Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Виктор Александрович Домбровский - Горькая родина (Книга первая)
Виктор Александрович Домбровский

Горькая родина (Книга первая)

    Всем дерзновенным в
    будущем и прошлом
    ПОСВЯЩАЮ


    Часть 1. Колыбель
    
    Родиться — это вообще большое несчастье, но родиться в
    подворотне — несчастье вдвойне, если не больше. Именно там, в
    подворотне, иначе говоря, в крохотной полуподвальной конуре, то
    ли бывшей дворницкой, то ли привратницкой, что находилась справа
    от широких барских ворот, 18 ноября 1980 года появился на свет
    мальчик.
    Об этой беде он известил громким криком не только прилегаю-
    щим дворам, но в первую очередь собственному, т.е. седьмому в
    переулке Весёлом на окраине большого крымского города С.
    Тогда этому крику никто не придал значения, как предвестнику
    будущих страданий, только удивлялись, почему он так долго и гром-
    ко плачет? Может, болен? Может, повреждён при родах? И только
    один человек из всего двора — Николай Петрович Билибин, — ус-
    лыхав этот надрывный крик, понял его значение, схватился за голо-
    ву и убежал в западный угол двора. Там он прижался грудью к сво-
    ему старому другу платану, как всегда это делал при нестерпимой
    душевной боли.
    Мальчик постепенно успокоился возле материнской груди. Крик
    прекратился. И тогда Николай Петрович, крадучись, направился к
    подворотне. Оказавшись напротив открытой двери, он сел на чет-
    вёртую от верху ступеньку и посмотрел на счастливую мать.
    Она лежала на узкой дощатой лежанке ногами к выходу и смот-
    рела на него. Глаза Арины сияли, хотя отсвет минувших страданий
    ещё ясно читался на её лице. Спутавшиеся волосы покрывали лоб.
    На верхней губе сверкали бисеринки пота. Ребёнок оказался круп-
    ным для её комплекции, и ей пришлось нелегко. И вот он лежит на
    её левой руке и спит.
    Бабка-повитуха, а они снова входили в моду из-за большой сто-
    имости услуг в роддомах, о чём-то пошепталась с Ариной и, потес-
    нив Николая Петровича к стенке, выбралась наверх.
    Николай Петрович улыбался и не вытирал слёз, катившихся из
    его глаз, а губы у него прыгали, и он никак не мог их усмирить.
    Глядя на него, заплакала и Арина, но он сделал ей строгий знак
    прямым и острым, как шило, указательным пальцем, чтобы успо-
    коилась, и подолом рубахи, как это делают бабы, вытер своё лицо.
    Теперь он смотрел на Арину добрыми, спокойными глазами.
    — Он будет гениальным человеком, — негромко сказал Нико-
    лай Петрович. — Вот увидите. Но судьба у него будет очень труд-
    ной. Я понял это по крику. Он как бы заранее сожалел о своём рож-
    дении. «Счастливые люди в мир так не входят», — хотел добавить
    он, да воздержался.
    — Если он будет умницей, Бог не даст его в обиду, — сказала
    Арина и скосила глаза на мальчика. Потом снова посмотрела на
    Николая Петровича.
    Они замолчали минут на пятнадцать. И это их нисколько не
    угнетало. Так бывало и раньше, когда они сиживали под звёздами в
    парке. Или здесь во дворе на скамейке. Так же молча они лежали
    на этих досках. И только улыбались друг другу. В этих улыбках
    было столько любви, что подсмотри их кто-нибудь нечаянно, на-
    верняка бы сказал — так вот почему существует наш мир!
    Этого странного человека в широкой холщовой рубахе без под-
    пояски, имевшего привычку часами сидеть на земле под старым
    платаном, в том общем дворе на 12 семей называли не иначе, как
    «Сдвиг по фазе». Был он безобидным и всегда чем-то озабочен-
    ным. Сидел, как правило молча, что-то чертя палочкой в левом
    квадрате, а в правом выводил замысловатые формулы.
    Над нарисованными геометрическими фигурами долго размыш-
    лял, а потом, после тяжкого вздоха, обескураженно почмокав тол-
    стыми губами, ладонью заглаживал всё написанное и нарисованное
    и устремлял свой детский взгляд вверх по стволу невозмутимого
    великана к раскидистой кроне, что было легко объяснимо — расти
    привольно ему никто не мешал.
    Он вырос в одиночестве, возмужал в одиночестве и сейчас мед-
    ленно умирал тоже в одиночестве. И если прежние одиночества
    были полны юношеского томления и тоски по спутнику жизни, то
    нынешнее одиночество было гордым. Никто не нужен был ему на
    склоне лет, тогда как человеку, сидящему под ним, нужен был друг.
    Это разное восприятие жизни их сближало. Нет, роднило. Ему было
    скучно без человека, но и человеку без платана было невесело.
    Платан это заметил, когда человек вдруг остался один, прово-
    див жену до троллейбусной остановки и подав ей на заднюю пло-
    щадку два не очень больших чемодана. Вот тогда человек впер-
    вые пришёл сюда и выплакал ему своё горе.
    Платан сочувствовал ему, плакал вместе с ним и грустно рас-
    качивал толстыми ветвями. Так они подружились. В сырую, холод-
    ную погоду человек обнимал друга своими длинными слабыми ру-
    ками и говорил что-то утешающее, согревающее. Платан, в свою
    очередь, окутывал его той теплотой, ощутить которую может лишь
    родственная душа. Так они и жили, старея, дряхлея, и с каждым
    прожитым годом всё больше понимая друг друга. Финал жизни ка-
    зался им близким и одинаковым — небытие. Одному — на дрова,
    другому — в могилу.
    Но тут произошло событие, которое они восприняли очень ра-
    достно. В каморке у ворот родился мальчик, появление которого
    вернуло их в молодость, заставило встрепенуться и отодвинуть
    мрачный финал на целых двадцать лет.
    Но вернёмся в день родин, к Николаю Петровичу, сидящему на
    ступеньках полуподвала.
    — Ты сходил к нему? — спросила Арина.
    Что она имела ввиду, Николай Петрович понял сразу же. О его
    дружбе с платаном она знала, как и то, что не будь её, этой дружбы,
    его давно бы не было на свете. Он несколько раз ей молча кивнул,
    не отводя своего взгляда от её счастливых глаз.
    — И как он? — спросила она.
    — Он очень рад, — сказал Николай Петрович.
    6
    — А ты рад? Ведь это не только моё, но и твоё дитя.
    Его спокойный взгляд стал вдруг беспокойным, испуганным. Он
    передвинулся задом на одну ступеньку вверх, отчего притолока
    двери скрыла его лицо. Перед Ариной остались его руки, суетливо
    дёргавшие подол рубахи на острых коленках. А когда вновь показа-
    лось его испуганное, виноватое и даже скорбное лицо, она не поща-
    дила его, жёстко сказав:
    — Уходи и никогда больше не приходи.
    От этих слов он вскочил. Его босые ноги мелькнули на чёрных
    ступеньках и пропали. Вместо них в проёме показались широкие
    ступни в жёлтых тапочках. Это пришла соседка с миской гречне-
    вой каши и стаканом компота.
    Арина поднялась на третий день, а на пятый вынесла малыша
    на воздух. Николай Петрович из-за платана украдкой наблюдал за
    молодой мамой. Она сидела на скамейке, перекладывая малыша с
    руки на руку и, как видно нарушала сон мальчика. Он ворочался,
    плакал. Коляски у Арины не было. И тут Николая Петровича осе-
    нило. Он стремительно, будто молодой, умчался к себе за дом, а
    вернулся оттуда с большой плетёной корзиной, которую нёс не за
    ручку, а перед собой и сиял счастливой, радостной улыбкой. Арина
    тоже улыбнулась ему, сразу поняв его намерение. Отдав младенца
    худющей соседке, той, что приносила гречневую кашу и компот,
    она спустилась в каморку, вынесла оттуда какие-то толстые тряп-
    ки и постелила их на дно корзины.
    Однако, и в просторной, и удобной люльке мальчик плакал и
    никак не хотел успокаиваться ни от покачиваний, ни от материнской
    песенки. Лицо Николая Петровича приняло обиженное выражение,
    и он боком-боком удалился под платан.
    Плач мальчика повторился и на следующий день, и на третий, и
    на пятый. Арина носила его на руках, но ни в одном уголке двора он
    не знал покоя, и своим постоянным криком начал всем надоедать.
    Арина стала нервничать. Уходила с ним в переулок, но и там ма-
    лыш плакал. Его крик доносился во двор издали.
    — Порченый, что ли? — ворчала Худосочная. — Никакого по-
    коя. Вот уж счастье привалило.
    К тому же ребёнок мочился через каждые 15-20 минут. Чаще,
    чем положено, следовали и другие досадные неприятности. Пеле-
    ная малыша в сухое и чистое, Арина шлёпала его в раздражении.
    Николай Петрович был огорчён этой ситуацией, пожалуй, больше
    самой Арины и настойчиво искал причину столь странного поведе-
    ния младенца. Однако, ответ не находился. И вдруг нашёлся сам
    собою. Это была, конечно же, подсказка свыше. А вышло это так.
    Однажды, на двадцатый день от рождения, когда Арина спус-
    тилась в каморку за соской, он быстренько, по-воровски отнёс кор-
    зину с малышом под платан, где изведённый криком мальчик, в ту
    же минуту успокоился и закрыл глазки. Довольный собою Николай
    Петрович выглянул из-за толстого ствола. Его простое лицо про-
    казливо сияло. Он тут же испуганно отпрянул прочь. К нему с из-
    менившимися лицами бежали Арина и Худосочная.
    — Что ты с ним сделал, ненормальный? — кричала Худосочная.
    — Убил? Задушил? — И только увидев малыша целым и невреди-
    мым они успокоились. Худосочная плюнула в его сторону и ушла в
    свою вонючую кухню, где ежедневно бурлило дешёвое варево из сви-
    ных почек. Николай Петрович с нежностью смотрел на Арину издали.
    — Идите, отдохните, — мягко сказал он.
    Изнурившие друг друга сынок и мать спали в этот день от обе-
    да до позднего вечера. Так было найдено место для малыша, и
    платан, и человек стали ему няньками. Их полезное и доброе влия-
    ние вскоре уяснила и мама. Малыш смотрел на неё умными глазка-
    ми, следил за нею, поворачивал головку. Через месяц уже беззвуч-
    но смеялся, широко открывал большой, губастый ротик.
    — Вот видите, Арсений необычный мальчик, — сказал вос-
    торженно Николай Петрович.
    — Какой ещё Арсений? — ощетинилась Арина.
    Николай Петрович, как и всегда при грубости, стушевался,
    всплеснул руками, покраснел.
    — Я так. Я только сказал, — залепетал он. — Вам решать.
    — Арсений, так Арсений, — неожиданно согласилась Арина.
    — А что это значит? Не срамное?
    — Что вы! Что вы! — радостно закудахтал Николай Петро-
    вич. — Это значит мужественный.
    — Вот и окрестили, — засмеялась Арина.
    Николай Петрович вскидывал руки вверх и тоже радостно сме-
    ялся.
    8
    — Но в церковь мы его всё-таки сносим, — сказала Арина.
    Николай Петрович не спорил. Он даже хотел этого.
    Несмотря на примирение, молодая мама по-прежнему остере-
    галась оставлять малыша с Николаем Петровичем. Тут уж соседи
    постарались наговорить — ненормальный и прочее.
    — А вдруг схватит и задушит? Ну и что, что отец? Он хоть
    понимает это? Ведь он… Смотри, Арина. Не остаться бы одной… Я
    свою Танечку никогда такому не доверю, — говорила Худосочная.
     Короче говоря, набросали в её душу много чёрного, из-за чего
    она и не спускала глаз с необычной люльки. Но безобидность в
    глазах Николая Петровича, какая бывает лишь у святых, постепен-
    но оттеснила опасения, и она уже через неделю смело оставляла
    Арсюшу под его приглядом, убегая в магазин или в поликлинику.
    Мало того, и другие мамаши начали оставлять своих драго-
    ценных чад на попечение Николая Петровича. Их было три. Одна с
    девочкой Светочкой, а две с мальчиками — Коленькой и Серёжей.
    Эти были на три месяца старше Арсения. Им предстояло расти
    вместе. Суждено было стать друзьями.
    Но всему свой час. А пока о них — Арине и Николае Петровиче.
    Их союз был настолько же естественным, насколько и стран-
    ным. Он — человек явно больной — привлёк её к себе светлыми
    минутами в своём сознании. Добротой, умом, оригинальными за-
    думками в быту и технике вообще. Она заслушивалась его расска-
    зами об изобретениях и изобретателях. Об их почему-то, как пра-
    вило, трагической судьбе. Это было интересно и в то же время
    страшно. Почему люди платят чёрной неблагодарностью умным,
    бескорыстным создателям приборов, машин, лекарств?
    Арина удивлялась этим далёким книжным историям, совсем
    не подозревая, что не менее захватывающая судьба у человека,
    сидящего рядом. Оригинал, мечтатель, фантазёр, которого на заво-
    де называли не иначе, как «Наш Кулибин».
    Она — проводница спального вагона в фирменном поезде «Сим-
    ферополь — Москва». Женщина крепкая, здравая, расчётливая и
    добрая. Копейку берегла, но рубль могла отдать первому нищему и
    занять кому-то червонец без надежды на возврат.
    Русоволосая, с открытым, и от этого таким привлекательным
    лицом, так как нынешние лица — это смесь хитрости и хваткости.
    За нею ухаживали мужчины. С некоторыми из них случались рома-
    ны. Но никого из них она не любила, т.е. не хотела иметь от них
    ребёнка. «Если хочешь иметь от мужчины ребёнка, вот тогда лю-
    бовь», — отвечала она своим подружкам на вопрос, почему отка-
    зала этому кавказцу-мандаринщику.
    У Николая Петровича была жена Клава. Арина знала её, дру-
    жила даже с нею, так как жили они в этом дворе, да вот как-то вдруг
    его разлюбила. А ведь какая у них была любовь! Весь двор завидо-
    вал их неразлучности. Утром они шли на работу вместе. С работы
    — тоже вместе. Да под ручку, да с улыбочкой в своё гнёздышко с
    высокими венецианскими окнами — бывшую барскую опочиваль-
    ню. У них, надо полагать, всё было в норме — широкая двуспальная
    кровать, кое-какая мебель, торшер в углу, а в пространстве, отгоро-
    женном от прихожей, стояли высокие стеллажи с книгами.
    И вдруг Клава резко заявила, что не хочет больше жить с «ин-
    валидом по извилинам». Сглазили, не иначе. Но сглаз был не при-
    чём. Виной тому была чрезмерная щедрость Николая Петровича.
    Свои оригинальные придумки он дарил на заводе всем, кому и
    не надо. Ловкачи на его придумках выдвинулись в изобретатели,
    стали людьми заметными, защитили патенты, получили учёные зва-
    ния, открыли свои лаборатории и вместо застиранных техотдельс-
    ких халатов надели пиджаки с галстуками и белой сорочкой. Узнав
    об этом, Клава бросила простака и ушла к другому. Цепкому и на-
    храпистому экспедитору.
    Николай Петрович добровольно отдал жене любимую комнат-
    ку, а сам перебрался в кирпичный сарай-прилепку у восточной сто-
    роны дома. Надеялся соорудить здесь добротное жильё. Да вот не
    получилось.
    К появлению нового хозяина комнаты — молодого, симпатич-
    ного, крепкого мужичка по фамилии Верченко отнёсся спокойно.
    «Он-то причём во всей этой истории?» — рассудил он. К тому по-
    явился тот на чихающем мотоциклетике, вежливый, но с глазами
    беспокойными и губами поджатыми. Такие люди, как правило, ко-
    варны и себе на уме. Огорчилась только Арина. Она имела виды на
    ту комнату и мечтала перебраться туда из подворотни «на закон-
    ном основании». Все во дворе догадывались, какой смысл она вкла-
    10
    дывала в эти слова, и за её спиной посмеивались. Новый жилец
    получил кличку, естественно, Мотоциклист.
    Хоть и крепился Николай Петрович, а может, от того, что кре-
    пился, переживая измену жены, рассудок у него пошатнулся, что
    как-то сразу же бросилось в глаза. Сделался он скрытным, насто-
    роженным. Из сарая выходил только по ночам. С работы уволился,
    или уволили, кто знает, но на завод ходить перестал.
    Одевался он неряшливо, но чистоту тела соблюдал. Еженедельно
    мылся в дворовой прачечной, и только ночью глубокой, чтобы нико-
    му не мешать. А потом подолгу пил чай в одиночестве, зажигая
    для этого высокую церковную свечу.
    Из двора он почти не отлучался, разве что скоренько в магазин
    за хлебом. В основном, провизию ему доставляли женщины-соседки
    и их мужья одновременно со своими покупками. Пенсии по инвалид-
    ности ему хватало, да и заводчане не забывали его — подбрасывали
    кое-что. Особенно осенью, после поездок в село за урожаем.
    Арина обстирывала его. Если она просила для стирки трусы, он
    так краснел, что становился пунцовым. Трусы он скрытно стирал
    сам и так же скрытно сушил под своим боком. Она же готовила
    ему, когда была дома, а не в поездке. В дни жестоких депрессий
    приглашала к нему участкового врача. Игл и шприцов он не боялся
    и даже не вздрагивал от прокола кожи, словно не ощущал боли. Спал
    всегда с открытой дверью.
    Иногда Арина заговаривала с ним о житейских делах, но почти
    сразу же замолкала, так как он, отрешённый от этого мира, сразу
    упирался взглядом в чертёж и начинал нести такую околесицу, что
    у неё появлялись боли в затылке, и она боялась «сдвинуться», как и
    Николай Петрович. А он говорил вдохновенно:
    — Вы только послушайте! Всё очень просто. Плазменное стро-
    ение материи — великое изобретение Бога. Что можно предложить
    вместо этого гениального решения? Космические скорости, грави-
    тацию, электронные оболочки, энергию атомных ядер? Но именно
    плазма заменяет всё это, отбрасывая эти условия мироздания каж-
    дое на своё место. Как хорошо, должно быть, будет на Земле, когда
    прирученная плазма войдёт в каждый дом! Я даже затрудняюсь
    сказать, что останется делать человеку? Умирать? Да, умирать от
    безделья. Дряхлеть и превращаться в труху, в тлен. Вот почему я
    боюсь этого благодатного, но губительного времени, — говорил он,
    поднимая глаза на Арину.
    Она вымученно улыбалась в ответ, так как ничего не понимала
    из сказанного.
    — И потому я никогда и никому не расскажу о своём открытии,
    — добавлял он со злобой и яростно стирал всё написанное на пес-
    ке, тогда как его кумир Архимед, напротив, защищал от римского
    воина свои формулы, но не себя.
    В минуты подобных излияний вокруг Николая Петровича, слы-
    ша его громкий и уверенный голос, непременно собирались несколько
    человек для хихиканья, подначек, а главное для того, чтобы повер-
    теть пальцем у виска и тихо прошептать:
    — Что поделаешь? Начался сдвиг по фазе.
    — Продолжается, — следовала решительная поправка.
    Да, необычность всегда пугающа, а порой даже отталкивающа.
    Двор и оглянуться не успел, как малыши покинули свои уютные
    коляски и перебрались в песочницу. Все они очаровательны в сво-
    ём детском лепете и вызывают восторг у своих мам и пап, прина-
    ряженных по случаю какого-то праздника. Слово «чудо» мелькает
    чаще других, и никто из них никогда не согласится, что из этого
    «чуда», возможно, вырастит чудовище, как и они сами. Но так уж
    издревле повелось. Это потом с них спросится по иному счёту, а
    пока пусть лепечут гениальные банальности.
    А следующим моментом стали трёхколёсные велосипеды. Они
    гоняют на них по асфальтированной дорожке от ворот до каморки
    Николая Петровича у дальней каменной стены. Но для этого надо
    повилять по двору под бельевыми верёвками, проехать мимо ска-
    мейки, не упасть между двумя чахлыми газонами. Затем следовал
    поворот на тыльную сторону дома с многочисленными построй-
    ками-кладовками, нужда в которых действительно была острая,
    так как в барском доме, ныне ставшим коммунальным с двенад-
    цатью комнатами-квартирами, никаких подсобных помещений не
    было. Они находились вне его стен. Кое-что хозяева выгоражива-
    ли внутри — кухоньки, закутки для гигиены, но по «большому счё-
    ту», как и сто лет ходили за зелёные двери с красноречивыми зна-
    ками «М» и «Ж».
    12
    В одной из таких прилепок и разместился Николай Петрович.
    И хотя она, как и все остальные, была четыре квадратных метра,
    т.е. 2х2, однако, из-за обилия книг казалась очень маленькой внут-
    ри, отчего в каморке едва выкроилось место для крошечного сто-
    лика в две тарелки и узкой кроватью с панцирной сеткой. Книги
    были вокруг по стенам и даже под потолком на особых полках. Так
    как каморка была невысокой, то Николай Петрович свободно дос-
    тавал их, сидя на кровати или табурете.
    Читал он много, но не запойно. Интересную книгу перечитывал
    несколько раз, доставая её из-под подушки, и всегда при этом лас-
    ково гладил обложку. Большинство книг были техническими, а ху-
    дожественный раздел, стоявший уважительно на полированной пол-
    ке, составляла классика. Здесь же висели портреты-открытки Льва
    Толстого, Фёдора Достоевского, Александра Пушкина, Николая
    Некрасова, Александра Куприна, Ивана Бунина, Антона Чехова,
    Алексея Чапыгина, Максима Горького, Алексея Толстого и другие.
    Жизненным кумиром у него был Бетховен. А любимой мело-
    дией «Аппассионата». Его портрет висел напротив небольшого окон-
    ца всегда освещённым. До него Николай Петрович дотрагивался
    пальцами и тяжко вздыхал.
    К визитам детей он относился терпимо. Помогал им вырули-
    вать на простор, мирил, иногда строго грозил пальцем, ремонтиро-
    вал велосипедные звонки, которые дети часто ломали, звоня бес-
    престанно, отчего двор выглядел живым и весёлым.
    Центром двора №7 был большой, двухэтажный дом с мансар-
    дой. Когда-то он имел всего два выхода — парадный и чёрный.
    Теперь же по периметру первого этажа было шесть дверей. Все
    жильцы хотели иметь отдельный вход с крошечным кусочком земли
    при нём. Тут непременно висел умывальник и торчал кран с водой.
    Иногда тут же росли какие-нибудь цветочки. Некоторые комнаты
    первого этажа (никто не осмеливался называть их квартирами)
    имели «второй свет» через остеклённый тамбур или мини-веран-
    дочку. Для жильцов второго этажа вход был общий — через пара-
    дное с широкой и гулкой деревянной лестницей наверх.
    Николай Петрович часто оглядывал с укоризной этот нынеш-
    ний дом и видел его без прилепок — стройным, красивым, нотным,
    как он выражался, так как чувствовал в нём музыкальный ритм,
    гармонию и устремлённость к небу, восхищался культурой и мас-
    терством безвестного архитектора. Страстно хотел с ним познако-
    миться, о чём не раз говорил обитателям, будто забыв, что того
    творца уже давным-давно нет в живых, ведь дому по реестру зда-
    ний шёл сто пятьдесят шестой год.
