленно тащились два вагона, соединённые канатом, перекинутым через двигатель, размещённый на верхней станции. Принцип движения прост: двигатель приводит в движение перекинутый через него и уложенный между опорными рельсами канат, на концах которого жёстко закреплены вагоны: они, таким образом, разъезжаются в середине линии. Поставленные на горизонтальную поверхность, вагоны выглядели скособоченными.
    Чтоб попасть на сопку, можно было сесть в вагончик фуникулёра или подняться по лестнице. Оттуда, со смотровой площадки, открывался шикарный вид на бухту: корабли, яхты, тёмно-синяя вода, чайки – всё это напоминало весёлую картинку, нарисованную ребёнком. А может, просто у Антона было приподнятое настроение, и потому он всё видел немножко иначе, чем обычно? Тогда, в последний его приезд в Приморск, всё сложилось удачно: заказчик на удивление быстро согласовал проект, а обед, устроенный по этому случаю, обошёлся без скучных речей и обильных возлияний, всё было вкусно, наконец-то Антон попробовал знаменитую скоблянку из трепанга и осьминогов, тушеных в каком-то умопомрачительном соусе.
    Сидевший рядом с Антоном мужик лет пятидесяти, числившийся ведущим специалистом принимаемой фирмы, кивнул на блюда из морепродуктов и подмигнул: «Давайте, молодой человек, налегайте! И трепанг, и креветки, и прочие гады морские обеспечивают состояние крепкого стояния. Девчонки у нас в городе как с картинки, правда?»
    Однако парень разговора не поддержал, и даже как-то застеснялся пробовать все эти креветки-хренетки, но потом решил: ладно, когда-то ещё удастся вкусить, допустим, икру морских ежей. «О! – сказал мужик. – Это лучше всякой виагры, - и без всякого перехода снова спросил. – Ну, как? Девчонки-то в Приморске супер, а?» Антон пожал плечами, равнодушно улыбнулся: «Не страдаю. У меня девушка есть вообще-то». Сосед по застолью, однако, тему закрывать не хотел. «Эх, мне бы ваши годы! – он мечтательно закатил глаза. – Я бы точно забыл, где и кто у меня есть. Бытие наше есть любовь, молодой человек. Лет тридцать назад не понимал частушку, её мой дед постоянно напевал: «Жизнь идёт, жизнь идёт, время катится, кто не пьёт и не еб…т, после схватится», - и скабрёзно подмигнул. – Народная мудрость! Так что не теряйтесь…»
    Антону теряться не хотелось. В Хабаровске его ждала Мила, и он, как ему казалось, любил её, и тоже хотел поскорее увидеть её. Зачем размениваться на каких-то других девчонок, пусть и супер-пуперных?
     Из запланированных на командировку трёх дней один получился совершенно свободным, и он просто бродил по городу, наслаждаясь свободой и одиночеством.
    Билет на фуникулёр, кстати, стоил пятнадцать рублей, а во времена отца, оказывается, - всего три копейки. «Жизнь идёт, жизнь идёт, время катится…»
    В тот день Антон воспользовался фуникулёром из обычного любопытства. Захотелось прокатиться на этом, как он считал, допотопном виде транспорта. В Хабаровске подобного не было, да и вообще не так уж много осталось в стране фуникулёров, вагончики которого похожи на трамвайные, - так что это, можно сказать, если не экзотика, то эксклюзив.
    Ничего необычного от подъёма в сопку он не испытал. Правда, вагон подозрительно дребезжал, покачивался, и Антону в какой-то момент даже показалось: фуникулёр соскользнёт с пологого пути, но сидевшие в нём люди довольно равнодушно глазели по сторонам, о чём-то переговаривались, жевали жвачку и говорили по мобильникам – стало быть, всё нормально, никаких предпосылок для паники нет.
    Наверху он полюбовался бухтой и по старой узкой улочке спустился на широкую площадь, оттуда – рукой подать до центра Приморска. На улице Республиканской ему попалось на глаза широкое окно, за которым сидела маленькая грустная обезьянка, над ней висела клетка с белым какаду. Попугай пытался раздвинуть прутья решетки клювом, что у него никак не получалось, да и не могло получиться: клетка была стальная. Обезьянка время от времени поднимала голову, строила презрительную гримасу, лениво почёсывалась и снова замирала. Она тоже сидела в клетке: окно, собственно, и было ею; на широком подоконнике, устланным зеленой ворсистой тканью, лежали бананы, ананасы, яблоки, обезьянка время от времени лениво подцепляла какой-нибудь фрукт, вертела его на лапке и равнодушно бросала. «Бутафория», - догадался Антон.
    Над окном сияла большая яркая надпись «Остров мечты», буквами чуть поменьше выведено: «Кафе. Всегда рады вам!»
    Кафе оказалось совсем крошечным: пять столиков, барная стойка, вдоль неё круглые сиденья на блестящих хромированных стержнях с приступочками для ног; на такой стульчик ещё надо было умудриться взобраться, а если выпьешь пару рюмочек коньяка, то удержишься ли на насесте – большой вопрос. В углу ярко светился голубоватым светом большой аквариум, в нём, как сначала показалось Антону, мельтешили огоньки – красные, жёлтые, зеленые. Это были рыбки, каких он ещё не видел: небольшие, может, сантиметров пять в длину, с хвостами наподобие веера, жемчужными плавниками, они будто освещались изнутри таинственным пламенем. Присмотревшись, Антон понял: то, что он принял за огоньки, были яркие продольные полоски на туловищах рыбок.
    - Интересуетесь? – бармен кивнул на рыбок. – Их с коралловых островов привезли. Эксклюзив!
    -Впервые такую красоту вижу…
    - Некоторые посетители только ради них приходят. Посмотрят – будто в тропиках побывают. Расслабляются. Так сказать, релаксируют.
    Однако релаксирующие и расслабляющиеся граждане, очевидно, были ещё где-то в пути: за одним столиком сидела парочка, которая вообще никакими рыбками не интересовалась – парень глядел на девушку, девушка – на парня, у обоих – счастливые сияющие глаза; другой столик оккупировала рыжая девица в очках-велосипедах, что-то деловито выстукивающая на ноутбуке.
    - Ещё не вечер, - вздохнул бармен. – Народ в поле. Обычно после двадцати ноль ноль – аншлаг. Что пить-есть будете?
    - Есть – нет, спасибо. А пить… Минералки можно?
    - «Ласточку» хотите? Местная вода, отличная. Тот моряк, который нам этих рыбок привёз, говорит: лучше неё ничего не пил. А ведь где только не бывал! Он на научном судне плавает.
    - Научный мореход! - хмыкнул Антон. – Ну вот… А ещё говорят, бедная наука загибается, а её корабли бороздят просторы океанов.
    - Может, и не бороздили бы, если бы не директор их института, - бармен откупорил стеклянную бутылку, налил шипучей воды в высокий стакан. – Классный мужик, говорят. Не только свои монограммы строчит…
    - Монографии?
    - Ну да, монографии. Не скажу, что именно исследует, я в этих делах не копенгаген, но точно знаю: он нашёл в морских коньках такое, о! – бармен многозначительно подмигнул. – Даже мёртвый восстанет! Из коньков теперь настойку делают, добавляют в неё всякие вытяжки из трепангов, морских ежей, каких-то водорослей… Хотите попробовать?
    Антон тогда ничего не знал о морских коньках. И о настойках из них не слышал. Кстати, может, и попробовал бы сей эликсир, уж очень азартно его нахваливал бармен, но уже и так достаточно выпил за обедом, да и вообще не отличался склонностью к спиртному. К тому же, Антон решил: эта настойка, скорее всего, лечебная, и даже искренне удивился:
    - А почему её не в аптеках продают?
    - Почему? Продают! – откликнулся бармен. – Там у неё другое название, да и пропорции компонентов, вроде, иные. Просто местный спиртзавод придумал свой рецепт. Чего они только не настаивают! И лимонник, и элеутерококк, и женьшень, и панты марала. Получается: народ пьёт для здоровья.
    - Ну-ну, - хмыкнул Антон. – Злодейка, типа, поменяла наклейку.
    Девица оторвалась от ноутбука и, поправив очки, капризно скривила губы:
    - Товарисч с бару, когда это прекратится?
    Бармен недоумённо воззрился на неё.
    - Отстой! – воскликнула рыжая.
    - Вот те раз, мужики говорят: класс! – изумился бармен. – Но это не для вас, мадмуазель…
    - Как это не для меня? – девица даже подскочила. – Он для всех! Однако у вас он постоянно падает!
    - Что? – бармен округлил глаза.
    - Сами посмотрите: висит, - не сдавалась девица. – Жалею, что к вам зашла, - она раздражённо захлопнула крышку ноутбука. – На самом интересном месте прервалось, чёрт побери. Письмо заново нужно писать. Всё, что набила, пропало. И в корзине ничего нет …
    Антон наконец-то понял: у девицы не коннектился Интернет; видимо, из-за проблем с точкой доступа, оборудованной в кафе.
    - Сюда я больше ни ногой! – девица презрительно фыркнула, тонкие бровки зашевелились гусеницами. – Отстой!
     С гордым видом она прошествовала к выходу. Сумка-почтальонка с засунутым в неё ноутбуком нагло хлопала её по бёдрам.
    - Э! А кофе пила? А пирожное ела? – всполошился бармен. – Сань, где ты там? Рассчитай девушку!
    Будто по мановению волшебной палочки у двери материализовался высокий голубоглазый парень в белой рубашке и чёрных брюках. Видимо, это и был Саня. Официант, ласково улыбаясь, раскрыл ладонь, в которой был зажат блокнотик, вырвал из него листик и ловко поднёс к самым очкам девицы:
    - Извольте. Счёт!
    - Ого! – рыжая, вглядевшись в бумажку, даже отшатнулась. – У вас что, кофе на вес золота? Нифига себе цены!
    - За удовольствие платят, мадмуазель, - ехидно заметил бармен.
    - Цены надо внимательно изучать, - меланхолично добавил официант. – Для чего предлагал меню? А вы: ах, кофе хочу, быстрее, быстрее! Три чашечки-с откушались-с, - он явно ёрничал. – И клубники с пирожинки с превеликим удовольствием сразу слопали…
    Антон, услышав про цены, скосил глаза на картонку с изящными вензелями. Интересно, сколько минералка, которую пил, стоит? Ого! Почти сто рублей.
    Девица возмущалась, официант с барменом наседали на неё, парочка за столиком продолжала ворковать, не обращая ни малейшего внимания на происходящее, за стеклом скакала и корчила рожи обезьяна, над стойкой бара мигала подсветка – и от всего этого у Антона вдруг закружилась голова. Он положил на блюдечко сотенную купюру и молча вышел из кафе. Ничего особенного, вроде, не произошло, но Антону ещё долго помнилась и эта сценка, и нелепая рыжая девица, и хамство официанта, и обезьяна, которая, как заведённая, всё прыгала, прыгала, и это, возможно, казалось ей достойнейшим занятием и даже великим смыслом, иначе время от времени она не поглядывала бы столь горделиво и презрительно: люди, на её взгляд, не смогли бы вытворить и десятой части её ужимок и скачков.
    
    
    Через несколько дней он вспомнил и о кафе, и фуникулёре, и кинотеатре «Океан», и тихой, по-старомодному уютной гостиничке, она скрывалась в узеньком проулке всего в десятке шагов от помпезной центральной площади. А ещё почему-то вспомнилось небо: низкое, тусклое, в грязноватых разводах, как давно не мытое стекло, прикрывающее аквариум.
    Вспомнил не просто так. Начальник предложил Антону съездить в Приморск. Дел на день, ну, может, на два, не больше, но шеф расщедрился – оформил командировку на три. «Ты там это, - патрон как-то стеснительно отвёл взгляд в сторону, - ну это… когда будешь по городу гулять, загляни на рыбный рынок… знаешь, где он?.. там, говорят, частенько сушеных трепангов продают… ну, вот, в общем, деньги, купи их… один приятель попросил, нужны ему эти трепанги зачем-то…»
    Антон опустил глаза, кивнул: «Конечно, конечно!»
    Все знали: у начальника проблемы с молодой женой. Младше его лет на двадцать. Личико ангела, глаза – безмятежно голубые. Натуральная блондинка-куколка. Юбка казалась на ней эдакой кокетливой драпировкой, чуть-чуть прикрывающей бёдра. Кто не знал, принимал Анжелу за дочку шефа, и это ему очень не нравилось. Ещё больше его бесило внимание молодых людей, которые порой выказывали слишком откровенный интерес к его драгоценной Анжеле. Отпускать её от себя надолго он не решался, и потому куколка-ангелок занимала один из рабочих столов в кабинете менеджеров напротив его кабинета. Вместе – на службу, с неё – тоже вместе, а вот обед – врозь: чаще всего ему как раз в это время приходилось встречаться с деловыми партнерами в ресторане «Интуриста», самом лучшем в городе; брать с собой жён или подруг на такие междусобойчики считалось моветоном. Впрочем, Анжела всё равно сидела на какой-то особенной диете и предпочитала тратить обеденный перерыв на прогулки. «Дышу свежим воздухом, - сообщала она. – Любуюсь цветами на клумбах, кормлю голубей… Это создаёт позитивный настрой!»