    Рядом с каморкой Николая Петровича (справа) располагалась
    комната №5. Здесь, ютясь на восьми квадратных метрах бывшей
    кладовки, жили молодые школьные преподаватели Орловы — Нина
    Егоровна и её муж Владимир Натанович с мальчиком Коленькой.
    Люди учтивые, умные, культурные. Николай Петрович говорил про
    них — двести лет жил бы с такими.
    Видимо, дворовая, глупая жизнь их угнетала, и они каждый сво-
    бодный час проводили на берегу водохранилища с удочками в ру-
    ках, за что и получили прозвище удильщики. Они угощали Николая
    Петровича мелкой рыбкой на выбор. Он вылавливал из миски пес-
    карей и гольянов. Жарил их, обваляв в муке, и угощал рыбаков хру-
    стящими, янтарными рыбёшками. Но чаще варил уху из карасиков,
    о чём тут же узнавал весь двор по удивительному аромату.
    А вот слева от Николая Петровича, в комнате №6, жили люди
    совсем другого склада. Хитрые, жадные, оба от злобы худосоч-
    ные, за что и получили такую кличку, скандальные. Особенно их
    раздражал запах ухи и гости Николая Петровича, свои же дворовс-
    кие, т.е. соседи. Тогда Худосочные оба вываливались по пояс из
    окна и кричали всякие грубые слова. К ним присоединялась их доч-
    ка Танечка и пищала тоненьким голоском:
    — Дысать нецем!
    Соседи поспешно уходили (никто не хотел связываться со злю-
    ками), а Николай Петрович запирался в каморке, надевал техни-
    ческие звукозащитные наушники и открывал книгу. К нему Худо-
    сочная особенно часто цеплялась.
    — Почему не здороваешься, умник? — говорила она, тряся
    своей жёлтой головой. — Ишь какой!
    Для того, чтобы не попасть под град насмешек, он как-то по-
    здоровался с чем-то жёлтым, видневшимся над ограждением ве-
    ранды. Оказалось — с веником.
    — Вот уж умник, так умник! Да разве я и веник одно и тоже!
    — кричала ему вслед Худосочная.
    14
    У комнаты №4, которая располагалась на втором этаже, был
    какой-то особый статус — туда молодые люди входили по вече-
    рам, а выходили рано утром. Там, говорят, комната была поделена
    ширмами на четыре клетушки с полуторными кроватями в каждой
    и тазиками по углам.
    Николай Петрович стыдился как хозяйки — молодой, тучной,
    накрашенной — так и её фамилии Батенька. Припоминая, что это
    было любимое словцо великого человека. Ночи Батенька проводи-
    ла в ободранном кресле при входе в подъезд, как на васаре, или
    даже на улице при хорошей погоде.
    Следующая квартира №7, (я не оговорился, именно квартира)
    состояла из двух комнат и прихожей с настоящим туалетом и кух-
    ней. Здесь когда-то жила экономка той барской семьи, а теперь её
    внучка Оксана Ивановна, унаследовав прекрасное жильё с двумя
    не очень большими окнами на юг.
    Впрочем, вот уже два года как Оксана Ивановна была не одна,
    а с мужем и носила фамилию Верченко. Да, того, с мотоциклети-
    ком. Полюбили они друг друга и объединились, соблюдя все фор-
    мальности. Двор быстро раскусил муженька Оксаны и говорил, что
    мимо его рук даже г… не проплывёт. Где уж он работал, никто не
    знал. Тем более, сколько получал. Но ежемесячно они везли к себе
    что-нибудь крупное — диван, стенку, кресла.
    Особенно всех поразил большой, если не сказать огромный
    обеденный стол на двенадцать персон. Грузчики, молодые шало-
    паи, поставили стол посреди двора и пригласили к нему всех жела-
    ющих. Шутку приняли, как дети, так и взрослые. Смеясь расселись
    на тяжёлых стульях, гладили полировку стола. Да только смех этот
    оказался похмельем на чужом пиру. Появились хозяева (они с тру-
    дом открыли свои мудрёные замки, отчего и произошла задержка)
    и в лице изменились от плебейской наглости. Так, плебеями они
    называли всех, живущих во дворе. Николай Петрович иногда это
    слышал, и устроили грузчикам разнос «за порчу имущества». Даже
    отпечатки детских ладошек на полировке они засчитали в свой
    ущерб. Ребята-шутники едва не вылетели с работы после их жало-
    бы в фирму. Приехали и униженно извинялись.
    Так жильцы двора поняли, что время круто изменилось, что
    вновь возвратились паны, и притихли.
    Жила здесь, только с другой стороны дома, в комнате №8 ми-
    лая женщина, мама-одиночка Леночка, художница детского изда-
    тельства. Книжки с её иллюстрациями Николай Петрович ждал с
    нетерпением и всегда брал их в руки с великим трепетом.
    — Книжка для детей, — говорил он строго, — это квинтэссен-
    ция культуры, любви, мастерства и души!
    Не все понимали, что такое квинт (видимо, другая какая-то
    эссенция), но книжки читали, а главное разглядывали рисунки с ин-
    тересом. Они нравились и детям, и взрослым. Николай Петрович,
    если был в хорошем самочувствии, говорил по этому поводу со-
    всем уж странное:
    — Если детская книжка нравится только детям, это не книжка.
    Но если она нравится и взрослым, вот тогда это настоящая книжка.
    О Леночкиной милой дочурке Светочке я ещё не говорил. Оча-
    ровательное создание от пелёнок с музыкальными задатками. Она
    гулила, лёжа в просторной колясочке, и прислушивалась к каждому
    сотворённому звуку. И могла воспроизвести его не один десяток
    раз сама для себя.
    Николай Петрович необыкновенным чутьём угадал в ней бу-
    дущую певицу. Так и называл её — наша певунья. Это было до
    годика, а теперь она вместе со сверстниками играла в песочнице,
    принося туда все свои игрушки и щедро делилась ими со всеми
    детьми. Худосочная Таня забирала их все в свой угол со словами
    МОЁ, МОИ и со злым блеском глаз.
    Светочка смотрела на Танечку своими удивлёнными карими
    глазками и отдавала последнее — какой-нибудь совочек или ситеч-
    ко. Когда Танечка уходила домой, Худосочная мама возвращала их
    Леночке, но, правда, не все.
    Вообще, две эти девочки были наглядным примером противо-
    положностей. Светочка в три года уже хорошо читала и пела в дет-
    ском хоре, а Таня в шесть лет не все буквы знала. А если уж начи-
    нала «петь», подражая Светочке (а я чем хуже?), то все затыкали
    уши от её воплей. И в первую очередь зажимал свои музыкальные
    уши жилец комнаты №2. Певец без голоса, бывший солист респуб-
    ликанской филармонии, с треском захлопывал окно на втором эта-
    же. Этот этаж городские власти дали ему как человеку творческо-
    му. Иногда, правда, он пел и довольно прилично, да вот жаль, что
    16
    всего лишь один-два куплета. На большее не хватало лёгких, и «сры-
    вал» бурные аплодисменты всё у той же Танечки. После чего низко
    кланялся ей со своей верхотуры. А вот «Санта Лючия» со Светоч-
    кой у них получалась изумительно. Опять-таки жаль, что не вся.
    Надо сказать, что кроме Мотоциклиста-Верченко, кроме Пев-
    ца без голоса, кроме Батеньки на втором этаже жил ещё один твор-
    ческий человек, тоже свой человек для начальства — лектор гор-
    кома партии Валерий Кузьмич Власов. Он занимал комнату №3.Лек-
    тор и Певец были холостыми и нытиками. Однако, с амбициями на
    какую-то величавость и значимость. Говорили оба складно, осо-
    бенно при высказывании своих претензий к государству и судьбе.
    Всем они во дворе надоели, и поэтому демонстрировали своё крас-
    норечие в пивных за кружкой милостиво поднесённого напитка.
    Лектора украдкой называли оловянным солдатиком за то, что
    он держал всегда руки по швам. «Профессионально», как он выра-
    жался. Певец же, напротив, всегда руками размахивал. Выражался
    он изысканно — магазин, минуз, плюз, абрикоз, а когда глядел на
    толстый зад, говорил восторженно, вот это пежо! И, вероятно, для
    юмора добавлял, нам нужны грамотные инженера, на что Влади-
    мир Натанович ворчал:
    — Чтоб ты скис — инженеры.
    Появление этой пары вызывало улыбку, а то и смех. Певец имел
    роскошную седую шевелюру, а Лектор был совершенно лыс и хо-
    дил какой-то осторожной, щупающей походкой.
    Впрочем, ходили они всегда втроём. С котом Васькой под мыш-
    кой у Певца. С ним он играл в карты по вечерам и вежливо напоми-
    нал ему:
    — Ваш ход, Василий Леопольдович.
    Вместе они выглядывали из окна и обсуждали увиденное, в
    особенности женщин. Возможно, Васька был не чета булгаковско-
    му Бегемоту, но ничуть не глупее своего хозяина.
    К ним иногда заглядывали то ли бывшие актрисы, то ли пре-
    старелые жрицы любви, и тогда второй этаж гудел от неестествен-
    но громкого смеха и звона стаканов. Впрочем, если это грустное
    веселье затягивалось дольше одиннадцати, его грубо прерывал ми-
    лиционер Никитич из соседнего, девятого двора. Он жил тоже на
    втором этаже. Окна его квартиры смотрели в окна гуляк.
    За Леночкой, если идти вокруг дома по часовой стрелке, сни-
    мали жильё, комнату №9, молодые Кругловы — рыночные торгов-
    цы известью, цементом, шпаклёвкой и другими строительно-ремон-
    тными товарами. Вячеслав и Люда спокойные, интеллигентные, че-
    стные. Уникальные в нынешнем бизнесе. От них покупатели гораз-
    до чаще слышали «спасибо», «желаем удачи», «приходите ещё»,
    чем от всего рынка в целом. Кстати сказать, недавние коллеги
    педагогов Орловых, выпускники того же вуза.
    Их не бывало во дворе по целым суткам. Они работали, как
    каторжные, чтобы заиметь настоящий магазин и уйти из тряпичной
    палатки. С их сыном Серёжей водилась Людмилина мама, женщи-
    на жёсткая, даже грубая, знавшая много-много слов, кроме «спа-
    сибо» и «пожалуйста».
    — Вся измаёкалась, дура набитая, — говорила она о Танечке,
    а та не воспринимала её слов и сообщала с гордостью:
    — Меня соседка любит. Она шьёт мне юбочку. Филетовую.
    Были во дворе ещё две квартиры, но располагались они вне
    дома, за зелёной шпалерой дикорослого кустарника. Задами они
    примыкали к ракушечной круговой стене и занимали просторные
    помещения бывшей конюшни и каретной. Имели номера 11 и 12.
    Этим хозпостройкам повезло в том плане, что они достались лю-
    дям трудолюбивым. Строителям. Мужья в этих двух семьях были
    каменщиками, а жёны — штукатурами. Многолетним трудом они
    превратили невзрачные сараи в отличное жильё со всем набором
    удобств, которым открыто завидовал весь двор.
    Жили эти семьи несколько уединённо. Не ввязывались в ссоры
    и склоки, но охотно принимали участие в каких-то общедворовых
    работах, будь то вывозка мусора, обкапывание кустарников, пере-
    копка земли на газонах, побелка стен и туалета. Они же соорудили
    песочницу и привезли в неё машину жёлтого песка. Кое-чем помо-
    гали и соседям в ремонте квартир. Одним словом, были нормаль-
    ными людьми.
    По общей договорённости собак во дворе не держали, и поэто-
    му здесь было всегда тихо и чисто.
    У Толика и Нади Андреевых из одиннадцатой квартиры рос
    мальчик Кирюша. Сызмальства он имел трудовые мозоли на ру-
    ках. Вот и сейчас он помогал маме на стройке выполнять норму,
    18
    так как она перенесла тяжёлую операцию и работать в полную силу
    не могла.
    Кирюша рос сообразительным и добрым. С пяти лет он поче-
    му-то привязался к Арсению и переложил его из корзины в свою
    коляску, отыскав её в огромной кладовке и подобрав к ней колёса,
    вместо снятых когда-то. Колёса нашлись разного диаметра, от-
    чего коляска кособочилась, но кузовок имела надёжный. Кирюша
    катал Арсения по всему двору. Да и Арина тоже. Был он отлични-
    ком в школе.
    Жильцы квартиры №12 Смирновы Аким и Тамара детей не
    имели. Молодые, крепкие, они всё свободное время проводили на
    пляжах, а зимой на лыжных прогулках вблизи Ангарского перевала,
    на турбазах. Короче говоря, жили в своё удовольствие, получая за
    это тихий ропот в спину.
    Но праздная жизнь, как известно, к добру не приводит. Вот и у
    Смирновых в отношениях появились микротрещины, а потом и на-
    стоящие трещины, потому что всё чаще стал греметь Тамарин го-
    лос по поводу выпивок муженька, по поводу приносимых бутылок и
    бесцеремонности собутыльников.
    И вдруг… она появилась во дворе с острым животом, что бе-
    зусловно к мальчику. Так и вышло. А через три года, когда опреде-
    ляется чётко, на кого похож потомок, стало ясно, что он ни в мать,
    ни в отца, а в прохожего молодца. Не только личиком, но и характе-
    ром тихим, неприметным. Он и вырос незаметно с не мальчиковым
    именем Калина. Кажется, никто ни разу не слыхал его голоса.
    А папой был у него, если открыть секрет, молодой, златокуд-
    рый юноша-электрик, член девичьей бригады Калина Осипчук, ко-
    торого там за девчонку и считали. Тамара открыла его тайну для
    себя одной.
    Ах, какая у них была любовь! Ничего подобного вы не найдёте
    ни в одном сердечном романе.
    Вот, пожалуй, и всё о жильцах. Но внимательный читатель бу-
    дет прав, если скажет мне, а где же, дорогой ты наш, рассказ о
    жильцах комнаты №10? Почему о них утаил? Или большой они сек-
    рет составляют? Или, наоборот, никакого? Ни то, и не другое. Всяк
    человек сам по себе безгранично интересен. Но бывает и страшен.
    А потому не хочется портить вам настроение с самого начала. О
    Серовых потом. Всему свой час. Потерпите. Но и заглянуть впе-
    рёд не могу запретить. Воля ваша.
    Известно, что любой замок имеет свою тайну, так и двор №7
    имел свою. Этой тайной была сухонькая тётя Маша, по её словам
    столбовая дворянка, родственница князей Юхновских, владельцев
    этого дома.
    Занимала она узкую и длинную мастерскую шорника на каких-то
    размытых законных основаниях и попадала в неё через кухню Андре-
    евых, и они так свыклись с нею, что доверили ей крещение сына Ки-
    рюши. Сами — атеисты-коммунисты — идти в церковь не то постес-
    нялись, не то побоялись. Одним словом, была ему крёстной, да не
    только ему, но и Серёже с Коленькой, а также Светочке. Эти дети в
    своём духовном развитии были обязаны ей во многом. А вот Худосоч-
    ные над нею насмехались. Плясали перед нею и неистово крестились.
    Арсения она почему-то сторонилась. Отношения у них были
    примитивные.
    — Здравствуйте, тётя Маша.
    — Здравствуй, Арсюша. — И всё. Ей он казался каким-то твёр-
    дым, холодным.
    Жизнь этого двора, населённого людьми неприметными, незна-
    чительными, тем не менее, была жизнью насыщенной хорошим и
    плохим в полной мере. Светлым пятнышком этого сообщества яв-
    лялись дети. Этот, зачастую раздорный элемент, здесь объединил
    всех, так как из него росло что-то новое, привлекательное, но по-
    рою мерзкое, заставлявшее судачить, сравнивать, строить прогно-
    зы, т.е. жить. А это, как ни говори, интересно. Во всей этой кутерь-
    ме и время летит незаметно.
    Показателем этому стало то, что детки с трёхколёсных вело-
    сипедиков пересели на двухколёсный велик выброшенный кем-то,
    но восстановленный Николаем Петровичем. Особенно эту машину
    полюбил Арсюша, по метрикам Арсений, а для всего двора и школь-
    ных друзей просто Арс.
    Да, для школьных друзей! Так пролетели ещё три года и все
    Арсюшины ровесники пошли в школу. Это был праздник для всего
    переулка Весёлого. А для Николая Петровича в особенности. Он
    долго махал рукой вслед Арсению.
    20
    На правах старшего всю дворовскую мелкоту вёл Кирюша,
    Кирилл-пятиклассник. Отличник, удалой мальчишка и спортсмен.
    Видя это внушительное покровительство, никто ни разу не оби-
    дел детей из седьмого двора. Позднее, учась в десятом и
    одиннадцатом классах, Кирилл преподал Арсению уроки само-
    защиты со словами:
    — В жизни это пригодится.
    И пригодилось. После отъезда Кирюши на учёбу в Москву
    Арсений стал опекуном вместо него. Не зря они кувыркались на
    перекладине, «дрались» врукопашную.
    Возвращение с «Первого звонка» тоже было праздничным. Шли
    то гурьбой, то растягивались. Позади всех, сияя радостной улыб-
    кой шла Светочка. Красный шар, как в удивительном фильме Ля-
    мориса, только весь в золотых солнечных лучах, парил над нею.
    Сначала на широкой улице, потом в переулке Весёлом.
    — Смотрите. Он ведёт меня, — кричала Светочка в воротах.
    — Он знает, где я живу!
    И вдруг, ни с того, ни с сего, посреди двора шар громко лопнул.
    Светочка растерянно оглядывалась вокруг.
    — Худая примета, — прошептала тётя Надя, Надежда Нико-
    лаевна Андреева.
    Не многие поверили этому шёпоту, но тень на лица упала.
    Арсюша учился играючи, так как пришёл в школу основатель-
    но подготовленным Николаем Петровичем. В пять лет он бегло
    читал слова, начертанные на земле, а считать начал ещё раньше.
    Так что уже в первом классе он знал, что такое простые и десятич-
    ные дроби и умел бойко складывать и вычитать их без малейшего
    напряжения. Это было для него естественным, как дыхание. Нико-
    лай Петрович с восхищением глядел на Арсения. Тут надо сказать,
    что он ни разу не назвал его уменьшительным именем. Мальчик
    был для него только Арсением. И таким остался до конца жизни.
    О десятичных исчислениях Николай Петрович говорил:
    — Это язык великих изобретений и открытий. А обычные дро-
    би для школяров.
    — Не свихнёт он твоего своими дробями? — говорила Тама-
    ра-Штукатур, выражая общую тревогу.
    — Нет, конечно, — отвечала Арина. — Это же игра.
    В семь лет Арсений сам сочинял сказки, и ни одна из прочи-
    танных не была для него интересной. После первой странички он
    знал середину и конец.
    Любимым его местом стало место под платаном, рядом с Ни-
    колаем Петровичем, а любимым занятием разбирать и собирать
    велосипед, придумывать для него что-то новое, необычное. С дет-
    ской сосредоточенностью рядом с ним трудился и Николай Петро-
    вич. Так же сопел, так же сердился, так же радовался удаче, когда
    звонок, например, звонил не от руки, а от энергии колеса. Когда мог
    ехать назад. Когда тормоз становился «мёртвым».
    Эти занятия не могли не вызвать насмешек, издёвок, посколь-
    ку изобретать велосипед является олицетворением человеческой
    недалёкости и даже глупости, бесполезности.
    — Старый да малый, — звучало часто.
    Слышал ли Николай Петрович эти колкости? Конечно. Да толь-
    ко не обращал на них и чуточки внимания, так как считал изобрета-
    теля велосипеда великим творцом, давшим в руки вожжи от мно-
    гих законов механики — скорости, инерции и земного притяжения.
    — Они мыслят убого и считают меня человеком со «сдвину-
    той фазой», — говорил он и тонко улыбался. — Бог им судья.
    А вот день 18 мая 1990 года едва не сразил Николая Петрови-
    ча насмерть. А вышло это так. Арсений пришёл из школы, пере-
    оделся и примчался под платан. Они заменили подшипники в пере-
    днем колесе и решили отдохнуть перед тем, как поставить его в
    вилку. Собственно, отдыхал один Николай Петрович, в то время
    как Арсений держал колесо над головой за кончик выступающей
    оси левой рукой, а правой разгонял его всё быстрее.
    И вот, когда спицы колеса слились в сплошной сверкающий диск,
    он задумал опустить его на землю, чтобы оно побежало по дорож-
    ке. Но не смог. Колесо стало упрямым, неподатливым. Арсений с
    испугом смотрел на Николая Петровича, а тот с улыбкой смотрел
    на него, не ведавшего того сам, что нечаянно прикоснулся к осно-
    вам мироздания, где движение является основой всего.
    Упрямство колеса очень огорчило мальчика. Он остановил его
    вращение и перевёл в вертикальное положение. Но замершее коле-
    со падало. Однако, мальчик был настойчивым. Он вращал колесо,
    прилагая всю свою силу. Вероятно, он думал, если ты (колесо) было
    22
    упрямым при вращении над головой, то будь таким же упрямым и
    сейчас. И вот в какой-то момент колесо перестало падать. Спицы
    снова слились в сверкающий диск. Арсений стоял с ним едва ли не
    величественно. Он добился своего. Колесо не падало.
    Николай Петрович взволнованно встал. Заглянул с другой сторо-
    ны колеса и увидел, что оно опирается лишь кончиком выступающей
    оси на согнутый указательный палец мальчика и в то же время со-
    храняет устойчивое вертикальное положение. Никакого подвоха не
    было. Происходило что-то невероятное, противное земным законам.
    Николай Петрович сел, а колесо вращалось с прежней скорос-
    тью самостоятельно, без подталкиваний вот уже минут пять и не
    думало останавливаться. Арсений перенёс его с одного уставшего
    пальца на другой и смотрел на сияющий диск не испуганно, а ша-
    ловливо, будто постигнутое им что-то неведомое, оказалось таким
    обычным, таким весёлым и забавным.
    Это было чудо, смотреть на которое сбежался весь двор. А
    назавтра, когда Арсений повторил свой «фокус» на прежнем месте,
    яблоку негде было упасть. Николай Петрович насупился и удалил-
    ся к себе, втянув голову в плечи. Арсений хотел остановить колесо,
    но приехало ТВ, и он стоял перед камерой ещё минут пять.
    С этого дня, на целых три месяца сверкающий диск стал ново-
    стной заставкой городского телевидения. Но вращалось колесо не
    в руках реального Арсения, а стилизованного, компьютерного маль-
    чика, приторно-красивого, конфетно-шоколадного. Глядя на него,
    Николай Петрович что-то бурчал. Но Арина гордилась сыном и
    всем говорила в вагоне:
    — Видели, колесо крутится? Это мой Арсюша.
    Арсений прибежал к Николаю Петровичу и попросил у него
    прощения.
    — Никогда из великого не делай шутовства, — сказал Николай
    Петрович. — Не обижай Бога. Он доверил тебе свою тайну.
    Вместе они вернулись под платан, и Николай Петрович поме-
    тил мелком на асфальте то место, где стоял Арсений, справедливо
    полагая, что за этим кроется что-то интересное, значительное. Ведь
    стоило Арсению переместиться с вращающимся колесом на метр
    в сторону, и колесо «угасало».