    Злые языки, между тем, разносили сплетню: Анжела, мол, не просто так возвращается с обеда вся раскрасневшаяся и несколько утомлённая, и даже указывали причину этой романтической усталости - Егора Вольгушева, офисного Казановы. Шеф, как нередко бывает, даже заподозрить такого вероломства не мог: исполнительный, работящий и талантливый Егор был его любимчиком. Парень обходился без всяких трепангов, а патрону, видимо, уже не доставало высоты – возраст-то не юный. Но это его проблемы, бог с ним, подумал Антон.
    Мила расстроилась: поездка Антона в Приморск была некстати, у её лучшей подруги день рождения, и она хотела появиться на нём со своим парнем, пусть девчонки, которые ещё не видели его, лопнут от зависти, да ещё и Вадику, бывшему её ухажёру, расскажут, а то он слишком много о себе воображал, культурист проклятый; подумаешь, нарастил мышцы, а мозгов как не было, так и нет, да и финансы поют романсы. Но об этом она, конечно, Антону не сказала. Лишь капризно надула губки: «Ну вот, опять мне скучать придётся…»
    Самому ему скучать, в общем-то, было некогда: работа забирала его целиком; случалось, он вскакивал с постели от неожиданной мысли, пришедшей во сне, - её нужно было записать, додумать, понять суть, иногда новая идея перечёркивала всё сделанное ранее, но Антон не расстраивался, наоборот, азартно и жадно, забывая обо всём на свете, перестраивал концепцию, изменял проект, тщательно выверял детали, не упуская малейшего нюанса, - и, когда всё заканчивалось, он не испытывал ничего, кроме тупой, угрюмой усталости, что-то вроде полного изнеможения, когда хочется упасть там, где стоишь, закрыть глаза и спать, спать, спать… Уже потом, выспавшись, он был готов, подобно Пушкину, хлопать в ладоши и, распираемый счастьем, хвалить себя: «Ай да сукин сын!» Но больше всего ему нравилось с невозмутимым и даже несколько обескураженным видом выслушивать комплименты коллег, и чтоб никто не догадался, что его так и распирает от гордости.
    Пожалуй, он не скучал по Миле, а, скорее, как всякий здоровый молодой мужчина, томился желанием, и жаждал встречи поскорее, и хотел всех этих милых глупостей, прикосновений, лобзаний – ах, как ему нравилось это стародавнее слово!
    - Ничего, - улыбнулся он Миле. – Вот приеду, возьму целый день отгула и отправимся на природу, например, на берег реки, удочки возьмём…
    - Неинтересно! - Мила передёрнула плечиками. – Все в ночные клубы ходят, а ты меня туда не водишь…
    - Да что там хорошего? - Антон даже поморщился. – Шум-гам, всё гремит-сверкает, слова из-за музыки не услышишь, да и не любитель я пить…
    - А потанцевать? – Мила вздохнула. – Девушке плясать хочется, вот!
    - Я не умею, ты же знаешь…
    - Учиться никогда не поздно, зая. С нетерпением жду возвращения, - и с веселым визгом, которому иная русалка обзавидовалась бы, бросилась на шею. – Миленький ты мой ученичок, чмок тебя, чмок!
    Антон привык к таким шутливым взбрыкиваниям Милы; она бы и на него запрыгнула, обхватив ногами поясницу, но мешал плащ, да и туфли перепачканы уличной грязью, а так бы точно порадовала скучающих прохожих бурно-экзотической сценкой.
    - Всё впереди, Мила!
    С тем он и отбыл в славный город Приморск.
    Деловая часть поездки выдалась рутинной, но, слава богу, всё получалось легко, без особого напряга, быстро, и в результате Антон уже на второй день командировки оказался свободным как птица: делай, что хочешь, лети, куда глаза глядят. Он и полетел – на проспект имени 100-летия Приморска.
    Холст, свёрнутый трубочкой, парень положил в тубус; в переполненном троллейбусе с ним было неудобно: пожилая дама необъятных габаритов, влипшая тестообразным телом в Антона, жарко дышала и слабо, как бы на последнем издыхании, периодически выдавливала из себя одну и ту же фразу: «Молодой человек, убери бандуру, ох, мочи нет». Мужик сбоку, нестерпимо разивший дешёвым пивом, тоже был недоволен: тубус, оказывается, нервировал его как бывшего инженера, все эти чертежи поперек горла, тошнит от них, а тут, чёрт побери, между ног тубус толкают, да что ж это делается-то? Высоченный парень, оберегая свою девушку, выставил локоть, и он пребольно упирался Антону в бок. Пришлось поднять тубус над головой, но держать его было неудобно – рука затекала, а на поворотах тубус так и норовил угодить кому-нибудь в голову, так что Антону приходилось балансировать не хуже вольтижера.
    Трудно сказать, на что он надеялся, отправляясь среди рабочего дня по указанному адресу: Анастасия (как предположил Антон, вдова Владимира Леонидовича Костина), скорее всего, дома не прохлаждалась, наверняка где-то работала. С другой стороны, Россия – страна охранников и вахтеров, которые сутки дежурят, два-три дня отдыхают; есть и другие подобные профессии: сутки – через двое, как их называл Антон. Сам он не мог даже представить себя на такой миленькой работёнке, это ж сдохнуть можно от постоянного «отдыхания»! Даже интересно, что все эти люди делают в свободное время? Может, оно им нужно, чтобы сочинять песни, или писать картины, или сидеть в библиотеках, отыскивая какие-то немыслимые раритеты, или где-то подрабатывать, реализуя свои способности…
    Дом, который Антон искал, оказался обыкновенной панельной девятиэтажкой, вокруг - палисадник с густыми зарослями пыльной полыни и какого-то чахлого кустарника; над входом в подъезд – опасно накренившийся козырёк, казалось: он держится исключительно на честном слове начальства местного ЖЭУ. В подъезде – полумрак, мусор, раскуроченные почтовые ящики на втором этаже, под ноги попала бутылка, Антон чуть не споткнулся об неё – бутылка скользнула вниз и застучала по ступенькам лестницы.