    Он кое-что знал о силовых линиях, разделивших поверхность
    Земли на квадраты, о «плохих» и «хороших» зонах, но понаслышке,
    так как, честно говоря, его больше интересовали реально-осязае-
    мые вещи, изобретения, но не что-то эфемерное, мистическое, та-
    инственное.
    Чтобы получше во всём разобраться, он перерыл всё своё книж-
    ное сокровище, но, к великому сожалению, ничего не нашёл по этой
    теме и снарядился в библиотеку, где поверг в изумление всех зна-
    комых библиотекарей. Здесь, в этих золотых фондах, он получал
    своё образование лет двадцать назад, и вновь вернулся сюда.
    Предъявив старый читательский билет, он весь день провёл в
    читальном зале. Сначала изучил картотеку, а уж потом обложился
    горой книг и журналов.
    Уходил он в библиотеку украдкой до того, как двор проснулся.
    А вот вернулся, когда во дворе было полным-полно народу. Все
    жаждали увидеть чудо. Там и сям крутили велосипедные колёса.
    Крутили дети, но, как это ни чудно, и взрослые. Молод наш народ,
    потому и падок на всякие необычности, как некогда дикари. Так и
    мы золото на стекляшку меняем. Арсений от всего этого гама
    спрятался в подворотне, чтобы снова не огорчить своего друга.
    А Николай Петрович всех так изумил своим необычным ви-
    дом, что многие дар речи потеряли и про колесо забыли.
    Он ли это — аккуратно причёсанный, с галстуком под белым
    воротничком, в кремовых брюках и светло коричневых сандалиях,
    остановил знакомого слесаря-водопроводчика своим любимым
    обращением:
    — Вы только послушайте. Оказывается всё так просто. В
    Земле сокрыта такая сила, что её хватит не только на то, чтобы
    колесо вращалось, но и огромные турбины. И выплёскивается
    она через определённые точки. Одна из таких точек в нашем
    дворе.
    — Сила-то сокрыта, — резонно заметил слесарь, — а вот ты
    мне скажи, где труба зарыта, из которой вот эта вода течёт? — Он
    указал куском полудюймовой трубы на тоненький ручеёк невдале-
    ке от платана. — Где эта точка? — Слесарь был грамотным чело-
    веком и выражался образно и чётко. — А? Не всё так просто, —
    24
    сказал он и ушёл, а Николай Петрович обошёл толпу по закрайку,
    пересёк двор и скрылся у себя.
    Назавтра он снова сидел в своём обычном одеянии под плата-
    ном и что-то чертил на земле тонким прутиком и «муссолинил»,
    т.е. жевал губами в глубокой задумчивости. Но прежде лопатой
    раскопал водопроводную трубу у истоков ручейка и поставил тугой
    манжет на небольшую дырку. Пришедший заспанный и опухший
    слесарь весьма этому удивился.
    — Как ты узнал, что свищ именно здесь? — говорил он, присев
    над ямкой.
    — А я прислушался, — ответил Николай Петрович.
    — «Прислушался», — недовольно проворчал слесарь и ушёл,
    оставив свой обшарпанный саквояж. — Пойду, пропущу сто один
    грамм для тонуса, — сказал он.
    А минут через тридцать приехал колёсный экскаватор. Разуха-
    бистый, гологрудый парень крикнул Николаю Петровичу:
    — Показывай, где копать?
    — Уже не надо. Уже всё сделано, — ответил Николай Петрович.
    Но парень оказался не тем, кого на мякине проводят. Он вып-
    рыгнул из кабины и подступил к Николаю Петровичу.
    — Ты мне арапа не заправляй. А кто мне наряд на три куба
    земли подпишет?
    — Не знаю. — Николай Петрович растерянно защитился ладо-
    нями.
    — Я тебе дам, «не знаю»! — заорал парень. — Подписывай.
    Однако, Николай Петрович так сиганул к дому, что его только и
    видели. Слава Богу, что появился слесарь с бутылкой пива в руках
    и подписал наряд.
    Возвратившегося из школы Арсения, Николай Петрович встре-
    тил приятным сообщением:
    — Ну, Арсений, докопался я до «эффекта колеса» твоего. Здесь,
    — он показал на очерченный квадрат на асфальте, — проходит энер-
    гетический разлом Земли. Таких на Земле множество. Но обнару-
    жены лишь несколько. Они находятся на пересечении линий Харт-
    мана. Может, и это Хартман, а может, что-нибудь другое. Как их
    использовать на пользу делу, например, для получения энергии, не
    знаю. Хотя кое над чем кумекаю, — сказал он, склоняясь над фор-
    мулой на песке. — А вот опыты мы с тобой кое-какие проведём.
    Поучаствуешь? Не только днём, но и ночью. Я кое-что придумал.
    Придумай и ты. Это наш научный полигон. Вот первый опыт.
    Николай Петрович поставил обычную пол-литровую банку с водой
    в центр круга, а другую, тоже полную, в метре от неё. Через полчаса они
    измерили температуру в обеих банках. Температура в той, что стояла в
    круге, оказалась на полтора градуса выше, чем в метре от него.
    — Вот здорово! — кричал восторженно Арсений. — Вот это да!
    Назавтра он мчался из школы, что называется, на всех пару-
    сах, чтобы провести ещё четыре опыта. В том числе и с бумаж-
    ным пропеллером, который он держал в руке. Он подбежал к Нико-
    лаю Петровичу и выпалил:
    — Вот! Уж он-то покажет!
    Пропеллер осторожно-осторожно опустили в круг ребром. Он
    дрожал, но стоял на месте. И только тогда закрутился, когда его по-
    местили горизонтально. Ликованию испытателей не было предела.
    Верченко опять что-то привезли тяжёлое на грузовике. Оказа-
    лось, кресла и диван.
    — У них какой-то план, — сказал Николай Петрович.
    — Сказать какой? — дожёвывая пирожок, сказал Арсений.
    — Давай подождём, чтоб не ошибиться, — остановил его Ни-
    колай Петрович.
    — А мой Пушок подойдёт для опыта? — спросила Оленька
    Курагина, девочка из девятого двора. Она дружила с детками из
    седьмого двора и часто приходила к ним поиграть в песочнице или
    в мячик. Была она ласковая, доверчивая, разговорчивая. — Только
    вы его не обидите?
    — Не обидим. Мы только посмотрим, — как-то неопределённо
    ответил Арсений, не ожидая, в общем-то, чего-то необычного. Он
    взял Пушка из Олиных рук и медленно опустил его в центр круга.
    Но Пушок, едва коснувшись асфальта лапками, с писком выпрыг-
    нул назад, будто с горячей сковородки, и помчался домой с подня-
    тым хвостом. Олечка бросилась за ним.
    Арсений и Николай Петрович беззлобно посмеялись над ними.
    — А если большой пропеллер, чтобы с генератором, — начал
    Арсений, но вдруг громко икнул. — Я есть хочу ужасно. Сил нету
    слово сказать. Пойдёмте. Там пирожки с капустой.
    26
    — Ах! — всплеснул руками Николай Петрович и первым дви-
    нулся к подворотне.
    Когда чайник засвистел переливчатым дворницким свистом, к
    ним присоединились Серёжа, Светочка , Коленька и худая Танечка,
    опередив на ступеньках Олечку Курагину.
    — Залез мой Пушок на дерево и меня не подпускает, — сказа-
    ла она, забираясь на колени к Николаю Петровичу, так как места ей
    не досталось. Была она на два года младше других деток. В сущ-
    ности, совсем ещё ребёнок.
    При появлении Танечки Арсений из общей большой миски по-
    ложил перед каждым по два пирожка. Он знал её бесцеремонность
    по прошлым чаепитиям, а потому хотел, чтобы всем досталось
    поровну.
    — Нам с Коленькой по одному. Ведь ты сам за кухарку? —
    сказала Светочка и вернула в миску два пирожка. Танечка жад-
    ным взглядом проводила их.
    — Неужто сам испёк? — спросил Николай Петрович, откусывая
    большой кусок от сочного, румяного пирожка. — Мама в поездке?
    — Сам, — как о чём-то само собой разумеющемся сказал Ар-
    сений.
    — Вот бы тебе такого мужа, Светочка. Всё умеет, — сказал
    Николай Петрович.
    — Нет. Я пойду за Коленьку. Он умный, нежный, добрый. А
    ваш Арсений упрямый и даже вредный. Как мама говорит, упёртый
    рогами в землю, потому что у него фамилия такая — Рогов. Я та-
    ких не люблю, — с детским простосердечием сказала Светочка,
    но Арсения это нисколько не задело.
    — Нет. Я не такой. А вообще была забота об этом думать, —
    сказал Арсений и продолжал. — А если твоих земноводных туда для
    опыта посадить? Дашь, Светочка, виноградную лягушку, тритона и
    рыбок? Весь аквариум. А также хомячка и трёх японских мышей?
    — Чтобы поиздеваться над ними? Чтобы все они умерли? —
    Светочка от волнения разрумянилась и встала. — Пошли, Колень-
    ка. Спасибо за пирожки. Шёл бы ты, Арсений, в кулинары. Мы бы
    с Коленькой к тебе до старости ходили.
    — А у тебя кто живёт? — спросил Арсений у Танечки, видимо,
    даже не заметив, что Светочка и Коленька ушли.
    — У меня никто не живёт. Самим бы прокормиться, — ответи-
    ла Таня. — Дай один пирожок для мамы да я пойду, — сказала она.
    Арсений выбрал самый большой пирожок и подал ей. Как толь-
    ко она поднялась по ступенькам, он повернулся к окну и видел, как
    она за обе щёки, уплетает «мамин пирожок», направляясь не до-
    мой, а в сторону платана. Олечка перебралась на освободившийся
    табурет и слушала разговор, поворачивая своё умное личико то к
    одному, то к другому.
    — А если биорамку туда поместить? Ленточки бумажные? Фо-
    нарик электрический? — предлагал Арсений, забыв про чай и пиро-
    жок. — А?
    Николай Петрович тоже забыл про угощение и с восторгом
    смотрел на Арсения. Сказано, сделано. Они быстро соорудили био-
    рамку. С помощью Олечки нарезали бумажные ленты разной дли-
    ны, ширины и цвета и втроём побежали наперегонки к платану, на
    полигон.
    К их общему восторгу рамка неутомимо вращалась в центре
    круга, но за белой границей останавливалась. А кончики бумажных
    лент всё время поднимались вверх, будто снизу дул лёгкий вете-
    рок. Голубые даже взлетали.
    И только сейчас они обратили внимание на раскардаш на сво-
    ём полигоне. Подушечка кем-то заброшена в кусты, белые линии
    хоть и видны, но сильно затёрты мокрой тряпкой, валявшейся тут
    же. Песок на квадратах расшвырян, а прутик поломан на три час-
    ти. От формул не осталось и следа. Огляделись и увидели Танечку.
    Она издали показала им язык. Арсений шагнул в её сторону и по-
    грозил кулаком.
    — Ага! Ты так? Кулаком? Я вот отцу скажу. Он тебе рёбра
    пересчитает! — тут же раздался крик Танечки. — В милицию сдаст.
    К сестре подбежал братик-близнец и встал рядом, грозно играя
    намёками мускулов. Грех утаить, странноватый был этот мальчик.
    — Пошла ты.., — отмахнулся Арсений и побежал за растения-
    ми на свой огород. А провокаторам только этого и надо. Они кину-
    лись с паническими воплями к дому, откуда уже бежала их мать с
    разверстым ртом:
    — Опять эти ненормальные? Житья нет детям ни дома, ни во
    дворе. Когда уж вы все передохнете?
    28
    Такие проклятия были не впервой, и Арсений не обратил на них
    ни капельки внимания. Приобрёл иммунитет к дворовым сварам.
    Выкричав определённое количество гадостей, Худосочная удали-
    лась к себе, что-то мурлыча под нос.
    Арсений отделил от пучков рассады, за которой специально за-
    вернул на рынок, по два-три корешка помидор, капусты, перца и
    огурцов и побежал назад. Остальные он положил в тени для посад-
    ки на своём «приусадебном» клочке земли.
    Распределив растения равномерно по кругу и оставив их под при-
    смотром Олечки, Арсений и Николай Петрович вернулись к подво-
    ротне и посадили рассаду в землю, хорошо полили. Но не успели они
    ещё и рук помыть, как все росточки валялись на грядке. Николай
    Петрович и Арсений громко возмутились Танечкиным варварством.
    Она попутно оборвала все листочки у чайной красавицы — розы. От
    огорчения Светочка заплакала. Она очень любила этот цветок.
    Но мама Худосочная похвалила свою доченьку:
    — Вот и правильно сделала, — а Николаю Петровичу и Арсе-
    нию крикнула:
    — Здесь не ботанический сад. Развели тут розы-помидоры.
    И всё-таки кое-что удалось спасти. Росточки вновь посадили,
    защитив их от солнца картонными щитками. Николай Петрович
    высоко оценил придумку Арсения, сказав:
    — Это великое изобретение, Арсений.
    Мимо ушей Верченко эти слова не пролетели, и утром Арсений
    не досчитался одного щитка. В гневе он наскочил на Танечку.
    — Опять ты?
    — Честно, не брала, — побожилась девочка.
    Пришлось Арсению с подсолнечной стороны воткнуть подле
    хилого росточка кусок фанеры. В это время пришла молочница и
    крикнула своим протяжным голосом:
    — Мо-ло-ко!
    На голос сразу же появились полупроснувшиеся жильцы с бан-
    ками, кувшинами. Поспешил сюда и Николай Петрович с литровой
    банкой и услыхал, как молочница хвалила Арсения за щитки.
    — Это же твой огородик? И ты их придумал? Вот молодец. А
    то ведь половина рассады сгорает, пока примется. Молодец. Свое-
    му скажу, чтобы такие сделал, — говорила она, наливая молоко в
    кувшин Верченко.
    Николай Петрович приложил банку к животу и млел от похва-
    лы, будто его хвалили, а не Арсения.
    — Молоко. Творожок, — ещё раз крикнула молочница, погля-
    дывая на дверь с цифрой шесть. Худосочная регулярно покупала у
    неё молоко, но в это утро хозяйка была не в духе, как и хозяин. Оба
    дулись. Видать, не угодили ночью друг другу. А может, это было
    нормой у них?
    — Пускай поорёт, — сказала Худосочная то ли самой себе, то
    ли Танечке, взявшей банку со стола. — Так мы и побежали.
    — Чтобы червячки завелись? — злорадно полюбопытствова-
    ла дочь.
    — Вот именно, — буркнула Худосочная. — Ладно, иди.
    Танечка выбежала, но через минуту вернулась с пустой банкой.
    — Уже нету. Уже всё разобрали, — сказала она огорчённо, так
    как привыкла завтракать стаканом молока с куском хлеба.
    — Ешьте, ешьте на здоровье. Только не подавитесь! — Это
    кричала Худосочная неизвестно кому.
    А Танечка сообщала матери радостную новость:
    — А у соседки варенье уплыло.
    — Так и надо, пускай не зевает, — сказала мать и тут услыха-
    ла, как Светочка кричит в комнату Надежды Николаевны:
    — Тётя Надя. У вас варенье уплывает. — А соседка кудахчет
    в ответ:
    — Ой, ой. Спасибо, Светочка. Зачиталась я книжкой.
    — Вот сучка. Кто просит? — прошипела Танечка.
    — Дура-вездесуйка, — отозвалась мать. — Оно ей надо?
    Верченко остановился напротив подворотни, где простодушный
    Николай Петрович говорил Арсению:
    — Слышал, что человек от земли сказал? А уж она-то знает
    толк во всех огородных делах. Вот посмотришь, к нам учёные со
    всего света нагрянут. Великое всегда очень просто.
    Оксана Ивановна, наконец-то, устроилась за спиной у мужа, и
    мотоцикл с рёвом умчался, а во двор никто не «нагрянул». Мир жил
    другими проблемами. Экологическими катастрофами, пандемия-
    30
    ми и богемными скандалами. Об «эффекте колеса» через неделю
    уже никто не помнил. Лишь на ТВ оно бесцельно крутилось.
    В этот день третьеклассница Танечка вернулась из школы в
    слезах — Нина Егоровна поставила ей двойку по русскому.
    — И это называется соседка! — возмутилась мать, но тут же
    нашла изумительный выход.
    — Отнеси-ка ей коробку конфет. Месяц уже берегу. Вот и бу-
    дет тебе пятёрка. Пусть подавится нищенка несчастная.
    Танечка юркнула в соседнюю дверь. Вернулась она с пустыми
    руками.
    — Она поцеловала меня в щёчку, — сообщила она матери.
    Ночью Николай Петрович разбудил Арсения, и они пошли к
    платану. Фонарик в «зоне» светил значительно сильнее. Его вноси-
    ли туда по разному — сверху, сбоку, медленно, быстро. Но резуль-
    тат был один и тот же — нить накаливания горела ярче, как будто
    получала из земли дополнительную подпитку.
    Опыты с растениями заняли пять дней и были не настолько
    чистыми, как с рамкой, бумажными лентами и пропеллером. Ос-
    тавлять их надолго не решались из-за коварства меньшей Худосоч-
    ной. Но и те часы, какие они находились под неведомым воздей-
    ствием, дали очень много. К сожалению, все культурные растения
    погибли на третий день. Зато травы-сорняки и некоторые цветы
    обогнали в росте своих одновидцев вне круга.
    — Расскажи об этом в школе, — сказал Николай Петрович.
    — Им это не интересно. Им колёса подавай. Всё с колёсами
    носятся, линии какого-то Халлермана ищут, — сказал Арсений и
    весело рассмеялся. Вместе с ним смеялся и Николай Петрович.
    Смеялся беззаботно, по-детски.
    Николай Петрович периодически где-то лечился. И как-то раз
    в его отсутствие Верченко заявились во двор в ковбойской кожаной
    одежде да не на утлом мотоциклетике, а на таком громадном двух-
    колёсном коне, даже с кличкой, кажется «Мустанг», какого никогда
    здесь не видели и сразу же поставили его в каморку Николая Пет-
    ровича, как тогда уже стали говорить «прихватизировали».
    Но милиция в лице Никитича, а точнее старшего лейтенанта
    Антона Никитича Кравчука навела справедливость и вернула ему
    сарай. Участковый Никитич хорошо знал Николая Петровича, ува-
    жал за образованность и сочувствовал ему в его болезни и несклад-
    ной жизни.
    Он сбил с дверей каморки верченковский замок. На грохот при-
    бежали не только Верченко, но и мальчишки из соседнего девятого
    двора, оседлали стену. Это были братья Мышкины. Проверенная
    веками истина, чем выше забор, тем лучше сосед, в данном слу-
    чае дала осечку. И при двухметровом заборе они постоянно «дос-
    тавали» семаков, т.е. жильцов двора №7.
    Часто издевались и над Николаем Петровичем, вот так же, как
    сейчас, усевшись на забор. Особенно гадким из троих был млад-
    ший, восьмилетний. Был он чем-то вроде шута при старших брать-
    ях. Они подбадривали его на всякие гадости.
    — А ну-ка, Малой, покажи-ка ему класс, — говорили они, и он
    «показывал»:
    — Привет, придурок, — кричал он. — Ну что, изобрёл перетру-
    ниму-мобилу?
    Во время драк он падал жертве под ноги сзади. Жертва отсту-
    пала от четырёх кулаков и падала. Тут в дело шли ноги. Два брата
    Мышкины — Старший и Средний были погодками. Старший спе-
    циально задержался в третьем классе, чтобы дальше учиться вме-
    сте со Средним и держать в страхе всю округу. Им это удалось
    вполне, когда на подмогу подрос Малой.
    Вот и сейчас они решили позабавиться, даже не стесняясь
    Никитича. Позабавиться, над кем получится. Но лучше над но-
    веньким, т.е. над Верченко, чтобы знал, куда приехал.
    — Верченко? — спросил у дядьки Никитич, соблюдая порядок
    разбирательства.
    — Да. А в чём, собственно, дело? Мы заняли это строение на
    законном основании. По всем документам оно принадлежит нам.
    Но Никитич так глянул на захватчиков, что рты захлопнулись.
    И тут, как говорится, на сцену выступили братья Мышкины.
    — Ну, ты, хохол восточный! — крикнул Малой. — Посмотри,
    кому дерзишь.
    — А ты кто?
    32
    — Я? Западенський. Щирий. Свідомий. Рідну мову розумію, —
    крикнул Малой. Старший Мышкин во время перепалки подмигивал
    привлекательной Оксане Ивановне.
    — Оно и видно, — бурчал Верченко, выкатывая из каморки
    тяжёлую громадину, сверкающую никелем и лаком. Бурчал по инер-
    ции, как бы оставляя последнее слово за собой. — Всего-то три
    слова, да и то неправильно.
    — Заткнись! — вмешался старший Мышкин.
    — А то гореть будешь синим пламенем, — пообещал Средний.
    — Я? — Потревоженным медведем взревел Верченко. Он был
    мужиком не трусливым, жизнью верченым. — Мне гореть? Да я
    вам всем пасть порву! — Он ринулся к забору. Мышкины сыпанули
    на ту сторону стены. Что-то там бурчали, грозя новому жильцу.
    — Всё! — зычно крикнул Никитич. — А то без вас не разбе-
    рутся. Заходи, Николай Петрович, и располагайся. Это твоё за-
    конное жилище, — сказал он, выразительно глядя на самовольщи-
    ков. Был он в новенькой милицейской форме. Строгий, высокий,
    массивный. Всей округой уважаемый. Пойти против его воли аг-
    рессоры не посмели. С большим трудом они затащили мотоцикл к
    себе. Оттопырив пышный зад Оксана Ивановна толкала махину
    сзади. А через три дня весь дом содрогнулся от страшного грохо-
    та. Из темноты парадного, как из преисподней вырвался ревущий
    мотоцикл. Восседал на нём, естественно, сам Верченко. Развер-
    нулся вокруг платана и ринулся наверх по широкому швеллеру. Так
    вот для чего двое работяг под его приглядом устанавливали вче-
    ра эту железяку!
    «Мустанг» влетел на второй этаж и заскрипел тормозами как
    раз напротив двери Лектора. Тот подумал, что нагрянули бандиты,
    и подпёр её шкафом.
    Грохот стал ежедневным, и каждый раз Худосочная кратко ком-
    ментировала: — Вот идиот!
    — Вот идиёт! — повторяла вслед за нею дочка Танечка.
    А на пятый день жильцы встретили Верченко категорическим
    вопросом:
    — Сколько это будет продолжаться? Ни сна, ни покоя!
    — Всю жизнь, — был ответ с улыбкой.
    — А как же постановление горкома партии о соблюдении ти-
    шины в местах массового проживания трудящихся? — задал свой
    вопрос Лектор из окна второго этажа.
    На него все воззрились, как на живого динозавра. А кот Васька
    сказал протяжное — Мяу!
    — Вот видите! Скотина и та понимает, — резюмировал с ши-
    рокой улыбкой Верченко и пулей влетел к собственной двери, по
    пути пнув Лекторскую, и если б её не подпирал шкаф, она упала бы
    и вполне может быть, убила бы ископаемое.
    Но собрание всё-таки принесло крошечную пользу — Верчен-
    ко стал бесшумно скатываться вниз, но своим внезапным появле-
    нием он пугал людей сильнее, чем рёвом двигателя. К тому же он
    уже назавтра после собрания привёз огромную собаку, от лая кото-
    рой дрожали окна и стены, а бедный Лектор едва не терял сознание
    от страха и уходил спать к Певцу. Ведь Московская сторожевая
    лаяла у него за тонюсенькой перегородкой.
    Одним словом, Верченко дал понять всем аборигенам двора
    №7, что считаться ни с кем не желает, и жизнь в райском уголке
    очень скоро превратится в ад. Но человек ко всему привыкает.
    Привыкли постепенно и к мотоциклу, и к лаю собаки, и к её кучам
    по всему двору, а после пышной свадьбы Станислава и Оксаны
    Ивановны, после сытного угощения и неограниченной выпивки даже
    возлюбили его, как достопримечательность именно их двора, а ни
    какого-то другого.
    После курса лечения у Николая Петровича всегда заметно улуч-
    шалось самочувствие, и к нему в это время любил заглядывать
    Никитич, чтобы потолковать о том, о сём, пожаловаться на ухуд-
    шение криминогенной обстановки в городе, о фактическом безвла-
    стии, о своих болячках и нетерпении поскорее уйти на пенсию. И
    каждый раз он заговаривал о своих соседях по двору Мышкиных.
    Взрослых и молодых, т.е. подростках, совсем отбившихся от рук.
    — Сейчас им от девяти до пятнадцати лет. Самый отъявлен-
    ный возраст. За ними столько грешков, что можно хоть сейчас их
    брать и прятать за решётку. Но попробуй взять. У них всюду «рука»
    и огромные деньги. Муж-молчун тайной охранной фирмой коман-
    дует. Бывший милицейский полковник. Когда-то честнейший чело-
    34
    век. Глядя на него, я и пошёл в милицию. Жена спирто-водочный
    склад содержит. Мне угрожают, если их деток не оставлю в покое.
    Не занимались они детьми, вот и превратилась неухоженная
    роза в дикий шиповник. А ведь такие безобразия творят. Тебя то
    и дело обижают. Камни через забор кидают, обзывают всяко. Не
    кончится это добром. Не кончится. Думают, этот бедлам будет
    вечным. Но ничего навсегда не бывает. Призовут их к закону. И
    родителей, и деток, — говорил Никитич и тяжко, по-стариковски
    вздыхал. — Что почитать посоветуешь? Может, о чуде в вашем
    дворе?
    — О, с удовольствием. Это чудо из чудес открыл Арсений.
    Нате, читайте. Я копии сделал с умных статей.
    — Спасибо. — Никитич оживился. Но тут же снова погруст-
    нел. — С Коленькой-то что сотворили, изверги. (Это он снова о
    Мышкиных). Но опять всё с рук сойдёт. (И не ошибся). Как и с
    Олечкой.
    Да, эта история была на весь город. Трое шалопаев изнасило-
    вали десятилетнюю девочку. Но история быстро потухла, как зали-
    тый водой костёр. Никитич знал её во всех подробностях, потому
    что «разбирался» по должности и присутствовал при её финале, когда
    перепуганная девочка писала под диктовку тёти Мышкиной:
    — Я сама пришла к мальчикам, никто меня силком в сарай не
    затаскивал и рот мой тряпкой не затыкал, так как захотела изощ-
    рённого секса…
    — А что это такое? — спросила Олечка.
    — Много будешь знать, быстро состаришься, — одёрнула де-
    вочку тётя. — Пиши. И никаких претензий к мальчикам не имею,
    — диктовала мамаша. — Распишись. Поставь число. А теперь ты,
    Галочка, сделай свою приписку, — обратилась она к Олечкиной
    матери. — Я тоже к мальчикам Мышкиным претензий не имею. И
    тоже подпись. И тоже число. Вот так-то будет лучше, — сказала
    она, отдавая контрзаявление Никитичу.
    — Теперь не исправишь, — сказала Олечкина мама-уборщица
    и взяла три зелёных откупных.
    Ушёл Никитич, бережно держа толстую папку под локтем, а
    Николай Петрович остался сидеть возле столика и долго катал за-
    точенный карандаш по чистому листу бумаги, глядя отсутствую-
    щим взглядом перед собою, а потому не сразу заметил, заглянув-
    шего к нему Арсения. Ему уже двенадцать лет.
    — Заходи, — пригласил Николай Петрович, пересаживаясь на
    кровать, а табурет освобождая для мальчика. — Как дела?
    — Нормально, — ответил Арсений и хотел что-то черкнуть на лис-
    тке, но его поспешно и необычно резко остановил Николай Петрович:
    — Нет, нет. И карандаш, и бумагу не трогай. Я приготовил их
    на всякий случай. Вдруг озарение посетит. Ведь оно быстрое, как
    ангел. Чтобы успеть записать. Ты был у Коленьки?
    — Был. Поправляется. И с этими бандитами побеседовал. По-
    мнить будут, — сказал Арсений. Ударил кулаком по столу и при-
    помнил утреннюю беседу с Мышкиными…
    По гоготу в проулке определил — идут и вышел из своих ворот.
    Они увидели его и заухмылялись, предчувствуя «задушевный раз-
    говор».
    — Пр-и-в-в-ет! — прокричали слаженно ещё издали.
    — Привет, — ответил Арсений, когда они приблизились. — За
    что вы обидели Коленьку? — спросил миролюбиво.
    (Тогда он ещё не знал, что они искалечили мальчишку. Что че-
    рез месяц он вернётся с десятью процентами слуха).
    — Заступничек, значит? — Малой подпрыгивал перед Арсени-
    ем мячиком.
    — Просто это не по-соседски, не по-божески, — сказал Арсе-
    ний. — Непорядочно даже. Трое на одного.
    — Обидел ты нас, ой, как обидел, — по-блатному растягивая
    слова, заговорил Старший. — Оскорбил, можно сказать. Чем ты
    свою вину загладишь перед нами?
    — И в чём моя вина? — усмехнулся Арсений.
    — А в том, что суёшь свой длинный нос, куда не просят, —
    ответил Средний.
    — Не смейте никого обижать, — сказал Арсений и хотел вер-
    нуться во двор, но Малой прыжком загородил ему дорогу.
    — Извинись, — потребовал Средний. — Нам никто никогда не
    приказывал. Иначе всю жизнь будешь ходить с фонарями.
    Но «фонарей» не получилось. Арсений успел отклониться впра-
    во. Кулак Среднего врезался в стену. Он заскулил.
    36
    Старший расправил плечи. Так он всегда делал для «психичес-
    кого воздействия». Но на этот раз из этого глупого приёма ничего
    не вышло. Арсений не испугался пятнадцатилетнего оболтуса и
    тычком кулака пустил ему кровь из носа.
    Малой по-обезьяньи прыгал перед Арсением. Противно было,
    что этот сопляк тянется своей грязной пятернёй к лицу, злорадно
    скалясь. И тут Арсений взорвался.
    — Фонари, так фонари! — закричал он.
    Это было похоже на боевой клич. Он поймал окровавленный
    кулак Старшего и ломанул ему руку, крутанувшись с нею на все
    триста шестьдесят, а Среднему успел врезать меж глаз, послав его
    в нокдаун. Трёх секунд было достаточно, чтобы ещё раз «прило-
    житься» к Старшему. Со всей силушки ударил его «под дых». А
    когда тот скорчился, достал снизу ему по сусалам.
    Пока он очухивался, Арсений оседлал Среднего и молотил Ку-
    лаками по его большой бритой голове до тех пор, пока он не упал.
    Старший убегал к своему двору. Арсений остановил его ударом
    ноги по лодыжкам. А Малому закатил такой поджопник, что он бух-
    нулся на карачки рядом со Старшим, но тут же вскочил и заорал на
    весь переулок:
    — Мама! Папа! Никитич! Спасите! Убивают!
    Старший прикрывал отступление, выставив вперёд кулаки…
    Заявление от Мышкиных поступило к Никитичу с резолюцией
    «разобраться!» А мать Мышкиных сказала ему категорично:
    — Огради мальчиков, Никитич. Этот бандит из подворотни им
    прохода не даёт.
    И она была недалека от истины. Даже втроём Мышкины те-
    перь боялись проходить мимо двора №7, а уж по одиночке, тем
    более проскальзывали, будто мышки. И всё-таки Арсений подка-
    рауливал их, как говорят, ради спортивного интереса. Ему нрави-
    лось, как они заполошно орали:
    — Мама! — и мчались домой.
    — Был бы здесь Кирюша, они бы не вели себя так нагло, —
    сказал Николай Петрович, выслушав рассказ Арсения.
    Но Кирилл учился в Москве. О местных технических вузах он
    сказал, сплошная халтура.
    Никитич «разобрался» и, пожав руку Арсению, негромко сказал:
    — Побольше бы таких боевых, как ты и Кирилл, и на улицах
    был бы порядок…
    Арсению было радостно, что Николай Петрович стал «нормаль-
    ным», как говорили во дворе. Он ни от кого не прятался, не шмыгал
    по двору только ночью, реже обнимался с платаном и не ходил в
    холщовой рубахе и штанах на широкой помочи. Одевался вполне
    прилично. А вот прежняя безобидность в глазах, какая бывает лишь
    у святых, осталась. Арина снова притулилась к нему. Он поднял
    потолок в её каморке, срыл земляной выступ внутри, куда постави-
    ли небольшой столик с электроплиткой. Изготовил форточку. В от-
    сутствие Арсения они уединялись. За это Арину осуждали, любо-
    пытствовали, недоумевали:
    — Неужто ещё одного от него хочет?
    — Родить — пустяк. А вот как вырастить по нынешним вре-
    менам?
    Но что поделаешь, любовь зла.
    Остаться безучастным к беде Коленьки Арсений не мог и со-
    орудил ему улавливатели звука не электронные, а природные, взяв
    за основу ушные раковины летучих мышей. Но прежде хорошо изу-
    чил их строение и локационные свойства.
    Скрывая ото всех суть своего занятия, что-то чертил, выкраи-
    вал, клеил и примерял к голове. И когда Танечка увидала его с боль-
    шими зелёными ушами, то закричала, как оглашенная и умчалась
    домой, испугав до полусмерти свою маму.
    — Там сатана!
    Ну, а та, естественно, прибежала «разбираться». Однако, ника-
    кого сатаны в подворотне не было. Арсений сидел и готовил уроки.
    Через минуту доченька схлопотала от матери по шее. Зато Арсе-
    ний во время Танечкиного крика убедился в действенности «Слу-
    хачей» — звук был таким сильным, будто кричали ему в ухо, а не с
    улицы.
    Коленька надел на себя новинку и слышал нормальный голос
    Арсения. Он так обрадовался этому, что тут же побежал к себе
    слушать лекцию профессора Преображенской по живописному ис-
    38
    кусству. Тут уж настал черёд креститься самой Худосочной и пря-
    таться за дверью, в то время, как Оксана Ивановна испуганно за-
    дёрнула штору. А Нина Егоровна, увидев сидящее перед телевизо-
    ром зелёноухое чудовище, попятилась за порог.
    Это было первое серьёзное изобретение Арсения, и Николай
    Петрович целую неделю пребывал в восторге:
    — Всякое изобретение должно быть гуманным! Только на
    пользу людям. Только на пользу!
    А время летело сказочной тройкой. Но мелькали не верстовые
    столбы, а годы. Годы! Суть невозвратная. Никем в мире по-насто-
    ящему неоценённая. Спохватная. Ох, я уже старик-старуха! И ямка
    на горке маячит.
    Вот уже выпускниками стали, казалось, вчерашние первоклаш-
    ки. Они возвращаются весёлой гурьбой, и узкий, щербатый пере-
    улок вмиг преображается. Становится действительно, а не по на-
    званию весёлым, радостным от обилия цветов, улыбок, смеха. Даже
    старый, ничем невозмутимый платан сегодня ожил. И никому не
    кажется странным, что его листья трепещут и сверкают бледной
    изнанкой при полном безветрии. Он помнит, как они уходили ма-
    лышами, а возвращаются взрослыми людьми. Он провожал их, он
    и встречает.
    Выпускников, как почётный эскорт сопровождает нарядная дет-
    ская поросль со всего переулка. Этим детям предстоит дожидать-
    ся своего праздника кому девять лет, а кому лишь годик-два. Но
    праздник придёт. Обязательно придёт. Он так же неотвратим, как и
    горе. Уж так устроена жизнь. Недаром её сравнивают с полосатой
    зеброй. Полоса светлая, полоса тёмная. Это понимают все. И люди,
    и, так называемая неодушевлённая природа. Куда мы высокомерно
    записали весь растительный мир. Да вот и зря. Не напрасно сказал
    один мудрый человек — без души трава — это сено, дерево без
    души — дрова, а человек — это труп.
    Возвращаются дети, и двор №7 среди всех самый представи-
    тельный. Здесь и красавица-Светочка, и повеселевший Коленька, и
    Серёжа, с улыбкой разлитой по всему широкому, беззаботному лицу.
    Это потому, что он избрал свой путь давно и твёрдо. Первые лите-
    ратурные опыты, которые, как он, так и другие восприняли, как та-
    лант, принесли ему не только известность, но и маленькую славу.
    Пока общегородского масштаба, но славу. Его душа распахнута
    широко, хотя одной лишь створкой — только к хорошему, романти-
    ческому, лирическому, светлому. Не только тёмного, но и серого он
    чурается. Предназначение искусства он видит в воспевании красо-
    ты, утренней свежести и алого заката. Пока он витает восторженно
    в облаках, да вот опустится ли на землю? За это Николай Петрович
    к нему не благоволит, а его стихотворную книжку «А я играю на
    гармошке» называет фальшивой. Наверно, он прав. Но кто из нас
    не заблуждается?
    У Светочки путь тоже ясно обозначился. Она — фотомодель.
    Кроме того, она прекрасно поёт. Её то и дело приглашают в город-
    скую филармонию для исполнения русских народных песен. С её
    глубоким, приятным голосом, добрым лицом и длинной русой косой
    это очень подходит.
    А рядом с нею Коля, прислушивающийся к чему-то тайному в
    себе. А может потому, что от нынешнего веселья он отгорожен
    глухою стеной? Не потому ли по его лицу пробегает зависть к сме-
    ющимся братьям Мышкиным, по чьей вине он инвалид по слуху в
    свои семнадцать лет?
    Пока никто не знает о его пути, да и наметился ли он? На уро-
    ках он отвечал только письменно, категорически отказавшись ухо-
    дить в спецшколу. Так и закончил школу на «отлично». Со своими
    обидчиками держится спокойно. Вот это спокойствие и тревожит
    их больше всего. Они боятся мести и потому суют ему в руки при-
    мирительную бутылку шампанского. Её он взял и тут же под шум и
    крики восторга выстрелил пробкой в крону платана, а шипучим со-
    держимым угостил великана, обойдя вокруг его ствола. И хотя обид-
    чики смеялись вместе со всеми, но по его мимолётным взглядам
    понимали, не будет мира в переулке Весёлом. А он определённо
    знал — отомстит им по высшей мерке.
    Худосочные тоже здесь. Всё такие же худые. То ли конститу-
    ция у них такая, то ли от злобы. Они обнимают родителей, вышед-
    ших из ворот навстречу. Но всё это показное. Всего лишь вчера, во
    время очередной драки мать Худосочная закричала в лицо сыну:
    — Ну почему ты такой жестокий?
    40
    — Потому, что ты не купила мне добрую книжку. Помнишь, когда
    писатель к нам во двор завернул? Ту книжку Коленьке купили, а ты не
    купила. А ведь я плакал, просил. Но ты мне рот чипсами заткнула.
    — Прости меня, Костик. Но ты же был маленький.
    — А Коленька? Да что об этом! Теперь я такой, какой есть. И
    другим никогда не стану. Ты затоптала добрый росточек, но взрас-
    тила сорняк, бурьян, дурман, нечисть, мусор, отбросы, — кричал
    он в сильном подпитии, всё больше распаляясь и колотя себя по
    коленкам. Только под «градусом» он становился логичным, разго-
    ворчивым, образным. Ему бы, а не Сергею книжки писать.
    — Ставь ещё бутылку, а то убью, — наступал он на мать со
    сжатыми кулаками.
    Однако, жизнь штука непредсказуемая… Стоп, стоп. Я опять
    вперёд лошади, т.е. своего рассказа, забегаю. Всему свой час…
    А сейчас они целуются, и, дай Бог, чтобы не в последний раз.
    Были в той весёлой гурьбе ещё дети, но для нашего рассказа они
    не очень важны, потому что бледны делами и обликом своим неин-
    тересны. К сожалению, это наше большинство. И мы с вами тоже в
    числе людей неприметных, ничем, кроме плохого не одарённых.
    И тем не менее, назову ещё одного — сына Тамары Смирно-
    вой (Аким, как помните, здесь не причём), хлипкого мальчика, но с
    грозным именем Штангист. Это за то, что он с шестого класса
    каждое лето работал в троллейбусном парке, а конкретнее — ре-
    монтировал токосъёмные штанги. Он всегда держался поближе к
    Арсению, так как боялся братьев Мышкиных.
    Дети идут с последнего звонка. Чуть приотстав в разговорах,
    за ними идут взрослые. И почти у каждого двора, весёлую процес-
    сию, постепенно таящую, встречают те, кто не смог пойти на школь-
    ную площадку. Среди таких и Николай Петрович. Правда, он нахо-
    дится во дворе. Невдалеке от своего платана. По случаю праздни-
    ка он причёсан. Одет в белую сорочку и кремовые брюки. Санда-
    лии на ногах не застёгнуты. Как на зло сегодня ему плохо — боль
    разрывает виски и затылок.
    В его облике сквозь принаряженность сегодня особенно замет-
    но увядание. И особенно — по лицу. Бледному, чуть живому, и с
    глазами не яркими, как затухающий костёр.
    Может потому, что его облик так не вяжется с весной и торже-
    ством, дети не смотрят на него, обходят его сторонкой, сидящего
    не на земле, с которой ему стало трудно подниматься, а на про-
    стом, не струганном табурете, что тоже никак не вяжется с приро-
    дой. Это, как стол посреди поля на пикнике. Как на барже труба от
    океанского лайнера. Николай Петрович понимает это, и потому с
    виноватой улыбкой смотрит на ликующую толпу, не обижаясь на её
    жестокость.
    Тревожный и сочувствующий взгляд Арсения он замечает ещё
    издали. Может, лишь ему одному и улыбается? Его глаза затума-
    нились слезами. Но сквозь сверкающую пелену он видит рядом с
    Арсением Кирюшу. Да не юношу, а молодого красивого человека.
    Что за путаница? Почему он с ними? Но тут же вспомнил, что он
    обещал телеграммой всему двору быть именно сегодня дома, что
    бы помочь ребятам Весёлого переулка хорошо сдать экзамены. И
    вот слово сдержал, приехал.
    — А вот мой Кирюша, — говорит счастливая Надежда Нико-
    лаевна по поводу и без повода.
    Празднично одетого сына-отрока с широкой лентой через пле-
    чо и надписью на ней «До свидания, школа!» Николай Петрович
    встретил дружеским рукопожатием. От Кирюшиных объятий не ук-
    лонился.
    — Уже можно поздравить? — спросил.
    — Да. Перед вами специалист по организации производства в
    стройиндустрии, — ответил Кирюша пространно, а мог бы короче
    — специалист по менеджменту, и Николай Петрович понял бы.
    А потом наступили будни. Кирюша помог всем выпускникам
    Весёлого хорошо подготовиться и сдать экзамены, собирая их то в
    одном, то в другом дворе. Тратил массу времени, сил, нервов на
    тупиц, но сам ни за кого не решал. «Меня там не будет, — говорил.
    — Так что потей сам». На радость учителям «Весёлые» сдали
    экзамены лучше других переулков Старого города и даже улиц.
    Кирюша, как и прежде тянулся к Арсению. Заметил его изобре-
    тательские способности и восхищался простотой резака для яблок,
    картофеля, моркови, слухачом для Коленьки, колпаком для кастрюль.
    С этим изобретением вообще вышла грустно-забавная исто-
    рия. Из-за того, что Роговы стали платить вдвое меньше, чем преж-
    42
    де, к ним внезапно нагрянула комиссия из какого-то надзора. Хоро-
    шо, что не было мамы, иначе не миновать бы скандала. Тогда как
    Арсений вёл себя достойно и объяснил принцип работы колпака так
    просто и доходчиво, что два дяди и тётя перестали заглядывать
    под плитку, за счётчик, тыкать щупы в розетки. Этого мама не
    вынесла бы точно! Гости ушли, удивляясь гениальности мальчика.
    Один из них так и сказал:
    — Какой гениальный мальчишка.
    Зато Худосочные ликовали.
    — Комиссия зря не приходит! Их взяли на карандаш! Не пой-
    мали сейчас, поймают потом. Ворюгам не место в нашем честном
    дворе. И вообще в стране, — кричала Худосочная.
    В то первое экзаменационное утро Николай Петрович ждал
    Арсения с нетерпением. Пришёл под платан намного раньше обыч-
    ного, посыпал жёлтым песочком квадрат земли и чертил на нём
    что-то бездумно, так как все мысли были об Арсении. Экзамены
    — веха в жизни. Он часто поглядывал на проём ворот, чутко при-
    слушивался к голосам в проулке. Но постепенно работа увлекла
    его, так как наметилось что-то необычное, интересное, и он за-
    был обо всём на свете. А когда поднял голову, то увидел перед
    собой улыбающегося Арсения. И поспешно, как провинившийся,
    спросил:
    — Как успехи?
    — Нормально. По физике высший балл.
    — Я не сомневался, — сказал Николай Петрович и тут же схва-
    тился за голову. — Ох!
    — А зачем же волновались? — спрашивает Арсений. Он зна-
    ет, такие внезапные головные боли у Николая Петровича от силь-
    ного нервного напряжения, и грустнеет. Всё-таки праздник! Нелов-
    ко чувствует себя и Николай Петрович.
    — Это от нашей беспокойной природы, — сказал он и обратил
    свой взгляд на квадрат земли, испещрённый цифрами, которые сер-
    пантином сбегали сверху вниз.
    Арсений тоже склонился над ними и внимательно изучил урав-
    нение, заканчивавшееся единицей с шестью нулями. А начиналось
    оно невероятными цифрами, где присутствовала масса Земли, ско-
    рость её движения в Космосе, температура в градусах по Цельсию
    и ускорение. Рядом с этим квадратом на развёрнутой газете лежал
    справочник по высшей математике.
    — Один миллиард киловатт-часов! — выкрикнул Арсений. —
    Как жаль, что это лишь фантазии, поскольку земной шарик в тур-
    бину никогда не превратится. Скорее, ваш квантотрон, чем это, —
    сказал Арсений.
    — К сожалению, Арсений, и квантотрон — утопия. Энергия кван-
    та очень мизерна, где постоянная Планка равна 6,62 х 10-27. —
    Николай Петрович поднял справочник и свернул газету, под кото-
    рой на песке тоже темнели цифры. Их было меньше, чем в первом
    квадрате, а после знака равняется строем стояли нули с замыкаю-
    щей единицей на конце. Николай Петрович вздохнул. — Надо ис-
    кать что-то другое. Реальное, эффективное, безопасное. И ни в коем
    случае не связанное с разрушением материи. Это — гибель. Я
    думаю, ни одна инопланетная цивилизация от этого погибла. По-
    гибнем и мы, если не найдём альтернативы нашим топливным стан-
    циям, ГЭС, АЭС.