    - Ну, что за дела? – с верхнего этажа послышался женский голос. – Опять распиваете тут, бичевня проклятая! Да когда же это прекратится?
    Антон смутился и, кашлянув, сообщил:
    - Нет, не бичевня. Я нормальный. Просто бутылка тут валялась. Я не виноват.
    - Уборщица запила, - сварливо проворчала женщина. – Никто не убирается. Живём как… Как в России! - она, громко шлепая тапками, спустилась на площадку.
    Антон ожидал увидеть какую-нибудь каргу-пескоструйщицу, но пред ним предстала, скорее всего, его ровесница, невысокая, белокурая, в каком-то немыслимом халате: то ли кимоно, то ли размахайка а-ля Пугачёва, то ли хламида – соединенное вместе, это выглядело несколько экзотично, особенно в таком задрипанном подъезде. Наряд скрывал фигуру, Антон подумал: «Толстуха, наверно. Впрочем, какое мне мне дело?» Глаза прятались за затемнёнными линзами очков в непритязательной роговой оправе. Девушка одной рукой сжимала пухлый полиэтиленовый пакет, другой - придерживала полы хламиды.
    - Мусоропровод забит, - сообщила она. – Вечная история!
    - Бывает, - Антон неопределённо пожал плечами. – Всё хорошо бывает только в утопиях.
    - О! – из-за оправы выпрыгнули удивлённо изогнутые брови. – Но реформа ЖКХ – тоже утопия, однако, - и без всякого перехода спросила: - А вы, собственно, какую квартиру ищете? – и, опять же, без всякого перехода пробурчала. – Ходят тут всякие...
    Антон назвал номер квартиры, и девушка удивлённо воскликнула:
    - А я вас не знаю!
    - И я вас тоже, - подтвердил Антон. Впрочем, у него возникло смутное ощущение: где-то уже видел эту девушку, во всяком случае, её голос показался ему знакомым, да и манера держаться – как бы небрежно, независимо и вместе с тем с тщательно скрываемой опаской – заставляла память напрягаться: где встречал её?
    - Но вы ведь в нашу квартиру зачем-то же идёте…
    - Мне Анастасия нужна. Дело есть.
    - Какая такая Анастасия? – девушка пытливо глядела в глаза Антона.
    - Она жена Владимира Леонидовича Костина, - уточнил он. – Что вы меня, как следователь, расспрашиваете?
    - Она моя мама, - сказала девушка. – Ой, подождите, я сейчас… Сбегаю вниз, мусор выкину, - и уже снизу спросила. – Наверно, вы аспирант? А чего в институт не пошёл? Она там разве что не ночует… Трудоголичка!
    Девушка вернулась быстро; запыхавшаяся и раскрасневшаяся, она сконфужено усмехнулась:
    - А я на вас накинулась… Уж извините!
    - Да ладно, - сказал он и отчего-то вспомнил телезвезду Тину Канделаки, которая с неподражаемой интонацией проговаривает это выражение.
    - Ой, а я вас совсем не знаю, - девушка взглянула на него с подозрением. – Вдруг вы грабитель? А я, можно сказать, доверчивая чукотская девушка…
    Он смутился, не зная, что сказать, хотя так и хотелось возразить: такая, мол, хоть кого сама запугает, вон какие грозные речи вела!
    - Мне нужно одну вещь передать вашей матери, - сказал Антон, кивнув на тубус. – Отец просил.
    - Ладно, - кивнула девушка. – Меня Настя звать. Пойдёмте, я вас чаем могу напоить. Любите зеленый с жасмином?
    - Антон, - представился он. – Да, люблю. Кстати, меня к нему приучил отец. Ему вообще нравилось смешивать различные травы, с ними и заваривал чай…
    - Совсем как мой! – вздохнула девушка. – Нет его больше. А чай с травами остался, мы с мамой его только по праздникам завариваем…
    Разговаривая, поднялись на пятый этаж. Настя открыла дверь, и Антон вошел в сумрачную прихожую, тесную из-за книжных стеллажей, облепивших стены; столик с телефоном и креслом ещё больше сужали пространство.
    - Мы тут все – книжные черви, - сказала Настя. – Папа не выбрасывал даже устаревшие справочники, да и мама такая же… А уж я-то! – она смущённо хихикнула. - Как Плюшкин, любую бумажку храню. К старости, наверно, стану бабусей из «Вина из одуванчиков», помните такую вещь Рэя Бредбери?
    - Отец любил эту повесть, - уклончиво ответил Антон. Сам он всё ещё только собирался прочитать Бредбери, всё как-то времени не хватало. Мать, кстати, говорила, что у этого писателя лучше всего получались фантастические романы, а к «Вину» относилась с какой-то иронией: рефлексии, мол, несколько сентиментально, сейчас так никто не пишет.
    Пока пили чай, Антон рассказывал об отце, Настя слушала, подперев голову рукой. Тубус она не открыла, поставила его в угол, сказала: это для мамы, пусть она и смотрит картину. Но когда Антон заговорил о морских коньках, вдруг оживилась:
    - Отец о них книги писал! Правда, они научные, не каждый прочитает – учёный язык, он, знаете ли, такой витиеватый, да ещё масса примечаний, всяких сносок… Премудрости академика, короче!
    - А отец последнее время как-то очень просто жил, - сказал Антон. – Картину свою долго рисовал. Так, кажется, и не закончил её.
    - Морские коньки, они такие странные, - продолжала Настя. – Папа рассказывал: порой их трудно заметить в подводных зарослях, Кажется, только что рядом плавали – и нигде нет! Он считал их мастерами мимикрии. Если конёк чувствует опасность, немедленно меняет окраску, подделывает её под колорит окружающих предметов. Их можно спутать с водорослями. А некоторые из них даже форму тела могут изменить, представляете? Будто пластилиновые! Наросты вылепляют, желваки или в кораллы превращаются…
    - Надо же! – удивился Антон. – Никогда об этом не слышал.
    - Просто у них много врагов, - Настя размешала сахар в чае. – Может, хотите варенья? Что-то вы не пьёте свой чай…
    - Заслушался вас, - Антон неловко улыбнулся. – А чай я безо всего пью, и ещё мне нравится, когда в чашке плавают чаинки.
    - Ладно, расскажу ещё, - Настя нахмурила лоб, что-то вспоминая. – Что бы такое ещё о них сказать? А! Вот какой ещё нюанс есть. Влюблённый конёк такой хитрец: допустим, ему приглянулась дама-конёк, но у неё другая окраска, и она как-то не особо расположена к ухажёру. Что он делает? Перекрашивается в тот же цвет, какого его избранница!