    — Прогресс остановить нельзя, — сказал механически Арсе-
    ний, всё ещё вглядываясь в цифры.
    — Разреши не согласиться, — сказал Николай Петрович. —
    Всё, что нужно для нормального существования человека, изобре-
    тено и создано пять тысяч лет назад. Всё остальное лишнее. Алч-
    ность и корысть правят людьми. Иначе не было бы столько лишних
    и злых вещей. Проанализируй как-нибудь на досуге. — Был он за-
    думчив. Экологические проблемы не покидали его.
    Он занёс было руку, чтобы стереть написанное, но Арсений
    остановил его.
    — Не стирайте. Я хочу посидеть над ними, — сказал он.
    — Посиди. — Николай Петрович снова вздохнул и продолжал
    после паузы. — Есть у меня что-то ощутимое, туманное, как дуно-
    вение. Оно во мне и в то же время разлито везде. По городам, по
    улицам, по небу в виде облаков. В небе, пожалуй, больше всего, и
    неуловимо, как солнечный зайчик. Хотя всё время в мозгу, но пой-
    мать не могу. Хочу отрешиться, выбросить вон, но и тоже не могу.
    Если б ты знал, какое это тяжёлое состояние. Пока не поздно, брось
    изобретательство. Я на проколотый мячик похож. Форма есть, а
    44
    упругости никакой. — Николай Петрович говорил тоном беспре-
    дельно усталого человека. — Хочу тебя спросить, ты не боишься
    повторения моей судьбы? Ведь в России горе оригинальному уму.
    — А где ему легко? В какой стране? Или Хафиса прочитать?
    — сказал с усмешкой Арсений.
    Николай Петрович замотал головой. Стихи арабского филосо-
    фа он знал наизусть.
    — А может мои? — продолжал Арсений упрямо. — Умру я в
    дальней и чужой стране. Умру внезапно. Не хочу иначе. Отечество
    позубоскалит обо мне. Один лишь лучший друг заплачет.
    Николай Петрович уловил в голосе Арсения злобинку и ему
    стало ещё тяжелее.
    — Брось изобретательство, пока не поздно, — снова попросил
    он. — Озарение, это — ангел. А его поймать невозможно. Озаре-
    ние — мышеловка для простачков.
    Арсений, казалось, не слышал его слов. Он попросил ещё раз
    не стирать уравнение и пошёл к подворотне.
    — Пойду, маму порадую.
    — Её нет, — сказал ему в спину Николай Петрович. — Она
    ушла… — Он не закончил фразу.
    — С гренадёром? — спросил Арсений.
    — С высоким мужчиной, — мягко сказал Николай Петрович.
    Арсений постоял с минуту в раздумье. Он был огорчён, что не
    может сообщить матери приятную новость и расстроен теперь уже
    ясно ощутимым поворотом в своей судьбе, который наметился
    месяц назад, а сегодня стал почти реальностью.
    А суть дела была в следующем. С неделю назад мать верну-
    лась из поездки не одна, а с высоким, громадным дядькой — чер-
    новолосым, носатым. Арсений подумал, что он кавказец, но оказа-
    лось нет, русский. Дмитрий Иванович. Рядом с ним Арина выгля-
    дела девушкой. Стройной, изящной. В облегающей форме провод-
    ницы она была очень привлекательна. Особенно в пилоточке на русой
    головке. Вообще, в последнее время она очень похорошела, даже
    помолодела, несмотря на свои сорок два. Никак не вязалось с нею
    предсказание — бабий век — сорок лет. Но гораздо ближе было
    другое — если бабе сорок пять, баба ягодка опять. Николай Пет-
    рович испуганно следил за нею из-за платана.
    Дмитрий Иванович спустился в каморку, оказавшуюся ему на-
    столько тесной, что он боялся шевельнуться. Презрительная гри-
    маса тронула его губы.
    — Это мой сын, — сказала Арина. — А это дядя Митя, —
    сказала она Арсению. Дмитрий Иванович что-то буркнул и очень
    сильно пожал Арсению руку. Это было похоже на внезапное, веро-
    ломное нападение. Арсений вспыхнул. Он подал руку, не ожидая
    подвоха, и едва не вскрикнул от боли. Щадя мать, не сказал дер-
    зость гостю. Его гримаса по отношению к их жилью и эта выходка
    сразу оттолкнули Арсения от «дяди Мити». Он насупился. Смотрел
    исподлобья. Гость это заметил и общался только с Ариной. Ушёл,
    не взглянув на Арсения, не попрощавшись. Чёрная кошка, как вид-
    но, сидела за углом и пробежала между ними без промедления, сде-
    лав их отношения вполне определёнными в первую же минуту. А
    поскольку Арсений не терпел притворства, то от этой ясности об-
    легчённо вздохнул и улыбнулся.
    Когда мать проводила гостя и вернулась, Арсений рассказал ей
    все школьные новости. Лишь потом, перед сном, в темноте, она
    рассказала кое-что о новом знакомом. Он — инженер, вдовец. Обес-
    печенный. Имеет дом во Фрязино.
    Арсений смотрел на белёсое пятно окошка и молчал. И хотя о
    своих планах мать ничего не сказала, он почему-то ощутил себя
    помехой…
    Краешком глаза Арсений глянул на Николая Петровича и по-
    плёлся нехотя домой. Пожалуй, впервые за все эти годы нехотя.
    Какой бы убогой не была подворотня, её он любил и называл роди-
    ной, вовсе не вкладывая в это слово чего-то пошло-патриотическо-
    го, только сердечное.
    Вернулся он под платан в своей обиходной одежде. Николай
    Петрович спал, свесив на грудь седую голову. Арсений поставил с
    другой стороны платана чайник со стаканом на носике и кастрюль-
    ку под крышкой, а сам склонился над уравнением. Но после воспо-
    минаний о «дяде Мите» никак не мог сосредоточиться и опустился
    на землю, скрестив ноги по-турецки. Привалился спиной к платану.
    Дрожь великана он уловил сразу же, потому что была она какая-то
    судорожная, прерывистая. Не такая, как раньше. Мощная, гудящая.
    46
    Он поднял голову вверх и поразился обилию сухих, голых и полуго-
    лых веток в его кроне.
    Перевёл взгляд на сидящего Николая Петровича, тоже сильно
    постаревшего. С плечами заострившимися и покатым горбом. Не-
    выразимая жалость к этим двум живым существам вдруг нахлыну-
    ла на Арсения. Они были с ним от рождения, выпестовали его, но,
    как видно, скоро покинут его. Он попытался представить двор без
    платана, без этого раскидистого зелёного шатра летом, без шумли-
    вой кроны осенью, без клейких листочков весной и не смог. Ясно
    было, что платан умирал. Так же медленно умирал человек, которо-
    го он привык видеть не меняющимся, и вдруг обнаружил, что он уже
    старик с морщинистой шеей и дряблой кожей на лице и на руках.
    Какое-то неприятное чувство, похожее на озлобление окутало
    сердце Арсения. Живите да живите. Так нет, надо сделать непри-
    ятное человеку. Только так, как неприятность другим, понимал он
    увядание и смерть в силу своего молодого эгоизма.
    Ко времени окончания школы, т.е. к восемнадцати годам Арсе-
    ний окреп физически и превратился из симпатичного мальчика в
    красивого юношу.
    Когда Николай Петрович проснулся от сильного своего всхра-
    па, Арсений неожиданно для самого спросил его:
    — Вы — мой отец?
    Вопрос был настолько неожиданным, да ещё после сна, что
    Николай Петрович часто-часто заморгал, стараясь не смотреть на
    Арсения. Но Арсений уже овладел незнакомой ему раньше дерзкой
    решимостью и склонился к Николаю Петровичу.
    — Да? Нет? — проговорил он отчётливо. — Не бойтесь. И да,
    и нет умрут во мне навеки. Итак…
    — Да, — выдавил из себя Николай Петрович. — Прости, так
    уж получилось.
    — Отлично получилось, — засмеялся Арсений и раскинул пле-
    чи, будто тысячетонную гору свалил с плеч. Он не безродный, пусть
    и на материнской фамилии. У него есть отец!
    Николай Петрович тоже оживился. Тревога ушла с его лица. И
    заговорил он с каким-то странным одушевлением, будто противо-
    речил кому-то:
    — В последнее время я нахожусь в каком-то странном состоя-
    нии. Я тебе не говорил. Какая-то мысль, как муха за двойным стек-
    лом, бьётся в моём мозгу и не даёт мне покоя даже ночью. Не
    заболеть бы. Так хорошо быть здоровым. Это самое великое сча-
    стье из существующих, — сказал он, весело блестя глазами. —
    Вот, вот! У! Опять. Ну что же ты не даёшься? — застонал он,
    морща лоб и крепко зажмуривая глаза.
    Муки открытия пока незнакомы Арсению. Он с иронией посмот-
    рел на Николая Петровича и сказал поучающе:
    — Эмоционально перенапрягаться очень опасно. У нас девоч-
    ка от этого умерла в прошлом году. Хотела выйти из школы золотой
    медалисткой. А способности были средние. Всё время волнова-
    лась, чрезмерно трудилась. Но не пора ли нам устроить пикник на
    обочине? — закончил весело Арсений и вынес из-за платана чай-
    ник и кастрюльку, с которой артистически поднял крышку. А там!
    Увидав пирожки, Николай Петрович даже за сердце схватился.
    — Ах! Ну почему у меня страсть именно к ним? Это необъяс-
    нимо. — Николай Петрович поднял руки вверх и сглотнул слюнки.
    — А если было бы объяснимо, было бы скучно. Я, пожалуй,
    тоже такой же, — сказал Арсений, смеясь. — Приятного аппетита.
    После чая Арсений молча протянул Николаю Петровичу бе-
    лую пластмассовую пластинку, которую вынул из-за спины. Своей
    ножкой она была похожа на флажок, однако, Николай Петрович сра-
    зу же узнал, что это такое и вскрикнул:
    — Твой щиток! В материале! Внедрили! Поздравляю! Ах, как
    это здорово! — Восклицания сыпались одно за другим вопреки про-
    тестующим жестам Арсения. Он отрицательно мотал головой и дви-
    гал указательным пальцем перед своим лицом. А Николай Петрович
    тем временем складывал и раскладывал флажок, будто книжку.
    — Поздравлять не с чем, — наконец сказал Арсений. — Он
    кем-то украден и запущен в производство. Завтра хочу дознаться,
    кто этот воришка.
    Но дознаться ничего не удалось. В магазине, где шла бойкая
    торговля щитками, сказали ему враждебно:
    — А в чём, собственно, дело, милый? Или ты что-то к нам
    имеешь? Товар мы получаем из Днепра (Днепропетровска). Туда
    все вопросы.
    48
    — Просто, этот щиток изобрёл я, — сказал Арсений. Он даже
    предположить не мог такого недружелюбия.
    — А, ну тогда в Днепр одна дорога, — сказал Крутоплечий.
    — Головою в Днепр, — уточнил другой, глядя остановившимся
    взглядом прямо в глаза Арсению. Было что-то змеиное в этом не-
    подвижном взгляде.
    — Извините, — сказал Арсений, отходя от прилавка.
    — Ничего. Заходи ещё.
    — Но лучше не надо, — внёс поправку Змееглазый.
    Знай Арсений народную мудрость, не ищи вора вдалеке, он все-
    гда рядом, как очки на лбу, то обязательно бы заглянул во двор
    магазина и увидел бы своего соседа Верченко, считавшего тугие
    паки со щитками, которые грузчик подавал из глубины фургона дру-
    гому грузчику. На каждом паке красовалась большая, цветная эти-
    кетка — «Солнечный рыцарь». Полураскрытый щиток оберегал кро-
    шечный зелёный росточек от палящего солнца.
    — Всё. Стоп, — остановил Верченко грузчика и сказал появив-
    шемуся Крутоплечему. — Восемь тысяч, как заказывали.
    Крутоплечий отсчитал деньги и подал их Верченко.
    — Сколько тысяч привезти завтра? — спросил Верченко, засо-
    вывая во внутренний карман куртки толстую пачку денег.
    — Сюда — пять, в тринадцатый — пять, в сорок пятый можно
    и восемь.
    — Хорошо. — Верченко вынул из кармана наугад голубую ку-
    пюру и подал её Крутоплечему со словами:
    — Это вашей дочурке на мороженое от дяди Стаси.
    Крутоплечий взял купюру и улыбнулся.
    Но ничего этого Арсений не увидел. Весело посвистывая, он
    шагал домой.
    — В Днепр? 3ачем головой в Днепр? — не понимал он ухмы-
    лок здоровенных мужичков.
    
    Часть 2. Пути-дороги
    
    Это сверхжаркое лето одной неделей пролетело для малышей
    и только для выпускников школ тянулось мучительно долго, переби-
    ваемое то слезами огорчения, то слезами радости. Они вступали на
    самостоятельный путь и определялись, как только могли. Одни удач-
    но и быстро, как Арсений, принятый в технический вуз без экзаме-
    нов. Как Сергей, тоже без труда оказавшийся на филфаке универси-
    тета, как личность известная, одарённая поэтическим талантом. Как
    Танечка Худосочная, избравшая с детства профессию кулинара и
    зачисленная по конкурсу аттестатов (сколько Кирюша в неё сил вло-
    жил!) в поварскую группу. Как Штангист, сразу же после встречи
    рассвета ушедший на работу в троллейбусное депо. Как Костик Ху-
    досочный, обосновавшийся на диване с бутылкой пива в правой руке
    и пошлым детективом с кровью и сексом в левой. Что ж, тоже путь.
    Но к счастью для него, оказавшийся недолгим, благодаря Великому
    вмешательству. Короче говоря, в один прекрасный день он исчез.
    Двор притворно погоревал, а мать и отец искренне, как и подобает
    родителям скорбеть о своём, хоть и непутёвом дитятке.
    По-своему устроилась жизнь у Олечки Курагиной. Она предло-
    жила себя в жёны Штангисту. Пришла к нему на работу, когда он
    сидел на крыше троллейбуса и прилаживал хомут на штангу.
    50
    — Калина. (Вот как, он, оказывается, Калина!) Возьми меня в
    жёны. Ведь я нравлюсь тебе, — сказала она.
    Калина повёл бровью и отложил гаечный ключ. Сел на кромку
    крыши, свесив ноги в дырявых кроссовках. К неожиданному пред-
    ложению отнёсся спокойно, как настоящий работяга, которого чем-
    либо удивить очень и очень трудно. Оно и понятно — всемирный
    гегемон.
    Олечка не только нравилась ему. Она была дамой его сердца,
    т. е. он любил её несмотря на ту страшную историю, о которой все
    молчали, а она сказала.
    — Но ты знаешь, что меня в десять лет изнасиловали братья
    Мышкины? Что меня испорченной зовут?
    — Назвать можно кем угодно хоть кого, — сказал Толик-Калина.
    — Что в заявлении в милицию я написала, что сама пожелала
    изощрённого секса? — продолжала Олечка, и для себя, и для Кали-
    ны ставя точки над і.
    — Бумага всё терпит. Будь моей женой, — сказал Калина.
    Это повергло её в смятение, лишило дара речи.
    — Ты... это... серьёзно? — пролепетала она сквозь слёзы.
    — Основательно, — сказал Калина.
    — Я клянусь, никогда тебе не изменю, — сказала Олечка.
    — Нормально, — подвёл черту Калина, как и подобает мужчи-
    не. В рабочей среде не любят болтать и доверяют слову.
    В конце июня они сыграли свадьбу по всем правилам невинно-
    сти. На зло трём оболтусам с поцелуем под крики «горько». Мать
    Штангиста Тамара приняла невестку, как давно желанную, что и
    оказалось лучшим лекарством для её искалеченной души. (На этот
    момент они живут в мире и согласии. Растят двух детей).
    К осени лишь Коленька остался не пристроенный. Да и то, как
    сказать. В газетах нет-нет, да и появлялись его статьи по живопис-
    ному искусству. Поступать Коля никуда не поехал, а занялся делом
    каким-то потайным. Даже проницательный Николай Петрович не
    мог догадаться о цели его занятий и не понимал, зачем будущему
    искусствоведу воинские упражнения с шестом вместо винтовки —
    раз, два! Коли!
    Слух у него окончательно пропал.
    — Глухмень, наехал на пень! — Кричали ему вслед детки из
    девятого двора, сидя на стене или провожая по проулку. Тайком от
    всех он начал изучать сурдоязык.
    Иногда два Николая оставались одни во всём дворе. Первый
    — умирающий, второй — набирающийся боевой сноровки неизвес-
    тно для чего. Николай Петрович восхищался его стремительными
    выпадами вперёд с острым копьём в правой руке, стремительным
    бегом с перепрыгиванием через песочницу и газон, запрыгивания-
    ми на высокую развилку платана.
    — Будто в гладиаторы себя готовит, — видя эти занятия, как-
    то сказал Арсений. Тогда Николай Петрович с любопытством по-
    смотрел на него и чуть было не внёс небольшую поправочку — в
    мстители.
    Своей неутомимой динамикой он отвлекал Николая Петровича
    от позирования Лене-художнице, поменявшей свой профиль работы
    с иллюстратора на портретиста. Этот промысел приносил хорошие
    деньги, тогда как рисунки в книжках совсем обесценились. Иметь
    свой портрет маслом входило в моду среди богатых.
    Облик усыхающего Николая Петровича был привлекательным
    для художницы. Колоритный своими угасающими чертами, и пото-
    му Леночка работала с вдохновением, стараясь запечатлеть закат
    человеческой жизни. В отличие от «Старости» Чиаурели на её пор-
    трет можно было смотреть, не ужасаясь морщинам, физической
    слабости, немощи. В нём горел дух и предчувствие радости от гря-
    дущего.
    Она работала то карандашом, то углём, то акварелью, то мас-
    ляными красками. Из всей написанной коллекции она оставила для
    себя один акварельный. Остальные уничтожила как неудачные.
    Николай Петрович думал при этом — из неё получится мастер. Уж
    больно строга она к своему творчеству.
    Безголосый Певец набивался позировать отчаянно, скандаль-
    но. —Почему ты снова и снова рисуешь этого сумасшедшего, а не
    хочешь нарисовать нормального? — Кричал он то из окна второго
    этажа, то стоя перед мольбертом.
    Но Лена была непреклонна, а вот Батеньку она сама желала
    написать. Не за красоту, нет. Было в её глазах что-то хищное, алч-
    ное, порочное. Видимо, Батенька знала свою натуру, а потому резко
    52
    отказалась от позирования. Испуганно отказался и коммунистичес-
    кий Лектор.
    Проблемы, проблемы. Не всё было безоблачно и у Арсения.
    После первого семестра он лишился стипендии и едва не был от-
    числен из института. А вышло это так.
    На лекции по математике доцент Петяев вместо знака плюс в
    уравнении поставил знак минус. Писал механически, наверное, в
    сотый раз, так как преподавал предмет уже двенадцать лет. Одна-
    ко, довёл уравнение до положительного результата, что было нело-
    гично. Арсений своим математическим складом ума заметил это
    и мягко сказал:
    — Как мне кажется, после ноль семь в шестой степени должен
    стоять знак плюс.
    И вот доцент Петяев вместо того, чтобы засмеяться и повер-
    нуть оплошность в свою пользу, превратить её в умышленную для
    проверки внимания студентов и даже похвалить первокурсника
    Арсения Рогова за творческое отношение к лекции, поставить его в
    пример всей группе, он вспыхнул и со злобой знак минус перепра-
    вил на плюс, искрошив при этом мелок,
    — Нате вам плюс! Довольны? Какая разница? — возмущался он.
    Этот довод был явной нелепостью, на которую аудитория от-
    реагировала лёгким шумом, но сказал о ней опять-таки Арсений:
    — При знаке минус уравнение не состоится, — произнёс он
    глухо, чего, наверно, не надо было говорить. Тыкать истиной в глаза
    вряд ли прилично. Надо было как-то по-другому. Но таким уж был
    Арсений, и он сделал то, что сделал без экивоков на дипломатич-
    ность и получил от Андрея Степановича новые колкости:
    — Ну да! Вы же у нас знаменитость, исключительность. Даже
    без экзаменов к нам попали. Где уж нам, не вундеркиндам.
    Доцент нервно вышагивал по кафедре. Всё недовольство сво-
    ей судьбой он выместил на безвинном мальчишке, подвернувшем-
    ся, как говорят, под горячую руку. Арсений в недоумении и расте-
    рянности поглядывал на него, изредка поднимая взгляд от конспек-
    та. Чувствовал на себе взгляды сокурсников слышал шёпот:
    — Вот расходился, как холодный самовар. Ничего, до завтра
    остынет.
    Но Андрей Степанович не остыл. Через час Арсения вызвали
    к проректору.
    — Для вас и чувства такта не существует, — продолжал воз-
    мущаться Андрей Степанович. — Вы даже по имени и отчеству
    меня не назвали.
    — Извините меня. Но ребята записали...
    — Это не ошибка, а простая описка. Я умнее всех вас вместе
    взятых, — закричал истерично доцент.
    Этот случай — глупый, нелепый очень огорчил Арсения. Вый-
    дя из проректорской, он на курс не вернулся. Получил пальто в раз-
    девалке и вышел на улицу, где сыпал мелкий снежок, припорошив
    дорожки в парке и газоны белым бисером, о чём так давно тоско-
    вал Арсений. Покой и гармония царили в природе. Воздух был про-
    хладен и свеж, отчего дышалось легко, полной грудью.
    В подворотню идти не хотелось, и он долго бродил над чёрной
    водой Салгира, а потом, едва ли не до сумерек стоял под могучим
    и грустным платаном.
    И оттого, что грусть великана была великой, а его неприятнос-
    ти мелкими, преходящими, он успокоился. Проведая прихворнув-
    шего Николая Петровича, рассказал ему об инциденте и, как и ожи-
    дал, поскольку сам жил такими же ощущениями, Николай Петро-
    вич воскликнул:
    — Как я его жалею! Наверняка, он был творческим челове-
    ком, но в какой-то момент предал свою мечту и теперь понимает,
    что «жизнь уходит сквозь пальцы жёлтой горстью песка», — про-
    цетировал он беспокойного поэта. — А потому и злится. Ты изви-
    нись перед ним. Не ради себя. Ты — молод. Всё утрясётся. Он
    переполнен горечью до краёв, и она захлестнёт его насмерть. (Напе-
    рёд скажу, он не ошибся).
    Николай Петрович постепенно поправлялся, благодаря общей
    соседской опеке. В тёплую погоду стал выходить во двор, подолгу
    стоял, обнимая платан. Но, как видно, верный друг сам нуждался в
    заботе. Даже в тихую погоду с платана сыпались сухие ветки. Они
    как бы говорили, чего ты ждёшь от меня? Или не видишь, в каком
    я состоянии? От платана Николай Петрович возвращался усталым
    физически, с опустошённой душой. Силой заряжают здоровые. Боль-
    ные энергию забирают.
    54
    Но жизнь и чёрный космический хлад не остановит, а тем бо-
    лее чьё-то умирание.
    Всё чаще капель падала с крыш. Всё сильнее пригревало сол-
    нышко. Всё громче звенели детские голоса во дворах. Приближа-
    лась весна. Марток на юге совсем не тот, что в Сибири, где про
    него говорят — марток, надевай десять порток. Тамошний март —
    цветущее продолжение зимы, а в Крыму — время начала полевых
    работ, обрезки виноградных лоз и большой человеческой радости
    — выжили, выжили, выжили!
    Весна, весна! Время, когда самый отрешённый от всего мира,
    вдруг распахивает глаза и глядит недоумённо на блистающий мир и
    слушает своё сердце, отчего-то вдруг колотящееся весело и сильно.
    Не обошло это состояние и Арсения. Он влюбился в свою со-
    курсницу Виагру Козлову, тонконогенькую, бледнолицую девчушку
    со старушечьим пучком волос под круглым затылком, всегда оде-
    тую более, чем скромно по меркам этого престижного института.
    Вдруг увидел в ней красавицу, а душу увидел непорочную. И так
    обрадовался своему открытию, что сразу же пригласил Виагру по-
    бродить в воскресенье по городу и долго не мог побороть смуще-
    ние, так как впервые прогуливался с девушкой, смело державшей
    его под руку. Но ещё больше он смутился, когда услыхал громкий
    голос с грузинским акцентом:
    — Геноцвале! Геноцвале! Зачем мимо проходишь? 3ачем оби-
    жаешь хорошего человека? Подойди и покажи этим добрым лю-
    дям, что я не обманщик. А моя техника — честнее не бывает.
    Возьми эти гирьки, как ты осенью их брал, а стрелочка покажет
    твою энергетику.
    И Арсений взял. А стрелочка указала 135 единиц. Грузин ликовал.
    — Вот видите, вот видите. А я что говорю? 3десь всё по сове-
    сти. Грузин может обмануть только самого себя.
    — А ну-ка я, — сказал мужик с голой волосатой грудью и так
    сжал бронзовые гирьки, что из них чуть вода не закапала. А вот
    стрелка не шелохнулась. Пришлось её возвращать на порядок на-
    зад. Она едва доползла до числа 45.
    — Враньё! — бросил великан. — Или я, или этот заморыш!
    Грузин подмигнул Арсению. Уж он-то знал, что сила духовная
    и сила физическая — сугубо разные вещи.
    Виагра была не умна, но и не глупа. Финансировал её учёбу
    какой-то благотворительный фонд. Экономна и практична.
    — Нет, не это пирожное, а вот это. Оно дешевле на целых де-
    сять копеек, но гораздо вкуснее.
    — Зачем нам в партер? Такие сумасшедшие деньги! Балкон
    или галёрка. Оттуда видно и слышно артистов намного лучше, чем
    внизу.
    — Нет, пойдём пешком. Из-за трёх остановок не будем тра-
    титься.
    К деньгам Арсений тоже относился уважительно, однако, ме-
    лочным не был. От экономности Виагры веяло скаредностью. И,
    тем не менее, воскресенье они провели хорошо. Сидели тесно в
    тени галёрки, куда спрятались от людских глаз ещё две пары. Одна
    из них даже любовью занималась в дальнем углу. На душе у Арсе-
    ния было весело. На доцента Петяева он не обижался нисколько.
    На какой-то студенческой вечеринке они даже чокнулись рюмка-
    ми. Курс он заканчивал совсем неплохо. Одно омрачало слегка го-
    ризонт — несоразмерная загруженность программы второстепен-
    ными предметами «для общего развития», тогда как это дело са-
    мого студента. Хочешь стать культурным человеком, будешь «раз-
    виваться» и без программы, добровольно.
    Попробовал он перейти на факультатив по второстепенным пред-
    метам, но не получилось. Не разрешили. А ему хотелось, как мож-
    но больше часов посвятить математике, конструированию, т. е.
    тому, к чему тянулись и мозг и душа.
    Он тогда ещё не знал, что все великие люди стали великими
    благодаря этому ценнейшему симбиозу. Впрочем, не знали и пре-
    подаватели, иначе пошли бы навстречу любознательному парню,
    хотя бы в виде исключения. Тем более, что видели его придумки не
    только в макетах, рисунках, держали в руках готовые, пусть не очень
    мудрящие, но такие полезные в быту и хозяйстве — щитки, резаки,
    стерилизаторы для бутылок, колпаки для кастрюль и чайников,
    сберегавшие до 50 % энергии.
    Все эти разработки могли бы принадлежать институту, не будь
    он высокомерным, да и помощь молодому изобретателю была бы
    реальной, материальной, в чём он очень нуждался. Но институт
    был с претензией на элитарность. Казённым, холодным и равно-
    56
    душным к чужим судьбам. Не делал и полшага в сторону реальной
    жизни. Мог бы юридически защитить разработки Арсения.
    Впрочем, он был нисколько не хуже других, выросших, как гри-
    бы после дождя, по всему Крыму, в ущерб образованию среднему
    специальному, необходимому. Создавалось впечатление, что люди
    с таким, в сущности, рабочим образованием здесь не нужны, тогда
    как Запад их отрывал с руками.
    Зато эти разработки по достоинству оценил сокурсник Арсения
    Фаддей Скарабеев, по негласной кличке Жук-скарабей, или ещё
    острее — Жук навозный. Это был парень двадцати трёх лет, уже
    отслуживший армию, человек умный, хваткий, наглый и грубый.
    Сильный в математике.
    Оценил на импровизированной выставке, которую устроил Ар-
    сений, где говорил, волнуясь:
    — Все мои придумки — это товары широкого потребления,
    презрительно именуемые ширпотребом. Но они нужны каждому.
    На них созданы целые экономики. Они не дороги, но это те пятаки,
    которые делают церковные купола золотыми. Как этого не пони-
    мать? — Арсений разволновался.
    — Не сотрясай воздух. Я это понял раньше тебя, — сказал
    Фаддей и оттолкнул прочь пятнистолицего паренька со словами:
    — Это не для прыщавых.
    — Если у тебя есть ещё придумки, приноси, — сказал он Арсе-
    нию, что тот и сделал. Принёс три или четыре разработки через
    неделю, увидев которые в эскизах, Фаддей весь напрягся и прогу-
    дел глухим голосом:
    — Глубоко в ж... я видел этот институт. Свобода предпринима-
    тельства. Надо ценить момент. А диплом я куплю в любой мо-
    мент. А вот за эту «Бородавочку» хозяйки тебя в задницу зацелу-
    ют. — Это он говорил о ноже с овальным острым выступом для
    удаления картофельных глазков при чистке. — Это — гениально!
    Фаддей хлопнул Арсения по плечу. Назавтра он демонстратив-
    но оставил Институт и развернул своё дело. Перво-наперво он вы-
    курил отца из гаража с его вибратором для изготовления кирпичей
    и поместил туда два обрабатывающих станка, купленных в рас-
    срочку, а для того, чтобы иметь «стартовый капиталл» сдал на год
    полдома «крутым» с оплатой сразу. Дело со скрипом пошло, но лишь
    через год Фаддей понял, что встал на ноги.
    Не получив официального разрешения на факультативы, Ар-
    сений начал пропускать занятия самовольно, просиживать неин-
    тересные лекции в библиотеке. Ну и, конечно, был там замечен.
    А потом вызван на беседу к проректору. Но всё закончилось ми-
    ром. Проректор был умным человеком. Прежде, чем вызвать его,
    он просмотрел журнал успеваемости и посещаемости. Посещае-
    мость хромала, была выборочной. А вот успеваемость была впол-
    не приличной, хоть и не отличной. Между прилежной ограниченно-
    стью и оригинальным умницей проректор выбрал умницу, однако,
    хоть и дал послабление, но конспекты решил проверять сам. Уда-
    рили по рукам.
    Но радость Арсения была преждевременной. Он забыл, что
    свита делает короля. Они, свитские и вздыбили вопрос — или-или!
    Или тут, или там, т. е. за воротами, иначе инструкция не позволяет.
    Арсений понял, что над ним занесён обух, тогда как у него в руках
    только плеть. Условия для борьбы явно неравные. Проигрышные
    для него. И он принял условия мирного сосуществования. (Парень
    начинал постигать условия компромиссов). За этот мудрый шаг
    Николай Петрович его похвалил, но предчувствуя осложнение от-
    ношений в институте, нацелил Арсения на самообразование.
    — Большие учёные, изобретатели сильны не дипломами — их
    всегда хоть пруд пруди, тем более в наше продажное время, а са-
    мообразованием. Они сами образовывают себя, как в смысле про-
    фессиональном, так и в смысле культурном. Знания — это река,
    плыть по которой надо против течения. Если на минуту опустил
    вёсла, тебя тут же сносит назад. В пройденное, в рутину. Даже если
    тебе удастся закончить институт, помни об этом и совершенствуй-
    ся всю жизнь.
    Арсений слушал, катая карандаш по листу бумаги. Уже пожел-
    тевшему, обветшалому.
    В заключение этой мини-лекции, за которую Арсений был ему
    очень благодарен, и в то же время проклял впоследствии, Николай
    Петрович отвалил ему от своей пенсии (вдруг, ни с того, ни с сего
    прибавленной) аж целый стольник. (Ничого собі!) Арсений начал
    58
    упираться, не брать, но Николай Петрович прикрикнул на него, хоть
    и шутливо:
    — Бери. Это отцовский приказ.
    Ах, как он боялся произносить слово отцовский, ожидая усмеш-
    ки. Ах, как боялся! Не высказать даже. Потому что знал, сын обя-
    зательно начнёт отказываться по своей деликатности. И вот ска-
    зал. Сказал как отец. Строго обязующе. И сын подчинился ему не
    в силу обстоятельств, а по душе.
    А обстоятельства финансовые были у Арсения печальней не-
    куда. Мама, мамочка совсем забыла про него, оставив любимого
    сыночка без копейки чуть ли ни на всю зиму.
    И вдруг она объявилась в середине апреля цветущая, округ-
    лившаяся какая-то, довольная собой, своим Дмитрием и прекрас-
    ным солнечным днём. (Работу проводницы она давно оставила. Об
    этом Арсений узнал, побывав месяц назад при отправлении мос-
    ковского.) Было воскресенье. Арсений сидел за конспектами и учеб-
    никами. Надвигались зачёты. И тут появилась она, сияя широкой,
    радостной улыбкой. В подворотню не спустилась, как-то странно
    передёрнув губами.
    — Выйди, — сказала.
    На воздухе обняла и расцеловала Арсения. «Дядя Митя» сто-
    ял в створе ворот, этим как бы говоря Арине, чтобы не задержи-
    валась. И мать подчинилась безоговорочно. Ещё не успел Арсе-
    ний вытереть заслюнявленную шею, как она уже говорила что-то
    резкое, заготовленное заранее, похожее на заявление, из которого
    Арсений понял, что она покидает его, «что ей тоже хочется счас-
    тья, как и другим» (?) «Что ему не десять-двенадцать лет, а, сла-
    ва богу, скоро девятнадцать, что он уже студент, а это её труд по
    воспитанию».
    Она, наверняка, понимала, что поступает непорядочно по отно-
    шению к сыну, только-только становившемуся на ноги, младенцу во
    взрослой жизни, брошенному в её жестокий поток без поддержки и
    помощи, но утешала себя тем, что «много настрадалась в жизни»,
    и не смотрела ему в глаза.
    — Ты не думай, мы (!) тебя не бросим на произвол судьбы.
    Вот тебе пятьсот российских. Мы пришлём ещё. Ты уже большой.
    Ты на меня не обижаешься? А Митя — порядочный. Он поможет
    тебе. Правда, Митя? А вообще-то ты не шали, чтобы тебе стипен-
    дию платили. Не ссорься с профессорами. Ведь они люди учёные,
    а ты кто? Мошка. Студентик-недоучка, — говорила мать, то и дело
    поглядывая на Митю.
    От гордой, весёлой, неунывающей, даже отчаянной Арины (чего
    стоила связь с Николаем Петровичем!) ничего не осталось. Она
    была холёная, хорошо одетая, но с душой согбенной. Это все во
    дворе отметили. Подошла и поздоровалась с нею только мягкосер-
    дечная Светочка. Но Арина, занятая собой, ей не ответила.
    Мать обняла Арсения и ушла поспешно вслед за мужем. Ми-
    новала платан, оглянулась и крикнула со слезами в голосе: — Будь
    умницей.
    У Арсения задрожали губы, на глаза навернулись слёзы. Поз-
    же, в подворотне он даст им волю. А теперь высушил испугом и
    растерянностью. Глядя мамочке вслед, почему-то был уверен, что
    она уходит из его жизни навсегда.
    — Я бы так не поступила, — сказала Светочка.
    — Не осуждай её. Она заслужила счастья, — отозвался ис-
    кренне Арсений.
    — С этим тупым гренадёром? Ему нужна кобылица, но не жена.
    Ну, ладно, ладно, дай бог, чтобы я ошиблась.
    Из-за платана, цепляясь за него руками, высунулся Николай
    Петрович и с болью смотрел на Арсения.
    А назавтра случилась беда, которая отодвинула на задний план
    все невзгоды Арсения, и перевернула всю его жизнь. В этот день
    он лишился опоры. Опоры неприметной, неощутимой, но такой на-
    дёжной.
    В полдень 16 апреля 2000 года умер Николай Петрович. Умер
    внезапно, но сначала напугал всех дворовских диким криком, со-
    рвавшись со своего стула под платаном и подпрыгнув молодым
    козликом чуть ли ни на метр.
    — Эврика! — кричал он, как и Архимед, выскочивший из ван-
    ны в момент озарения. — Эврика! — кричал не своим голосом
    Николай Петрович, бегая по двору и обнимая платан. — Нашел!
    Нашел! Нашёл! Я всегда говорил, Бог управит! И он управил. Спа-
    сибо тебе, Господи! Ты спас человечество от погибели. Велика твоя
    сила, Господи, и благодать безгранична. — Голос Николая Петро-
    60
    вича торжественно гремел над округой, слышен был в соседних
    дворах. Он смеялся, кружился, как ребёнок, плясал навстречу по-
    чтальонше, которая, обхватив свою тощую сумку, пятилась за во-
    рота и, в конце концов, побежала прочь.
    В конце этой радостной тирады восхвалений и восторга голос у
    Николая Петровича внезапно сник, стал почти не слышен. Он схва-
    тился за голову и, шаркая ногами, едва доплёлся до своей каморки.
    Видимо, это был удар. Но Николай Петрович напряг все свои ду-
    ховные и физические силы и сел к столу. Придвинул поближе заго-
    товленный давным-давно чистый лист бумаги и начал что-то то-
    ропливо чертить жирным карандашом.
    Он успел нарисовать лишь несколько линий и каких-то три стой-
    ки с кружочками внизу, под волнистой линией, как новый удар вы-
    бил из его рук карандаш и бросил наземь. Его лицо стало кумачо-
    вым. Он еле дышал. Однако, и в таком ужасном состоянии продол-
    жал бороться за своё детище. Из последних сил дотянулся до ка-
    рандаша и, не заметив, что перекрутил лист, начал что-то торопли-
    во писать. Но чёткими получились только два слова. Далее потяну-
    лись неразборчивые каракули.
    В институт со страшной вестью примчался Коленька. Как и
    всякий тугоухий человек он не контролировал силы своего голоса и
    заорал на всю аудиторию, ворвавшись туда подобно тайфуну:
    — Арсений! «Сдвиг по фазе» умер!
    Не разбирая дороги, топча чьи-то ноги и перепрыгивая через
    столы, Арсений бросился к выходу. Он бежал по улице, оставив да-
    леко позади запыхавшегося и плевавшегося вязкой слюной Коленьку.
    Вопреки трагическому сообщению Николай Петрович был ещё
    жив. Когда Арсений влетел в каморку, он скосил кровавые глаза
    на него и дёрнул синими губами. В его левой руке белел смятый
    листок бумаги. Он едва приметно двигал этой рукой, видимо, для
    того, чтобы обратить на него внимание. Но Арсений этого знака
    не понял. Он обрадовался, что Николай Петрович жив и бросился
    к Верченко, у которых лишь одних во дворе была эта роскошь —
    телефон. Бросился звонить в «скорую».
    Хозяин открыл дверь сначала на цепочку, а уж потом полностью.
    — Мне позвонить в «скорую». Николаю Петровичу плохо, —
    выпалил Арсений.
    — Сними обувь и не кричи, а то разволнуешь собаку, — пре-
    дупредил Станислав Ануфриевич, направляясь в дальнюю комнату
    в махровом барском халате и шёлковых тапочках.
    Арсений следовал за ним, рыская глазами в поисках аппарата
    среди бесчисленного количества предметов, отражавшихся в зер-
    калах и полировке. Они были везде — с боков, на тумбочках и эта-
    жерках, на потолке.
    — Да вот же он. — Хозяин нетерпеливо указал на телефон и
    повёл собаку назад, которая пришла следом за Арсением, чтобы
    уберечь своего патрона от беды.
    — Удар... Вот адрес, — крикнул Арсений в трубку и бросился
    назад. Станислав Ануфриевич едва успел схватить за ошейник зве-
    роподобного цербера.
    Но помочь Николаю Петровичу не смог бы и сам Бог. Он ле-
    жал сбоку от стола бездыханным. Он умер минуту назад, успев,
    однако, прошептать непослушными губами:
    — Прими меня, Господи!
    На его лице не было и тени страдания. Пунцовое кровоизлия-
    ние постепенно превращалось в черноту. Её во дворе все испуга-
    лись, и никто не хотел обряжать покойника. Пришлось приглашать
    «штатных» обряжальщиц-старушек, дежуривших в ожидании зара-
    ботка возле морга.
    Хоронили Николая Петровича назавтра во второй половине дня.
    В невозвратный путь провожали его четверо со двора — Смирно-
    вы, Андреевы, Батенька, Леночка-художница, Арсений и Никитич.
    По душе, а не по службе.
    После отпевания закопали Николая Петровича на задворках
    безгранично-огромного погребального комплекса. В том месте,
    где хоронят бездомных и нищих в мешковине, чтобы убогими, про-
    валившимися могилами не портили красно и беломраморного ве-
    ликолепия.
    Поминки получились добрыми, душевными. Принесено было
    много еды. Пусть и немудрящей, простой. Стояли бутылки с вод-
    кой. Поминки — горькое застолье. Здесь не место сладким винам
    и наливкам.
    62
    Пока накрывали на столы, вынесенные прямо во двор, Арсений
    сидел в осиротевшей каморке Николая Петровича и вспоминал его
    последние минуты на этом свете. Почему-то вспомнилась его ле-
    вая рука со скомканным листом бумаги и как-будто прозвучавший
    шёпот — чертёж. Наклонись он тогда поближе к его остывающим
    губам, то услышал бы это слово более отчетливо. Зато сейчас он
    был уверен, что шёпот не почудился ему, он был в реальности.
    Арсений поискал глазами измятый листок вокруг, но не нашёл
    его. Ему уже рассказал безголосый Певец, как кричал Николай
    Петрович слово «Нашёл!», как прыгал, как напугал до полусмерти
    почтальонку, как схватился за голову и скривился от боли. Чертёж!
    Не из-за пустяка же он свою жизнь отдал. Арсений встал, поискал
    настойчивее. Но чертежа нигде не было. В эту минуту размыш-
    лений и поисков его позвали к столу.
    В этот день Арсений впервые отведал водки. Для того, чтобы
    свалить его замертво, хватило и два по сто. Никитич и Аким Смир-
    нов, улыбнувшийся снисходительно, отвели его в каморку Николая
    Петровича и уложили на кровать.
    Утром голова у Арсения гудела медным котлом, и он не всё
    понял из слов решительной, грубой женщины, с трудом растолкав-
    шей его чуть свет. Рядом с нею стоял какой-то мужик и хищно
    оглядывал стеллажи с книгами.
    — Ты представляешь, на сколько рэ это тянет? — говорил он,
    пока женщина отдыхала от расталкивания Арсения. — На тысячи.
    Раритеты технические нынче в большой цене. От компьютеров
    технари повернулись к здравому смыслу. А он у Плутарха, Аристо-
    теля, Конфуция, Рериха. Ему ни одной книжки, — пригрозил мужик
    женщине. — Убью, если отдашь хоть одну. Может холодной водой
    его окатить?
    Женщина принялась вновь трясти Арсения. Наконец, он сел.
    Едва сдержал рвоту и услыхал будто из-за стены:
    — Я — жена Николая Петровича. Пришла за имуществом,
    принадлежащим мне по праву. Прежде всего, вот этот резной сто-
    лик, этот полированный стеллаж и книги. Остальное можешь за-
    бирать себе.
    — Книги я не отдам. Он завещал их мне как сыну.
    — Покажи завещание, — потребовала женщина.
    — Это было на словах.
    — Слово к делу не пришьёшь, — резюмировала женщина. — А
    у меня отметка в паспорте. Иди за машиной, — приказала она му-
    жику, и тот, проходя мимо Арсения, прошипел с издёвкой:
    — Вот это сынок. Что и папаша.
    Тут уж Арсений не выдержал. Вскочил и врезал мужику по ле-
    вой скуле, отчего тот пошатнулся и, зацепившись ногами о поро-
    жек, вывалился наружу. Сам Арсений рухнул снова на лежанку.
    Женщина вроде даже обрадовалась такому повороту событий и
    сказала появившемуся Верченко:
    — Вызовите милицию. А в институт мы сами напишем. — Её
    голос гудел угрожающе.
    — Не надо милицию. Забирайте всё, — сказал Арсений и, под-
    няв какой-то измятый листок бумаги, приложил его ко рту вместо
    платка или салфетки и вышел из каморки. За углом его вырвало, и
    он дал зарок впредь никогда не брать в рот эту гадость — водку.
    Видя его страдания, Аким двинулся к нему со спасительной
    рюмкой, однако Тамара догнала его и в одну секунду превратив-
    шись из спокойной женщины в разъярённую тигрицу, выбила из его
    рук полную рюмку и под звон стекла заорала на весь двор:
    — Я тебе поднесу. Руку поломаю, только сунься.
    — Вот дура. Это же первое средство при похмелке.
    — Это первое средство тебя алкоголиком сделало, — кричала
    Тамара.
    — А кто подносил? То-то же. Сгинь, лукавая.
    Эту сцену, высунувшись из своих окон, наблюдали Певец и
    Лектор.
    — Почему он молчит, когда она кричит? — недоумевал Певец,
    обращаясь к коту. Но ответил Лектор:
    — Потому, что он — умный, а она — дура.
    Надо сказать, что терпение Акима интриговало и Никитича.
    Как-то, сидя вдвоём, он сказал:
    — Крепкий ты, однако.
    — Да всё жду, когда же злоба у неё иссякнет. А её всё больше
    и больше. Если б не было великим грехом, давно бы в петлю залез.
    А уйти... Куда? К кому? Посмотрю вокруг, все они одинаковые.
    64
    Минут через тридцать, заметно осевший под грузом, неболь-
    шой бортовичок выехал со двора, а в подворотню, в ноги к Арсе-
    нию упал старинный кожаный портфель, набитый бумагами с опуп-
    ком. Часть бумаг рассыпалась. Арсений взял один листок, испи-
    санный мелким, но разборчивым и красивым почерком и прочитал:
    «Жизнь коротка, как детская распашонка. Эта любимая пого-
    ворка моего отца всегда казалась мне смешной, и только сейчас,
    когда мне около пятидесяти, она приобрела глубокий, истинный
    смысл. Действительно, не успеешь забыть короткую распашонку,
    как предстоит облачаться в длинный саван, символизирующий бес-
    конечность, всевременье. И появятся на могильном столбике две
    даты, между которыми или пустота в виде тире, или ЖИЗНЬ, напол-
    ненная добрыми делами, мыслями, свершениями, от которых не-
    сказанно радостно душе, парящей среди оставшихся жить. Велик
    ты, Господи, в доброте своей, зачастую нами незаслуженной.»