    - Будто говорит ей: «Смотри: я такой же, как ты», - восхитился Антон.
    - Или так: «Ты – моё второе я!»
    - Не странно ли, что ритуалы животных иногда ярче и интереснее, чем у людей? – спросил Антон и сам себе ответил. – Наверно, потому что даже рыбы откровенны и естественны, такие, как есть. А мы слишком много выдумываем…
    - Или вообще ничего не выдумываем, - Настя грустно вздохнула. – Зачем что-то сочинять, если существует набор готовых клише, или, допустим, все эти книжонки типа «Как свести мужчину с ума», «Как понравиться за 10 минут» и так далее. Да что там книжки! Утром встаёшь, включаешь телевизор и сразу получаешь кучу установок и подсказок: «Не дай себе засохнуть», «Тогда мы идём к вам», «Нового дня глоток», а ещё какие-то полудебильные передачки есть: смотри, как герои себя ведут – и повторяй всё это в жизни. Отстой!
    Это своё «отстой!» Настя выпалила с таким жаром, будто давно сдерживалась и наконец решила выплеснуть то, что на душе накипело.
    - Отстой! – повторила она.
    И тут он вспомнил кафе, и ту девицу с ноутбуком в очках-велосипедах, и как бесцеремонно вели себя бармен с официантом, и недопитый ею кофе по-мароккански.
    - А я знаю: вам нравится кофе с перцем, - сказал он. – И ещё вы иногда сидите в кафешках, где можно пользоваться Интернетом. Ведь так?
    - Кофе по-мароккански папа умел готовить, - ответила Настя. – Он вообще обожал всё экзотическое. У нас в городе есть одно кафе, где его варят, но всё равно – не то, не похоже! – и вдруг, спохватившись, удивилась. – А вы откуда знаете о моих пристрастиях?
    - Случай! – засмеялся Антон. – Просто я вас однажды видел, - и назвал кафе. – Вы тогда были очень огорчены, однако… Был не самый лучший день, да?
    - Теперь туда - не ногой, - Настя смущенно опустила голову. – И вспоминать даже не хочу!
    Антон тоже не хотел вспоминать. Ему самому кафе понравилось, да и та, давнишняя Настя, - не очень-то приглянулась; впрочем, и на лестничной площадке она ему совсем не показалась, какая-то стервозная, что ли, да ещё этот странный балахон, но оказалось: вполне нормальная, нескучная собеседница, такое ощущение, что знает её давным-дано.
    - Ой, а что это я сижу? – Настя вскочила. – Сижу в этой хламиде! Она у нас с мамой ведёрно-выносная: надо выскочить во двор – накидываем её…
    Она стянула балахон через голову и оказалась в голубой футболке и джинсах – неожиданно хрупкая, лёгкая, с тонкой талией, и если что теперь её и портило, так это очки.
    - А может, мы на «ты» перейдём? – вдруг предложила Настя. – Можно сказать, через своих отцов знакомы, да и вообще, чего «выкать»?
    - Владимир Леонидович что-нибудь о моём отце рассказывал? – спросил Антон. – Понимаешь, я нашёл отцовы записки, какие-то письма. Кажется, они были очень дружны. Но, странно, папа никогда не говорил, что у него есть товарищ в Приморске…
    - Мама как-то рассказывала: отец спас одного человека, видимо, твоего отца, по крайней мере, его Сергеем звали, и он был студентом, ездил на научную базу, художником-оформителем подрабатывал, - вспомнила Настя. – Отец взял его с собой под воду, надо было то ли трепангов, то ли морских ежей наловить. Этот Сергей по неопытности решил заплыть под скалу, там был грот, вроде бы, ничего особенного, но он вспугнул каракатицу – та как рванёт прямо на него, да ещё чернил напустила, ничего не видно, ну студент – в сторону, напоролся аквалангом на острый выступ скалы, да ещё маска с него чуть не слетела. Ужас!
    Продолжая рассказ, Настя ещё налила себе кофе, зачем-то раскрыла навесной шкафчик, пошарила по верхней полке и разочарованно вздохнула:
    - Закурить захотелось. Я уже полгода, считай, сигареты в рот не брала, а тут – захотелось. Ты не куришь?
    - Иногда курю, - кивнул Антон. – Извини, но если уж бросаешь, так бросай. А сигареты у меня всё равно кончились.
    - Всё всегда не вовремя кончается, - Настя с сожалением развела руками.
    – Бывает ли вовремя болезнь? Или любовь? Это всегда внезапно…, - Антон тоже развёл руками, только – чуть иронично. - Было бы странно, если бы что-то в жизни по расписанию кончалось или начиналось. Се ля ви.
    - Сбил ты меня! О чем я говорила-то? Ах, да! Значит, Сергей в панике, дышать нечем, всплывать резко нельзя, иначе кессонова болезнь приключится и всё такое. Так, мама говорит, отец исхитрился ему давать свой нагубник, то друг подышит, то он… Так и всплыли.
    - Жесть! – Антон даже присвистнул. – Как в приключенческом фильме!
    - Ой, кстати о фильмах, - оживилась Настя. – У отца много подводных видеосъёмок, где он только ни бывал, что только ни снимал. Мы с мамой вчера одну кассету смотрели. Всё так красиво! Он снимал в коралловых рифах: фантастические рыбы, какие-то гады морские, мне неведомые, а ещё - леса водорослей, всякие пещеры… Можно фильм смонтировать. Ну, знаешь, как у Жан-Ива Кусто…
    - Займись.
    - А я не умею.
    - Ты ведь не знаешь, умеешь или нет. Надо попробовать. А там – как получится.
    Поговорили о кино. О путешественниках и путешествиях. Помолчали. И снова – разговор о том, о сём. Антон поймал себя на мысли, что общение у них получается вроде того, какое иногда бывает в поезде: можно говорить о чём угодно, причём, откровенно, потому что каждый выйдет на своей станции и уже никогда, быть может, не встретится.
    Отчего-то он вспомнил записки отца, фрагмент о неведомом ему Александре Пуговкине. Получается, Настя – его дочь, но отцом она называет Владимира Леонидовича. Может, не знает эту историю? Впрочем, иногда лучше чего-то не знать. «Меньше знаешь – крепче спишь, - вспомнил он одну из присказок матери. – В самом деле, меня жизнь этой семьи не касается. Любопытство порок, однако, дружок», - он внутренне усмехнулся и, видимо, что-то такое появилось на его лице, что не ускользнуло от внимания Насти.
    - Чему усмехаешься? – спросила она. – Что-то смешное вспомнил?
    - Да так, - смутился он и, чтобы не врать, перевёл, что называется, стрелки. – Вот ты о трепангах упоминала. Вроде твой отец ими занимался. Мой начальник попросил раздобыть в Приморске сушеных трепангов. Я зашёл в один магазин, в другой, нигде нет этих чёртовых трепангов. Вымерли они у вас, что ли? А начальнику очень надо! У него жена молодая, проблемы с любовью…
    - Как трепанги могут помочь в любви? - Настя пожала плечами. – Ерунда какая-то! Проблемы могут быть с сексом…
    Антон хотел возразить: секс и любовь неразрывно связаны, они как близнецы, друг без друга никуда, но девушка неожиданно вскочила и поднесла указательный палец к губам:
    - Тсс! Ничего не говори. Сейчас, я сейчас…
    Наморщив лоб, она оглядела комнату, будто что-то вспоминая, прошлась туда-сюда, пошурудила стопку книг, лежавшую на журнальном столике, недоумённо пожала плечами, заглянула под кресло и, прикусив нижнюю губу, на минуту-другую застыла, сосредоточенно нахмурившись. Что-то вспоминала. Должно быть, важное.
    Антон не мешал ей. Ему было интересно, что девушка потеряла и зачем внезапно начала поиски.
    - Господи, да вот же она! – Настя смахнула с подоконника газету, под которой лежала книга в зелёной обложке. – Хочу прочитать тебе одну фразу, - она вынула закладку. – Вот, слушай: «Так шли часы, часы общего дыхания, общего биения сердец, часы, во время которых у К. постоянно было чувство, что он сбился с пути или же что был дальше в этом чужом мире, чем любой человек до него, в чужом мире, где в самом воздухе не было ни единой частицы родного воздуха, где он должен был задохнуться от чуждости и где ничего нельзя было сделать среди бессмысленных соблазнов, как продолжать идти дальше, как продолжать сбиваться с пути».
    Он слушал текст, такой ужасно знакомый, кажется, что-то из Кафки, может быть, даже из «Замка», который любил его отец. Помнится, он как-то сказал: « Антон, когда-нибудь ты поймёшь, что жизнь, по сути, - испытание души соблазнами, всё бессмысленно и нелепо, люди порой придают большое значение ритуалам, атрибутам власти, вещам, забывая о своём предназначении. Оно есть у каждого из нас, сейчас это почему-то называют миссией, но как бы ни называли, важно идти, всё время – дальше и дальше, даже если собьёшься, потеряешься, не возвращайся назад – времени очень мало, прокладывай путь через буреломы, топи и болота, а если тебя остановит любовь, то задумайся: а точно ли это она? Любовь – это свобода, Антон, бесконечная радость, вечное движение. Мы, люди, слишком обожаем всё зримое, реальное, тело жаждет другого тела, и мало кто способен пренебречь плотским… А это, плотское, виснет на человеке веригами, а то и кандалами… Впрочем, некоторые добровольно надевают вериги, терпят муки, испытывают экстаз счастье, и даже становятся святыми. Блажен тот, кто не ведает сомнений…»
    Вот тогда-то Антон и услышал от отца высказывание, приписываемое Сократу: «Я не решаюсь судить даже тогда, когда к единице прибавляют единицу, – то ли единица, к которой прибавили другую, стала двумя, то ли прибавляемая единица и та, к которой прибавляют, вместе становятся двумя через прибавление одной к другой». Этот парадокс он запомнил на всю жизнь.
    - Мой отец часто перечитывал Кафку, - заметила Настя. – Для нас с мамой это такое депрессивное чтение, просто ум за разум заходит, когда начинаешь в смысл вникать. А ему нравилось. Мне кажется, в этой фразе – ключ к жизни отца.
    - Странно, - пробормотал Антон. – Оказывается, я очень плохо знал своего отца. Нет, конечно, знал, что ему нравится из еды, какие фильмы предпочитает или почему не любит, чтобы его жалели, когда, случалось, прибаливал. Всё это внешнее. А вот то, что творилось у него внутри, этого я не знал. И мама навряд ли знала.
    - Он что, такой закрытый?
    - Да нет, нормальный он был. Но почему он перечитывал тот же роман Кафки, что и твой отец, я не знаю. Хотя он однажды попытался мне что-то сказать, но я так и не понял сказанное до конца…
    - А я прочитала тебе этот отрывок, чтобы ты понял: трепанги и всякие как их.. афродизиаки, да?... кажется, так… так вот, никакие трепанги не помогут самой любви, они рассчитаны на тело. Можно, конечно, вызвать у мужчины физическое влечение, повысить его чувственность, но не значит ли это - затуманить его разум, попытаться влезть в его внутреннее «эго»? Но туман когда-нибудь рассеется. И что? Никакие афродизиаки больше не помогут…
    Её прервал звонок в дверь. Настя побежала открывать. Оказывается, пришла Анастасия-старшая, невысокая, плотная, с лучистыми глазами; если бы не они, то её лицо было бы совсем сереньким, не привлекающим внимания. Она стянула с себя жакет, осталась в кофточке с короткими рукавами, открывающей рыхловатые плечи.
    - Говорят, вы что-то хотели нам передать? – сразу спросила Анастасия-старшая. – Какую-то картину?
    - Да, вот она, - Антон кивнул в сторону тубуса. – Настя ведь вам уже сказала, кто я. Отец хотел, чтобы картина осталась у вас.
    - Хорошо, - кивнула Анастасия. – Мы с дочерью потом её посмотрим. Вы не против?
    - Да ради бога…
    - Кстати, вы на отца очень похожи, - Анастасия-старшая прищурилась, как от яркого солнца. – Он светлым был человеком. И красивым.
    Антон как-то особо не задумывался, красивый у него отец или нет, ему казалось: нормальной внешности, не урод, во всяком случае. И во всех смыслах – не урод.
    - Знаете, он из тех людей, которые считают: чёрная полоса может быть взлётной, - уточнила женщина. – Из самой сложной ситуации находил выход…
    Антон подумал, что она просто говорит всякие вежливости, потому как так принято: человек ушёл, и о нём либо хорошо, либо ничего.