    Для философствования его гудящая голова не была готова, и
    он, свернувшись калачиком под тонким одеяльцем, проспал до ве-
    чера. А когда проснулся, вспомнил о чертеже и пошёл в каморку
    Николая Петровича. Но там уже хозяйничали Верченко.
    — Это помещение теперь наше. Мы его купили. — Они встали
    плечом к плечу, защищая свою собственность. Огромный пёс ры-
    чал за их спинами.
    — Чертёж, — сказал Арсений. — Здесь остался чертёж.
    — Ничего не видели. Спрашивайте у них, — резко отозвалась
    Оксана Ивановна, осмелев оттого, что Арсений пришёл не со скан-
    далом.
    Арсений вернулся к себе. Зажигать свет не стал и снова улёгся
    в постель, погоревав, что чертёж пропал. Он смирился с потерей и
    заснул, не зная, что чертежи, как и рукописи не гибнут. Провидение
    сохраняет их.
    Утром он поднял с пола измятый, истоптанный листок, чтобы
    выбросить его в мусорное ведро, но зачем-то развернул его и уви-
    дел корявый чертёж в виде нескольких линий и четырёх стоек с
    небольшими кружками наверху. В каждом кружке виднелся чёткий
    крестик. Арсений сразу назвал их микрофончиками. А внизу были
    написаны три слова — только так спасётся...
    — Мир, — уверенно сказал Арсений.
    Видимо, радость открытия управляла Николаем Петровичем в
    ту трагическую минуту больше, чем рационализм. Но закончить
    своего обращения к потомкам, напутствия к изобретению он не успел
    — карандаш не слушался омертвевших рук. Далее пошли одни ка-
    ракули, а потом и они оборвались. Арсений написал под чертежом
    дату 16 апреля 2000 года, Крым, Старый город. Разгладил листок и
    придавил его каким-то толстым, тяжёлым учебником.
    Арсений появился в институте на четвёртый день и ещё далеко
    до ворот знал от «друга»-наушника, что его ждут большие неприят-
    ности. Вплоть до исключения из института. Особенно за мордобой.
    С этого и началось разбирательство.
    — Он оскорбил меня, за что и получил, — сказал Арсений. —
    И так будет с каждым, — добавил он мрачно.
    — Ты отсутствовал три дня без разрешения, — сказала высо-
    кая, длиннорукая староста группы.
    — Я хоронил отца. На это положено по закону три дня, — ска-
    зал спокойно Арсений. Он всё ещё надеялся уладить дело по-хоро-
    шему и не видел в своём проступке ничего серьёзного. Приведись
    любому, вспомнит ли о бумажке?
    Таинственный чертёж Николая Петровича Билибина.
    66
    — Какого там отца? — вскрикнула староста. — Этого, как го-
    ворят, со сдви... — Она осеклась, так как Арсений двинулся к ней
    со сжатыми кулаками.
    — Ну, ты. . . прислужница! Знай меру. Он — мой отец, — вык-
    рикнул Арсений, бледнея.
    — Что ты врёшь? — пронзительно врезалась Виагра. — Ты же
    сам говорил, что у тебя нет отца.
    От вероломного наскока Арсений сжался в комок. Его будто ле-
    дяной водой окатили. Вот уж воистину верно. Не бойся врага. Он
    может всего лишь убить тебя. Бойся друга. Он может тебя предать.
    Арсений не только вспомнил эти слова. Они огненно высвети-
    лись в его сознании.
    И всё-таки он совладал с собой и произнёс, отделяя одно слово
    от другого заметной паузой:
    — Не было в семье. Но был отдельно, рядом. Вот он-то и умер.
    — А где заявление об этом? — пытала староста. И Арсений
    подумал, из неё в своё время вышел бы отличный инквизитор. —
    Легче кулаки в ход пустить.
    На лицах сокурсников Арсений не видел и тени сочувствия и
    понял, что переубедить предубеждённых не в его силах. Что приго-
    вор ему вынесен заранее. И он не ошибался. Такие целеустремлён-
    ные разборки спонтанными не бывают. Они тщательно готовятся.
    Вчера, когда пришла на него «телега», проректор собрал старо-
    стат группы и указал на листок, исписанный на три четверти:
    — Вот почитайте. Мордобой устроил наш вундеркинд по пьян-
    ке. Что будем делать? Решайте. Вы — самоуправление, — сказал
    он и вышел.
    На этот раз он не сказал своего веского слова в защиту Арсения.
    Предпочёл беспокойной оригинальности спокойную ординарность.
    Ещё дома Арсений подумал, что отсутствие без разрешения
    ему даром не пройдёт и заготовил прошение о временном оставле-
    нии института, не указав причины. Теперь причина была налицо.
    Арсений сел к столу и дописал четыре слова — по морально-нрав-
    ственной причине.
    С этими людьми, ещё вчера вроде бы друзьями, он не мог ос-
    таваться ни одной минуты. Он хлопнул по листку ладонью и вы-
    шел. Лодка счастья опрокинулась.
    Последние слова в прошении очень не понравились ни прорек-
    тору, ни ректору, и на свет появилось Заявление от студента Рогова,
    написанное рукой Арсения. Не верите? Сравните почерк на Проше-
    нии и Заявлении.
    Нашли разницу? Нет? Вот так-то вот. Дело мастера боится. Вы
    оглоблей по ногам не получали? Даст Бог, получите, как Арсений,
    который едва дотащился до дому и упал на землю под платаном,
    где совсем недавно сидел Николай Петрович.
    Во дворе воинствовал Коленька, совершенствуя приёмы рукопаш-
    ного боя. Он упорно готовился к какому-то большому делу, где нужна
    сила и сноровка. Но вдруг он преобразился. Из-за угла дома вышел
    согбенный старец и пошкандыбал по двору, подволакивая правую ногу
    и кособочась. «Актёрские этюды», — отрешённо подумал Арсений.
    Переваливаясь, будто раскормленная утка, во двор вплыла
    Алевтина Серова из комнаты № 10 и никого не стесняясь, кинула в
    ладонь мужу какую-то медаль.
    68
    — На ещё одну погремушку. Может, тебе Героя купить?
    — «За отвагу», — прочитал муж и примерил медаль на грудь,
    не отвечая жене.
    Худосочная поплелась куда-то с матерчатой сумкой. Пищали
    в песочнице чьи-то дети. Аким бережно нёс на перевязи загипсо-
    ванную правую руку. Три дня назад он упал на стройке с неограж-
    дённого лестничного марша. Верченко — деловые и строгие —
    уселись в «Мерседес» (Да, у них уже мерседес!) и укатили куда-
    то. Выезжая из ворот, Станислав Ануфриевич шумно высморкал-
    ся в окно через одну ноздрю. Певец что-то прорычал из своего
    окна, пробуя взять какую-то ноту. Лектор сидел на скамейке, об-
    ложившись газетами. Из соседнего двора долетал то сильный, то
    приглушенный плач.
    Платан не давал тени. Почти вся крона у него была голой и
    чёрной. Он умирал вслед за своим другом. Арсений сидел в расте-
    рянности, не зная, куда идти и чем заниматься. Мысли кружились
    вокруг одного — как жить дальше? На кусок хлеба он, конечно,
    заработает. Но разве это жизнь? Это — существование. А суще-
    ствовать он не хотел. Он хотел выполнить своё заявленное уже пред-
    назначение на земле. Но в этом плане никаких перспектив не виде-
    лось. Прямо из-под ног уходила пропасть пострашнее той, в какую
    ушёл Николай Петрович. Жить не хотелось. Всё замкнулось в не-
    большом квадратике с жёлтой посыпью песка. И в этот квадратик
    решительно и быстро вошла чья-то крупная ладонь, а уж потом
    послышался приятный и энергичный голос:
    — Познакомимся?
    Арсений поднял голову. Перед ним, слегка наклонившись, сто-
    ял милицейский лейтенант.
    — Григорий Зуев. Ваш новый участковый. Вместо Никитича.
    — Арсений Рогов, — назвал себя Арсений, с недоумением гля-
    дя на молодого мужичка крепкого телосложения с умным, добрым
    лицом и проницательным взглядом, почему-то подошедшего ни к
    кому-то другому, а именно к нему, к Арсению.
    — Говорят, у вас беда, — сказал участковый.
    — Какая там беда. Неприятности, — сказал Арсений, подни-
    маясь и подразумевая свою историю в институте. Но участковый
    имел ввиду что-то другое, потому с прищуром посмотрел на Арсе-
    ния и сказал:
    — Я о Мышкиных. Там старшего этой ночью убили.
    Только сейчас Арсений соотнёс доносившийся плач с этим из-
    вестием и понял — действительно беда пришла в соседний двор.
    Покачал головой.
    — Вы знали его? — спросил участковый.
    — Конечно. Росли вместе. Но о них лучше всего расскажет
    Никитич.
    Зуев повёл правой бровью и вышел за ворота. В переулке он
    постоял минуту, видимо, что-то обдумывая, и свернул ко двору №9.
    Исчезнувший с его появлением Коленька вновь показался в
    глубине двора, но уже не упражнялся в боевом искусстве, а просто
    стоял приодетый. Так он каждый вечер встречал Светочку. Появ-
    лялась она, и светлело вокруг. Будто вновь солнышко всходило.
    Она пришла вскоре и побежала к нему. Они встретились посре-
    дине двора. Он подхватил её на руки и закружил, как пушинку. Ежед-
    невный ритуал был прост и весел. А уж потом начинался обмен
    новостями, изредка перебиваемый его словами. Но она объясня-
    лась с ним только мимикой. Кстати сказать, это ей очень пригоди-
    лось в работе. Её подростковое личико стало не только смазливо-
    кравивеньким, но и подвижным и умным. На глазах рос человек с
    тысячью лиц. Особенно привлекали глаза.
    Она рекламировала экологически чистую хлопчато-бумажную
    ткань и одежду. За нею охотились агентства, предлагающие ниж-
    нее бельё. И в этой скользкой области рекламы, где до пошлости
    один шаг, она сумела остаться цельной, чистой и не боялась подпи-
    саться под каждым снимком — Светочка.
    — Как я рада, что снова дома, — сказала она на пальцах, но
    больше своими влюбленными глазами. — А куда ты пропал вчера
    вечером? Я так и не дождалась тебя.
    — Я был у друзей на даче в Каменке. И выбрался оттуда толь-
    ко сегодня утром. Мы поедем туда вместе. Они оба глухонемые.
    Прекрасная семья.
    — Очень хочу познакомиться, — сказала Светочка мимикой и
    продолжала. — Но самое приятное, я получила большой гонорар из
    этого журнала (Она мельком показала обложку какого-то инозем-
    70
    ного глянцевого издания.) Так что мы скоро уедем в нормальную
    квартиру. А твоя статья принята в Москве. Мне оттуда звонили.
    Она очень понравилась редактору.
    — Да? — выкрикнул Коленька громко и восторженно.
    Тут самое время сказать, что ещё в школе мальчик Коля Орлов
    писал мини-отчёты о выставках художников-любителей. (На профес-
    сионалов его не выпускали.) Их печатали на последней странице. 15-
    20 строк. Никто не прочил ему карьеры искусствоведа, тем более,
    что он терял речь. Но Коленька поборол свои недуги. Он всерьёз
    занялся изобразительным искусством. И вот первая большая статья
    принята! Да о чём! О знаменитой картине Василия Сурикова «Утро
    стрелецкой казни».
    Казалось бы, что можно найти неизвестного, нового в этом про-
    изведении искусства, если о нём написаны сотни статей от замыс-
    ла до воплощения? Если имелись десятки книг с подробным описа-
    нием чуть ли ни каждого мазка великого мастера?
    Но великое потому и велико, что бездонно и неисчерпаемо, как
    волшебный колодец. Нашёл и Коленька в картине такое, чему уди-
    вились все знатоки Суриковского полотна и предложили ему сту-
    денческую скамью в одном из вузов. (Об этом Светочка скажет
    ему позже.) Счастье само в руки упало. Но какой же долгий путь к
    нему! Из детства, от того момента, когда тётя Арина свозила его в
    Москву и отвела в музей. Огромное полотно заворожило его. Пе-
    ред ним он провел весь день, изучая каждое лицо на полотне и о
    каждом персонаже написал мысленно много хорошего и плохого.
    Получился целый роман. Много лет спустя он очень удивился, что
    такого романа до сих пор нет. Зато скоро появится статья! Да со
    «взрослым» названием — «Психологизм персонажей Вас. Сурико-
    ва в картине «Утро стрелецкой казни».
    Как всё просто, не правда ли? Но видели мы Коленьку, когда из
    сочувствия к нему старушки-смотрительницы отдавали ему свой
    стульчик, потому что он к концу дня буквально падал от усталости
    перед картиной? Падал от многочасового стояния перед нею, жи-
    вою, натуральною, хотя мог бы «изучать» её по репродукциям, сидя
    в мягком кресле дома! Но настоящий исследователь никогда не
    скатится до халтуры, до суррогата, а изберёт тяжкий путь истины.
    Так и Коленька. А сколько часов провёл он в рукописных фондах
    научной библиотеки? Сколько книг проштудировал ночами, когда
    все мы видели десятый сон? А видели вы, как он прятался в рунду-
    ке спального вагона от контролёров? Как кормила его Арина в сво-
    ём служебном купе? Как он спал на скамейке, словно бездомный в
    московском скверике и едва не был убит там хищной стайкой маль-
    цов? Его спасла глухота. Пожалели.
    А теперь давайте презрительно скривим губы. Подумаешь, две
    странички тиснут!
    — А ещё я сдала зачёты по менеджменту и психологии, —
    сказала Светочка.
    — Поздравляю, — сказал он с трудом и картаво.
    Она засмеялась и обняла его за шею. Он посадил её на согнутую
    руку и понёс к её квартире, дав этим повод Худосочной проворчать:
    — Бугай, не иначе. Води к нему девок, Батенька. Довольными
    останутся. А тебе барыш немалый будет. Да и он при деле окажет-
    ся. А то весь день по двору с палкой мотается.
    — На это ты меня не подбивай. Мой принцип простой и надёж-
    ный — не живи, где.., и наоборот. Короче говоря, ты меня поняла,
    — она уронила тяжелую нижнюю челюсть на грудь и загоготала.
    Так она смеялась.
    — Глухота ему на пользу пошла! — сказала Худосочная. —
    Ведь заморышем был.
    — Жить без внешних раздражителей всегда на пользу, — ска-
    зала Батенька. — Вся энергия в мышцы уходит.
    — Мне оглухметь что ли, чтобы поправиться, — горько усмех-
    нулась Худосочная. — А то на всё, как дура, реагирую.
    — Говорят, они решили пожениться, — сказала Батенька. — Мать
    говорит, Светочка сама этого хочет. И Коленькины не возражают.
    — Вот дура, так дура. Надо открыть ей глаза, — сказала Худо-
    сочная.
    Да, Коленькины родители-педагоги не возражали. Собственно,
    не возражала Нина Егоровна, а Владимиру Натановичу было всё
    равно. В его тайные планы семейные дела не вписывались. Разрыв
    с Ниной наметился два года назад, после того, как она заболела.
    Его раздражало, что она всё время стояла со скрещенными нога-
    ми, словно боялась обмочиться.
    — Ты и перед классом так стоишь? — спрашивал он, не скры-
    вая раздражения.
    72
    — Да. Потому что все знают про мой хронический цистит. На
    твоих рыбалках подцепила.
    Муж корчил рожи и надувал свои хомячьи щёки в то время, как
    милое личико жены усыхало и вскоре превратилось в злую жмень-
    ку. Владимир стал часто отлучаться на ночь и на две. В конце кон-
    цов он ушёл навсегда. К кому бы вы думали? Ну, ну! Поднапряги-
    тесь, да вперёд по тексту не заглядывайте. Правильно. К Батень-
    ке. Оказалось, что они давно жили во взаимной симпатии.
    Коленька жалел мать. И настал час, когда он вернул её к жизни
    с помощью друга-уролога, а по призванию коллекционера живопи-
    си. Для него Коленька стал незаменимым советчиком при покупке
    полотен.
    За стеной послышались голоса, хлопанье бортов машины,
    — Гроб привезли, — сказала Батенька.
    — Пришили бандита. Кому спасибо сказать, — отозвалась Ху-
    досочная.
    — Да ну их всех, — буркнула Батенька, поднялась со скамейки
    и ушла в свой подъезд.
    Минут через тридцать она вышла неузнаваемой — причёсан-
    ной, подобранной, в туфельках, в широкой юбке и цветастой коф-
    точке. Уж знала она или нет, но наряд её полностью соответство-
    вал её занятию сводни. Потому-то ни она искала клиентов. Они
    подходили и говорили многозначительно:
    — Тётя,.. нам... бы...
    Арсений наблюдал жизнь двора от платана и постепенно успо-
    коился. Спустился в подворотню, положил толстый учебник в стоп-
    ку таких же теперь не нужных и пошёл в библиотеку. О чертеже,
    прильнувшем к обложке учебника он и не вспомнил. Его вернула
    библиотекарь, когда он сдавал книги «под вычерк». Отныне он не
    студент, и читательский билет изымается. Листок с чертежом он
    схватил и прижал к груди. Чтобы не потерять его в третий раз, он
    завернул на ксерокс и сделал десять копий.
    Возвращаясь домой, несколько раз просил прощения у Николая
    Петровича за свою рассеянность...
    Он ещё не успел заснуть, как услыхал вкрадчивые шаги за две-
    рью. Это Батенька вела к себе три пары «влюблённых». Да таких
    нетерпеливых, что одна из девиц начала срывать с себя одежду у
    порога подъезда, разбросав по углам свои туфли, которые Батенька
    потом долго искала в темноте. Она разувала своих клиентов внизу,
    чтобы не тревожить сон жильцов стуком каблуков. Этот бизнес
    вечен, даже если покойник лежит за стеной.
    В эту ночь в комнате Батеньки творилось такое, что потолок
    ходил ходуном, а у Верченко не только волосы вставали дыбом.
    Слыша стоны, завывания, возню, он, словно обезумевший, трижды
    подступал к жене и дважды задел у неё заветную струнку.
    После этой безумной ночи Оксана Ивановна написала заявле-
    ние участковому и поднялась к Батеньке. Увидев раскардаш через
    открытую дверь, она долго не решалась войти в притон, где Ба-
    тенька возила за собою таз, собирая в него иглы, шприцы, ампулы,
    использованные презервативы, прокладки, бутылки, объедки со стола
    и порванные в клочья простыни. Ширмы валялись под окном, а че-
    тыре кровати были тесно сдвинуты. На руках у Батеньки желтели
    резиновые перчатки. А губы кривила гримаса отвращения.
    Да, лёгким её хлеб никак не назовёшь!
    Оксана Ивановна молча подала заявление, прочитав которое
    она пришла в ужас.
    — Это же тюрьма для меня! — сказала она, заикаясь и подпи-
    рая челюсть.
    — Это — точно. Зуев не размазня Никитич. Через неделю оде-
    нешь арестантскую робу, — припугнула Оксана Ивановна. Была
    она строга, официальна. С чёрными кругами под глазами.
    — Я этот бардак больше не потерплю, — сказала она и верну-
    лась домой, где муж храпел, запрокинув голову на подушке. «Ду-
    рацкая привычка. И это на всю жизнь», — с тоской подумала Окса-
    на Ивановна.
    День спустя состоялись похороны Старшего Мышкина в цент-
    ре престижного кладбищенского массива. Народу было немного,
    зато каждый из присутствующих простолюдинской сотни стоил. Как
    нарядами, так и авто с охраной.
    Поминки для элиты состоялись в дорогом ресторане, а для ос-
    тальных — во дворе за десятком, пожалуй, столов. Не такие скром-
    74
    ные, как по Николаю Петровичу. Богатые. Это были не поминки в
    полном значении этого слова — с доброй памятью об ушедшем,
    вздыханиями (зачастую претворными), охами и ахами, швыркань-
    ем носами и платочками к сухим глазам.
    Нет. Это была праздничная трапеза, где столы ломились от
    яств и бутылок и даже с чоканьем стаканами.
    — Он не осудит. Он знал толк в этом, — говорилось при этом.
    Однако, такт был всё-таки соблюдён — никакого хрусталя, ни-
    какого чешского на столах не было.
    Пришлого люда навалило видимо-невидимо. Пришлось усажи-
    вать в три захода.
    Двор № 7 явился к третьему заходу почти в полном составе,
    кроме Кирюши и безголосого Певца. Он проявил силу воли, заявив
    категорично:
    — Не пойду. Потому что обязательно запою. Не могу иначе в
    компании.
    Ему Батенька отнесла в самом начале полный стакан прозрач-
    ной и глубокую суповую тарелку с едой, где всего было в достатке
    — от котлет с ладонь до пирожного. Как видно, изрядно подкрепив-
    шись и захмелев, он запел-таки свою любимую из окна второго
    этажа:
    — Всю-то я вселенную проехал.
    Кот Васька улыбнулся всем с карниза.
    Прежде, чем опуститься на стул, Худосочная облилась слеза-
    ми по убиенному, как по родному, чем сильно смутила хозяйку. Так
    получилось, что Никитич и его приемник Зуев оказались напротив
    молодёжи — Коленьки, Светочки, Арсения, Кости, Танечки, Сер-
    гея и Калины с Олечкой, женой.
    Ели, пили. А еду всё подносили и подносили. И тут Коленька,
    уже наполовину разучившийся говорить, выдал, хоть и не совсем
    отчётливо:
    — Да тут еды и на вторые поминки хватит.
    Эта фраза оставила равнодушным Никитича, но современного
    сыщика заинтересовала. Он встретился глазами с Коленькой. Тот
    что-то сказал ему на пальцах. Внимательное выражение вмиг про-
    пало с лица участкового. Он развёл руками — не понимаю и, улыб-
    нувшись глухому, поднял рюмку. Милый, добрый малый! Больше на
    Коленьку он не смотрел, но окинул неторопким взглядом стену, всю
    утыканную по верху осколками стекла, посмотрел на двух остав-
    шихся братьев убитого, вовсе не горевавших о потере. Они стояли
    возле серебристой машины старшего и что-то обсуждали, загля-
    дывая в багажник.
    Зуев выпил ещё рюмку и понурил взгляд. «Там, где гроб стоял,
    столы накрыты», — подумал он.
    Вчера утром он был на месте происшествия и теперь хотел
    прояснить для себя некоторые детали. И хотя загадки-разгадки —
    дело следственной группы, он не мог остаться в стороне от рас-
    крытия преступления, поскольку оно случилось в его околотке.
    Прежде всего его поразило спокойно-равнодушное отношение
    к случившемуся, как к обычному, рядовому явлению. Никто ни разу
    не вспомнил об убитом, и потому он поморщился, когда мать скло-
    нилась к нему и сказала, не сумев скрыть фальши в голосе:
    — Помяните сыночка нашего тихим добрым словом. Такой был
    умница. Такой был добрый.
    Но он-то знал о нём совершенно противоположное. Взять хотя
    бы вот эту милую девушку. Кажется, Оля Курагина... Или вот это-
    го юношу Коленьку Орлова... Или этого молчуна Арсения Рогова...
    Или эту распутную бабу с фамилией Батенька. Он заразил её гоно-
    реей... Или этих коммерсантов Верченко, отгородившихся от хули-
    ганов Мышкиных битым стеклом, как от крыс... А по городу за
    этой троицей столько грешков... Впрочем, зачем это вам?
    Зуев пожал руку Никитичу и поднялся. Слова Коленьки — да тут
    на вторые поминки хватит — не шли из головы. Мать убитого Мыш-
    кина смотрела ему вслед, злобно поджав губы, и прошептала мужу:
    — Наш новый участковый — дерьмо. Будь с ним поосторож-
    нее. Он, как видно, очень правильный.
    Арсений на поминках лишь пригубил гранёную, простую рюм-
    ку. На душе было горько без горькой. Знал, если выпьет, ещё горше
    станет. Однако, поел хорошо и от «тормозка» не отказался. Назав-
    тра шикарный лангет очень пригодился. После сытного завтрака и
    крепкого, бодрящего чая жизнь казалась вполне терпимой. Какое-
    то чувство, вроде довольства, окутало душу. Он лежал, скрестив
    руки на затылке и смотрел в потолок.
    76
    И тут к нему, чего вообще с осени не бывало, заглянул Серёга.
    Конечно же для того, чтобы узнать из первых уст, что же с Арсени-
    ем приключилось. Слух-то по институту уже побрёл.
    Благодаря своему высокому росту он наловчился заглядывать
    в подворотню с потолка, шевелюрой вниз, а подбородком вверх.
    Вот и сейчас в таком дурацком положении он ждал ответа.
    — Меня выгнали, — сказал Арсений намеренно грубо.
    — Вот так номер! — Серёгина голова исчезла.
    Пошлому любопытству однодворца Арсений не огорчился. (У
    всех у нас склочный характер, если копнуть.) Из папки он вынул
    чертёж Николая Петровича и аккуратно разгладил его. Стёркой
    убрал пятнышки грязи. Затем перебрал ксерокопии. Все они полу-
    чились контрастными, чёткими. Два оттиска он повесил в подво-
    ротне — один напротив оконца, а другой в изножье над своей ле-
    жанкой, чтобы он всегда находился перед глазами. Третий засунул
    в бутылку и глубоко закопал её на огородике. Четвёртый отложил
    для Кирилла, а пятый на сохранность отнёс Никитичу, который с
    большой серьезностью отнёсся к порученному делу. Уложил копии
    чертежа в конверт с грифом МВС Украины и спрятал его под за-
    мок. Тридцать лет службы в органах научили его никому, кроме
    сейфа не доверять.
    Пять оставшихся Арсений решил разослать по Академиям,
    наивно полагая, что уж там-то непременно разгадают загадку. Он
    вытряхнул из карманов все деньги, достал заначку на «чёрный день»
    из-под матраца и отправился на почту. Денег едва хватило. Самой
    близкой оказалась Украинская Академия, а все остальные — Рос-
    сийская, Немецкая, Английская и Китайская — вон в какой дали!
    Каждый чертёж он снабдил краткой аннотацией в виде рас-
    сказа о замысле Николая Петровича. На удачу надеялся мало.
    Так оно и вышло. Только из России пришёл искренний ответ —
    «ей-богу, не додумались. Но оставили на всякий случай, а вдруг
    кого-то осенит?»
    В двух других конвертах были листы полукартона с большу-
    щим вопросительным знаком посередине и припиской внизу мель-
    чайшим шрифтом: — Господин Рогов, вы забыли указать свою учё-
    ную степень, звание и должность в институте, в Академии, на про-
    изводстве, или в . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Закорючка вместо обязательной разборчивой подписи, а также
    отсутствие обратного адреса говорили о том, что иметь дело с аван-
    тюристом учёным мужам не по рангу. Англичане и китайцы вооб-
    ще не ответили. Таким образом, судьба начертала ему пройти путь
    от истоков идеи до её воплощения в одиночку и заплатить за это
    невероятную цену, название которой Жизнь. К счастью, он не знает
    об этом. А чертёж любопытен ему, как ребус — вот бы разгадать!
    Всё это хорошо. Чертёж можно и на досуг оставить. Но кусок хле-
    ба никто не отменял. Он нужен каждый день. Его надо заработать.
    Сунулся Арсений кое-куда, но везде «прокол». Пристроился к
    тачке на Центральном рынке.
    А жизнь двора, между тем, шла своим чередом — обыкновен-
    ная и глупая. Бабы ссорились и тут же мирились. Серёга проскаки-
    вал мимо подворотни, не заглядывая в неё, и на гребне успеха —
    его ежесубботне печатали в городской газете — начал клеиться к
    Светочке, может быть по наущению баб, принявшихся «обрабаты-
    вать» Светочку против Коленьки.
    Серёга ежедневно слышал о себе — «наш красавец, наш нео-
    тразимый, наш талантливый, Пушкин наш, ей-богу! Читаю, слёзы
    текут?» Вот и возгордился.
    — Это для тебя сейчас шуточки — юность, любовь, — гово-
    рила напористо Худосочная и хватала Светочку за руки. — А ты
    подумай, как будет потом? Ни назвать по имени, ни слова сказать
    по-человечески. Ну, как обезьяны! — И она вульгарно задёргала
    губами с причмокиванием и завертела беспорядочно пальцами пе-
    ред Светочкиным лицом.
    Светочка смеялась в ответ.
    — Вы потому так говорите, потому что не знаете, что такое
    настоящая любовь.
    Но больше всего её огорчало то, что и Надежда Николаевна
    (мать Кирюши), добрая, рассудительная женщина, которую она за
    это очень уважала, тоже подключилась к «перевоспитанию».
    — Ты такая видная. Как ты с ним в обществе покажешься?
    Это будет конец света. Вот с Серёжей — это шик. Литератор, кра-
    савец. Одна шевелюра чего стоит, — шептала она в ухо Светочке.
    — А голова чего-то стоит? — шутила Светочка.
    78
    — Его же поэтом называют! — изумлялась маляр Надежда
    Николаевна. Но Светочка уже знала, что такое настоящая поэзия, а
    что такое халтура.
    — А как на люди показаться? — подключалась Батенька, пе-
    рехватив Светочку в переулке. — А как детей воспитывать? (Кому
    бы уж говорить!) Как им что-то внушить? Тоже на пальцах? —
    Она загородила дорогу Светочке напротив скамейки. — Да они от
    такой жизни из дома сбегут! — говорила она и патетически всплес-
    кивала руками.
    — А вам-то, Батенька, какое дело до этого? И вам, Надежда
    Николаевна? Главное, они любят друг друга, и не надо им мешать,
    — сказал миролюбиво Арсений, случайно оказавшийся рядом с ба-
    бами, и сразу же отскочил от них, как от потревоженного улья.
    — Ишь ты Батенька! — закричала Худосочная. — Ишь ты,
    Надежда Николаевна! Не суй свой нос в чужие дела. Наше дело
    первейшее подсказать, направить, потому что мы — матери. У нас
    сердце не только о своём дитяти болит, но и о чужом.
    — А у меня башка болит после вчерашнего перепоя, — сказал
    Костя, проходя мимо. — Налей-ка выпить.
    Худосочная захлопала глазами, но смутилась лишь на минуту.
    Скандалы, склоки, грубость детей были для неё родной стихией.
    — Иди в свою нору и глаз не кажи, бродяга чертов! — крикну-
    ла она Арсению и пошла в свою комнату. Видимо, Костику нали-
    вать.
    Не осталась в стороне от этого процесса и мама-Лена, худож-
    ница. Теперь она не с умилением наблюдала за встречами Све-
    точки и Коленьки, а, скорее, с непроявленным пока недоброжела-
    тельством — пока лишь осуждающими взглядами и лёгкой, кри-
    вой улыбкой.
    Коленька наблюдал за этой обработкой издали, но иногда и при
    нём говорилось что-то неприятное, особенно за его спиной, и начал
    он понимать, что против него что-то замышляется.
    Видел, что Светочка отбивается, как только может — усмеш-
    кой, репликой, маханием рук, а то и криком, но, тем не менее, заме-
    тил, что её отношение к нему изменилось — она уже не бежала
    через двор, а просто шла и уши не зажимала от бабьего гула. Ему
    казалось, что она и обнимала его не так искренне и сердечно, как
    прежде. Прекратились их интересные беседы, как и долгие, молча-
    ливые прогулки. Это его очень огорчало.
    И вот в один из вечеров он не побежал к ней, остался на месте
    в глубине двора. Слёзы брызнули из глаз Светочки. Дворовские
    кумушки ликовали в то время, как мама-Лена говорила проникно-
    венным голосом рыдающей Светочке:
    — Это — естественно. Слёзы, горечь. Ты должна пройти че-
    рез это. Но лучше сейчас порвать с ним, чем когда-то потом, когда,
    не дай Бог, будут дети, или мучиться всю жизнь. Хоть и больно —
    зато сразу. Навсегда.
    Светочка кивала головой и говорила отрешённо: «Да, да. Сразу,
    навсегда»...
    Ещё одно событие произошло во дворе — его покинула Батень-
    ка, многозначительно переглянувшись с Владимиром Натановичем.
    Покинула с двумя тысячами зелёных под кофточкой. А Верченко,
    как новые хозяева её комнаты, пробили из своей квартиры дыру в
    потолке, поставили винтовую лестницу и превратили грязный при-
    тон во вполне благопристойную спальню. Дверь из комнаты в об-
    щий коридор они заложили кирпичами.
    Денег, оставшихся от вспоможения Николая Петровича у Ар-
    сения осталось в обрез, т. е. на несколько дней, если экономно рас-
    ходовать. А из продовольственных запасов имелись только мака-
    роны и три банки килек в томатном соусе. Мрачные тучи сгусти-
    лись на горизонте.
    Здесь надо признать, что для безрадостного труда Арсений
    не был создан. Тем более для такой, как колясочник. И он ушёл с
    неё, заметно укрепив мышцы. А другой работы для мальчишки
    не предвиделось.
    К тому же, ярлык, который Худосочная кинула на него, начал
    своё чёрное дело. К нему вновь нагрянула электрокомиссия в со-
    ставе трёх решительных мужичков. Они сразу же и довольно грубо
    оттеснили его в угол, подальше от счётчика и розеток и долго иска-
    ли «неучтённую энергию», по выражению одного из них.
    В разговор с комиссией Арсений не вступал и молча расписал-
    ся в акте проверки. Не успели мужички выйти из подворотни, как
    он демонстративно бухнулся на лежанку и задрал нога на ногу.
    80
    — Ну и фрукт, — сказал тот, что несколько лет назад говорил
    «гениальный мальчишка».
    Как и в прошлый раз мужики ничего не нашли. Но Худосочные
    всё равно ликовали, стоя вчетвером около своей двери.
    — Снова не поймали? Ничего, поймают в третий раз, — кричала
    Худосочная. — К честным людям комиссии не приходят.
    Арсений скрипнул зубами. Надо было что-то предпринимать.
    Но что? И вдруг решение пришло само собой. «Надо пойти в ар-
    мию, чтобы одним махом разрубить этот гордиев узел проблем.
    Чтобы забыться, чтобы закалиться», — сказал он себе, и через
    полчаса уже был записан на весенний призыв, который послезавтра
    отправляли по воинским частям.
    Всё получилось так удачно, что он до тех пор не верил в своё
    везенье, пока не оказался в крытом армейском грузовике в сопро-
    вождении сержанта-сверхсрочника и молодого лейтенанта с муже-
    ственным и загорелым лицом офицера-полевика.
    Служил он в Закарпатье. Командир бригады был умница. Не
    допускал языкового насилия над солдатами. Роты пели «свою» песню
    на украинском, на русском, на польском, а связисты, как самые «про-
    двинутые», спивали на английской мове. На смотрах их встречали
    и провожали не уставными аплодисментами.
    Армейская атмосфера была дружеской. Наверно, поэтому и
    бригаду именовали лучшей в округе. Украинский язык стал для
    Арсения приятным и понятным.
    Но служба мало изменила его в сторону суровости. Даже на-
    оборот. Вопреки постоянной муштре и грубому армейскому быту,
    он стал ещё мягче душой, нежнее, ласковей, доверчивей. Природу
    человеческую очень трудно переделать как в характере, так и в
    поведении. Хотя он раздался в плечах и стал уверенней, решитель-
    ней несмотря на мальчишеские вихры, всё так же торчавшие на
    макушке, как и до призыва.
    Служил он примерно. Это шло от натуры — всё делать хоро-
    шо. И очень удивил Особый отдел, когда за ним с гражданки потя-
    нулся «хвост» в виде запроса об убийстве Старшего Мышкина. Он
    ответил исчерпывающе на все вопросы. Особисты отправили ан-
    кету в Симферополь. Может, из-за этого случая примерный солдат
    при дембеле не получил ни благодарности, ни поощрения.
    Год пролетел, как один день. Весной он ушёл из подворотни,
    весной же и вернулся в неё, как и уходил, никем незамеченный.
    Вернулся поздним утром, в опустевший двор. Одни ушли на работу
    и по делам, другие ещё спали.
    Открыл подворотню без ключа. Кто-то сломал замочек и по-
    весил его, как «обманку». Из вещей пропали брюки, курточка, мис-
    ка, ложка, столовый ножик. А ещё графин-дехлоратор и один чер-
    тёж со стены. Возможно, как абстрактная картинка для образован-
    ного бомжа.
    Арсений переоделся в старенькое спортивное трико, распако-
    вал свой «сидорок» и бухнулся на лежанку. Он дома! Снова на дос-
    ках. Не то, что в ротном кубрике на «панцире».
    Чьи-то стройные, полные ноги проследовали в верхней части
    дверного проёма. Арсений вскочил. Ему было интересно, кого он
    увидит первым в своём родном доме. Остановился на пороге. От
    него удалялась раздавшаяся со спины Светочка. Он окликнул её,
    но она никак не отреагировала на его зов. Он позвал громче. И
    опять тот же результат. Арсений хмыкнул недоуменно. И тут она
    сама оглянулась, видимо, по взгляду Худосочной, смотревшей на
    него. И теплота, которая всегда переполняет беременных женщин,
    окутала Арсения. Лучезарно улыбаясь, Светочка вернулась, обня-
    ла его, поцеловала. Что-то сказала, но смущённо улыбнулась и под-
    няла руки к груди, сунув сложенную вчетверо газету под мышку.
    Она видела, что он смотрит на неё с испугом, находится в недоуме-
    нии от мелькания её пальцев, движения её губ, бровей, глаз и пыта-
    лась что-то ему втолковать, видимо, забыв, что этот язык ему не-
    понятен, как был непонятен для неё в течение полугода.
    — Чего ты с ней! — кричала Худосочная. — Она ведь, что
    пенёк сейчас. Ни шиша не слышит. Только маячит.
    Вероятно, на этот крик из-за дома вышла ещё одна женщина.
    Совершенно седая. Арсений едва узнал в ней Леночку-ходожницу.
    Она покрыла голову чёрным платком и прошла мимо Арсения, низ-
    ко ему поклонившись. Светочка перевела взгляд с матери на Арсе-
    ния и тяжело вздохнула. Но тут же улыбнулась и развернула перед
    Арсением газету, где Арсений увидел крупный заголовок на тре-
    тьей полосе:
    82
    «Николай Орлов о художнике Врубеле. Находки искусство-
    веда».
    Глаза Светочки сияли. Она коснулась ладонью своего округло-
    го живота и показала ладонь с раздвинутыми пальцами. Это Арсе-
    ний понял и обнял её. Она ушла, несколько раз оглянувшись.
    О том, как Светочка стала глухой, ему поведала та же Худо-
    сочная. Она пришла сразу же, как только Светочка скрылась в сво-
    ей комнате.
    — Если бы ты знал, что она над собою сотворила, — сказала
    она, скрестив руки на впалой груди. — Вязальной спицей слуха себя
    лишила.
    Мороз пробежал по спине у Арсения.
    — В крови из дома выскочила и кричала, как сумасшедшая. —
    Худосочная передёрнулась. — Спасибо Верченкам. Они сразу же
    вызвали скорую. Через месяц она выписалась из больницы, и они с
    Коленькой поженились. Теперь вот ребёнка ждут. Сплошной ужас.
    Арсений встретил Худосочную недружелюбным взглядом, а
    сейчас вообще смотрел на неё враждебно. «Не вы ли все довели
    девчонку до этого?» — вопрошал он молчаливым диким криком.
    — А ещё... Ну, ладно, отдыхай с дороги, — сказала Худосоч-
    ная и быстренько ретировалась.
    — Четвертовать вас всех надо беспощадно, — прорычал Ар-
    сений и схватился за голову, представив, какие физические и нрав-
    ственные страдания перенесла Светочка во имя любви!
    Травля началась при нём и закончилась драматически.
    — Но почему пробиваться к счастью мы должны таким диким
    путём? — рычал он ещё не мужским, но уже и не мальчишеским
    голосом. — Самой страшной кары мы достойны за одну только
    Светочку, а сколько трагедий происходит ежедневно? И почему ОН
    медлит с наказанием?
    Кричащая, окровавленная Светочка стояла у него перед глаза-
    ми. А потом счастливая, всех простившая.
    Прошёл мимо подворотни Аким Смирнов, но увидев открытую
    дверь каморки, вернулся.
    — Арсюша, ты?
    — Я. —Арсений вышел.
    В левой руке Аким держал бутылку водки, а правая как-то
    странно смотрела в сторону. Аким заметил недоуменный взгляд
    Арсения и сказал, весело смеясь:
    — Пропеллер. Помнишь гипс? Срослась криво. Ну и бог с нею.
    Вот копытца обмываем, — сказал он, указывая на красивого плас-
    тмассового козлёночка в руках восьмилетней девочки. Доченьки-
    поскрёбыша. Она хлопала пустыми глазами и напряжённо смотре-
    ла в рот отцу, будто ожидая, что оттуда что-то вылетит.
    — Калина — отрезанный ломоть. Живёт отдельно. А эта под
    боком. Так Тамара захотела. В спецшколе учится. Ну и бог с нею.
    Юлечкой зовём. А то пошли, отметим возвращение. Погудим. У
    нас всё по-старому — упал, и хватит.
    Арсений отрицательно покачал головой и спустился к себе.
    Чтобы успокоиться, он вытянулся на лежанке и положил пятки ног
    на тонкую медную пластинку, служившую заземлением через тон-
    кий проводок, уходящий в грунт. Он вытянулся и вскоре заснул в
    «позе покойника». 3аземление и эта расслабленная поза ему очень
    помогали. Метод был испытан не однажды не только им самим, но
    и другими людьми. Его он хотел обнародовать — именно, обнаро-
    довать всем на пользу — на каком-нибудь большом медицинском
    совещании. Проснувшись, он взял в руки чертёж. И вновь оказа-
    лись перед ним знакомые три линии уступами, извилистая между
    ними и три стойки с кругляшками наверху. И как и прежде они абсо-
    лютно ничего ему не говорили. А слова «это спасёт...» Слова и есть.
    Их действительно к делу не пришьёшь.
    Однако, надо было определяться. Что-то кушать, так как
    дембельский дорожный паёк подходил к концу. И вот прекрасным
    свежим утречком, сулившим удачу, Арсений вышел из подворот-
    ни, едва прикрыв за собою искорёженную дверь, и направился в
    город в предвкушении приятной встречи со старым, добрым зна-
    комым. Свой город грязноватый и разбойный он любил, тем бо-
    лее, что погода была неяркая, без солнца. Предметы не лезли в
    глаза каждый по отдельности, а обретали какое-то одно, общее
    монохромное звучание, что всегда способствует душевному рав-
    новесию. Он и на выставках всегда останавливался перед одно-
    тонными полотнами и не любил ярких, броских, кричащих, в чём-
    то даже надменных и очень часто глупых.
    84
    За год его отсутствия город преобразился благодаря камуфля-
    жу. Стены обшарпанных зданий покрыла яркая картонная облицов-
    ка, сделала их весёлыми, нарядными, но дороги по-прежнему были
    разбитыми, а куч с мусором стало, пожалуй, даже больше. Их об-
    ходили люди в нарядных одеждах, не замечая этого кричащего дис-
    сонанса. «Свалку розой не украсишь», — сказал Арсений.
    Прежде всего он заглянул на то предприятие, куда намечалось
    распределение после института. Но завод был в прединфарктном
    состоянии. Не то, чтобы стоял на коленях. Он лежал набоку с силь-
    нейшей аритмией, грозившей полной остановкой.
    В ближнем цеху по-варварски курочили поточную линию и гру-
    зили порезанные станки на длиннющие фуры кидком и броском —
    на металлолом и так сойдёт. И всё-таки он спросил насчёт работы.
    Но от него какая-то дама в кадрах с усмешкой отвернулась.
    Затем он посетил пять или шесть каких-то контор по строи-
    тельству, реконструкции, ремонту и проектированию всего, чего
    угодно. От туалета до элитного дома. Значит, город жил. В мёрт-
    вом городе никто строить не станет. Появилась надежда, что он
    устроится. И в самом деле. Одной из таких контор нужен был чер-
    тёжник-копировщик.
    — Отлично, — сказал Арсений, и без оформления каких-либо
    документов он был отведён на рабочее место в соседнюю ком-
    нату.
    Это был заурядный техотдел с двумя кульманами, широким сто-
    лом для больших ватманов, но с гордой вывеской на двери— КБ.
    Работа предстояла нужная, но глупая: чертить и перечерчивать
    нарисованное двумя конструкторами в белых халатах и домашних
    тапочках.
    Оба они были важными, даже надменными от сознания своего
    высокого конструкторского статуса. Вели умные разговоры, где то
    и дело слышалось — гениально, бесподобно, неподражаемо.
    К появлению новенького отнеслись равнодушно. Глянули иско-
    са, и вновь зажурчали их голоса. Сделав перерыв, курили сигары и
    холили свои пальчики, будто готовили их к сложнейшей операции на
    спинном мозге. Через час бросили Арсению не чертёж, а, скорее,
    набросок какой-то консоли и приказали перенести на кальку «для
    размножения».
    Из всей современной множительной техники здесь стоял лишь
    аппарат ксерокс.
    Арсений, пожалуй, с час сидел над «чертежом», изучая его и
    вглядываясь в неясные линии, чем вызвал неудовольствие интел-
    лектуалов, выраженное усмешками и переглядываниями. Не его
    это было дело совать нос в чужое творение. Его делом было маши-
    нально, бездумно скопировать 1:1 и плевать в потолок до следую-
    щей порции зодческого творчества.
    А он, негодник, пошёл к куче книг по архитектуре, извлёк отту-
    да толстый том «Консоли», в котором нашёл прекрасный чертёж
    этой самой детали.
    — Это же она. Зачем туману напускать?
    С таким гадким отношением к «творческому труду» он не мог
    долго удержаться в тепле и уюте и уже назавтра был свободен.
    Денег, естественно, ему не заплатили.
    — А чем ты лучше нас? — сказала ему женщина, принимав-
    шая его на работу. — Мы уже по два года не получаем ни гроша.
    Оставь адрес, если хочешь.
    А ещё через день он развозил для токарей и фрезеровщиков
    металлические заготовки из грязной заготовочной. И хотя работа
    была не намного умнее, чем в «КБ