    - Вот, вдруг вспомнилось: он даже хулигана с ножом не испугался, наоборот, тот от вашего отца задал стрекача, - Анастасия-старшая хмыкнула, её лицо осветилось каким-то странным внутренним светом: так бывает, когда человек вспоминает нечто очень доброе и важное. – Мы с Володей гуляли поздно вечером по берегу моря, там, у нас, на научной станции. Мокрый песок, запах водорослей, плеск волн, скалы. Романтика! Тогда мы первый раз поцеловались. Я глаза зажмурила. И тут Володя как-то обмяк и упал. Господи, думаю, да что же это такое, в обморок, что ли, хлопнулся от переизбытка чувств? Дурочка, конечно. Открываю глаза. Господи, а передо мной мужчина стоит, оскалился, говорит нечто непотребное и регочет. Его подельник над Володей склонился, шарит по карманам. А этот, передо мной который, лыбится: «А меня слабо взасос, крошка? Я всех баб удовлетворял, обиженных не было…» И хватает меня. У меня столбняк, ни пошевелиться, ни закричать не могу, представляете? И тут откуда-то со скалы что-то падает, мне показалось: камень! А это ваш отец был. Он ударил моего обидчика, обхватил его, попытался от меня оторвать, но в этот момент второй бандюган выхватил из штанов нож и размахивает им, размахивает… Короче, к нам идет. «Порежу! – орёт. – Урою!» И что делает Серёжа? Хватает моего обидчика за горло и вопит, страшно так, никогда не слышала больше, чтобы он так орал: «Брось нож в воду! Загрызу кореша! Будь уверен!» И маты, никогда он, милый и порядочный, не матюгался, а тут… И, представьте, вцепился зубами в горло.
    - Ужасы какие! – поёжилась Настя. – Ты никогда об этом не рассказывала, мама.
    - Случая не было, - улыбнулась Анастасия-старшая. – А тут, на счастье, Володя оклемался, изловчился – дёрнул бандюгана за ногу, тот упал, Володя – верхом на него. А Серёжа, наверно, точно загрыз бы этого ублюдка. Белый как мел, глаза страшные, видела его таким первый и последний раз. Он, оказывается, пошёл шиповник собирать, он там особенный – крупный, размером со сливу, и, говорят, очень полезный. А Серёжа для чая его сушил. На наше счастье, припозднился и рядом оказался.
    Анастасия-старшая вспоминала и вспоминала жизнь на базе, как молоды они все были, искренни, могли горы свернуть, не знали усталости, пели самые душевные песни у костра и мечтали оставить свои следы на Земле. Как нельзя кстати оказался чай, заваренный Настей; блюдечки с конфетами и печеньем таяли на глазах, Насте даже пришлось сделать бутерброды с вареной колбасой. Антон нет-нет да и порывался уйти, но его останавливали: время, мол, ещё не позднее, чего в одиночестве в гостинице сидеть, когда-то ещё увидимся.
    - А знаете, ребята, что я вам скажу, - Анастасия-старшая отставила чашку в сторону. – Вот вы, наверно, о любви часто думаете, да? Так вот, больше всего на свете ты нужен тому человеку, который боится до тебя дотронуться. Глупо? Но это так!
    - А когда просыпаешься ночью от того, что тренькнул мобильник: «У вас 1 новое сообщение» и сразу делается тепло и ёкает сердце, это не любовь? – Настя иронично посмотрела на мать.
    - Это ровным счётом ничего не значит, - хмыкнула Анастасия-старшая. – Может, это одно новое сообщение читается так: «У вас на балансе осталось 15 рублей».
    - Мама, у, ты какая!
    - А ещё любящий человек не мешает жить тому, в ком души не чает, - продолжала мать. – Иногда им лучше жить врозь, - она помолчала, думая о чём-то своём, и усмехнулась: - Как две параллельные линии! Понять это трудно, да и надо ли? Парадоксы отношений двоих – это их жизнь, может быть, эдакая подводная часть айсберга или морские гибельные глубины, или… А! – она махнула рукой. – Вот именно: «или»!
    Анастасия-старшая замолчала, бросила быстрый взгляд в сторону тубуса с картиной и, как-то преувеличенно оживившись, принялась расхваливать варенье из настоящей лесной малины, дескать, собственноручно собирала, а дочка, умница-разумница, по всем правилам сварила: смотрите, какое оно розовое, красивое и аппетитное. Узнав о специфическом заказе Антонова шефа, она развеселилась: «Мы тут о философии любви рассуждаем, а многим она нужна - реально, грубо, зримо. Как говорил поэт. И больше в потенциал трепанга верят, чем в силу чувств. Ну что ж… Запишите-ка адресок, скажете от меня, так что привезёте вы своему начальнику панацею, ха!»
    И опять были разговоры, о том – о сём, но уже какие-то несерьёзные, шутливые, как будто обе Анастасии выдохлись. Антон встал, чтобы попрощаться, и женщины не удерживали его, согласились: время позднее, вот и звёзды зажглись, общественный транспорт ночью ходит плохо, так что пора, друг, пора.
    В прихожей Анастасия-старшая оперлась на дверной косяк, наблюдала, как Антон, смущаясь, зашнуровывает ботинки. Настя собирала со стола чашки-тарелки.
    - Вот что, - сказала Анастасия-старшая, вернее, не сказала, а прошептала, и голос у неё был хриплый, будто горло перехватило. – Сергей и Володя ни разу не обнялись…Ну, знаете, как при встречах друзья обхватываются? И здоровались не за руку, просто: привет-привет! Только недавно я поняла: они боялись прикоснуться друг к другу.
    Антон молчал. Его вдруг прошиб пот, и ничего нельзя было поделать с этим противным жарким потом, который градом катил со лба – на нос, щёки, за уши, попал в глаза и они защипали.
    - А я счастливая… Володя – самый лучший на свете мужчина. Мне с ним было хорошо и спокойно. До него любила одного человека, казалось: он – тоже. А Володя подойти ко мне боялся, только – по делу. Тогда, у тех скал, когда он осмелился коснуться моих губ, меня словно молнией ударило, не смогу объяснить словами, да и не надо. А Серёжа… Жаль, твой отец уехал и я никогда его не видела.
    Она замолчала, но через секунду-другую с грустной улыбкой покачала головой:
    - Жизнь порой такая странная. Но это наша жизнь.
    В гостинице он долго сидел перед телевизором. Смотрел на мелькающие картинки и не видел их. Слышал какие-то звуки и не различал их. Ни о чём не думал, и в то же время голова раскалывалась от сумбурных мыслей. А потом зазвонил телефон.
    - Прюветик! – услышал он голос Милы. И по её «прюветику» понял: она сейчас капризно надула губки.
    - Здравствуй! Я занят был, только сейчас мобильник включил.
    - Аха, - иронично протянула она. – И кем же ты там занят был? Аж мобилу отключил!
    - Хочешь, чтобы я оправдывался?
    - Хоть бы сказал, что скучаешь по мне. А ты…
    - Ну, скучаю.
    - А без «ну» можно?
    - Что делаешь? Уже спать вроде пора.
    - Скучаю.
    Ему вдруг стало невыносимо скучно. Он не понимал, отчего накатила эта холодная, странная волна равнодушия. Может, Мила слишком часто хотела, чтобы он её развлекал, рассказывал анекдоты, приходилось даже покупать их сборники, чуть ли не наизусть заучивать, или что-то придумывать, сюрпризы какие-нибудь, розыгрыши; так сказать, массовик-затейник в их отношениях. Ей нравилось, когда подруги завистливо отмечали: «О! А твой классно зажигает!»
    - Завтра поезд помчит меня к тебе, - сказал он.
    - А что ты мне привезёшь?
    - Себя!
    - Ты не «что», а «кто». Хочу коралл! Или жемчужину.
    - «Я мечтала о морях и кораллах…», - вспомнил он песенку, которую любила слушать его мать. – А кораблик оказался из газеты вчерашней!
    - Тошка, ты чего? Какая такая газета? Вечно шутишь!
    - Ни капельки! Если заверну коралл в самую свежую газету, то пока доеду, она уже будет вчерашней.
    - Да ну тебя!
    - Что делала сегодня? Новости есть?
    - Ничего не делала. Всё как обычно. Скучаю. Вот!
    - Это я уже понял. А кроме этого?
    - А тебе мало?
    Разговор порядком утомил его. И почему-то не было той радости, которую испытывал, слушая Милин голос, его забавные интонации, такие простые и ясные.
    - Мне всегда мало…
    - Ишь какой! Это заслужить ещё надо, - прыснула Мила.
    - Да я не о том.
    - Ты какой-то странный…
    - Не страннее, чем обычно.
    - Ты меня не хочешь?
    - Знаешь, чего хочу? – он разозлился. - Хочу, чтоб ты стала чуть взрослее, тогда ты поймешь, о чем говорю. То, чего просил, этого очень мало...
    - Тоша, не говори загадками! Я вся во внимании.
    - Слушай, а на моей футболке остался твой запах!
    - И что?
    - Мне нравится твой запах. А ещё фотографию твою на стенку налепила. Чтобы всегда видеть тебя!
    - Так много и так мало…
    - Что?
    - Может, всё просто – есть я и ты?
    - Тоша, ты как-то непонятно говоришь…
    - Да нет, вроде ясно.
    - Любовь – ветер в руках. Почувствовать легко, но попробуй поймай.
    - Я не ветреная!
    - Кто бы сомневался…
    - Да что с тобой случилось?
    Он замолчал.
    - Молчишь?
    Он не отвечал.
    - Ну и молчи!
    Антон отключил телефон. Он чувствовал себя очень усталым, будто весь день кайлал без передыха. Прилёг, чтобы посмотреть новости по телевизору, и его почти сразу сморило, да так, что проснулся лишь утром, и в той же самой позе.
    Вернувшись домой, он ничего не стал говорить матери о визите к двум Анастасиям. Впрочем, она ни о чём и не спрашивала, даже ради приличия не поинтересовалась его делами. Мать решила: жизнь продолжается, надо идти вперёд, и без боевых стягов, знамён и боевой раскраски, пожалуй, не обойтись. Утром она становилась перед большим зеркалом в прихожей: подкрашивалась, накладывала румяна, выщипывала брови, что-то делала с ресницами – Антону приходилось протискиваться мимо, боясь ёё задеть, иначе могла раскричаться, типа, задница к заднице живём, задрала эта теснотища, даже на приличную квартиру он не накопил. «Он» - это Сергей Анатольевич. С которым она, бедняжка, даже ни разу на Мальдивы, как другие нормальные люди, не съездила, да и вообще не отдыхала по-людски на курортах или в морских круизах. Любил всяких морских коньков рисовать, а сам-то… Да видел ли он их вживую?
    Антон не поддерживал эти разговоры. Молчал. И мать как-то сама собой успокаивалась. Кажется, у неё кто-то завёлся. Всё чаще, как звонил мобильник, она уходила в спальню, закрывала дверь и говорила-говорила. И громко смеялась. Иногда не приходила домой, объясняла: «У Оксанки ночевала, две мы с ней подружки одинокие». А ещё недавно шаловой её называла. Ну да ладно. С кем на самом деле была мать, это её дело. Просто Антону было обидно за отца: неужели всё так быстро кончается – и жизнь, и любовь, и память…
    А коралл он всё-таки Миле привёз. Так получилось, действительно во вчерашней владивостокской газете. Купил белый, с чуть розоватым отливом коралл на рынке. У старушки-торговки пакетика не нашлось, завернула покупку в «Океанский проспект».
    Миле коралл не понравился. Ей хотелось какого-то другого, более яркого, что ли, впрочем, она и сама не знала. Что стало с презентом, Антон не интересовался. Мало-помалу, как-то сами собой отношения с Милой сошли на нет, и если они нечаянно где-то виделись, то обходились приветами, без всяких там поцелуйчиков. Нормально. Остались, так сказать, друзьями. Правда, у него как-то неопределённо-тихо ёкнуло сердце, когда увидел Милу с высоким накачанным парнем, похожим на породистого рысака. Почему-то подумал: наверное, ржёт во время секса. И улыбнулся.
    Стихотворение Бродского, начало которого прочитал в бумагах отца, Антон нашёл. Почему-то сразу запомнил окончание:
     «…да будет удач у тебя впереди
     больше, чем у меня.
     Да будет могуч и прекрасен
     бой,
     гремящий в твоей груди.
    
     Я счастлив за тех,
     которым с тобой,
     может быть,
     по пути».
     Антон с трудом заучивал стихи. В школе это вообще было проблемой: зубрит их, зубрит, вроде, запомнил, а наутро – хоть убей, всё из памяти испарилось. Но тут – крепко врезалось, даже перечитывать не пришлось.
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    


    Нет примечаний

    Нет примечаний

Жанр: Мемуары, дневники, Повесть
Тематика: Психологическое, Философское


2010-2011 г.

  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru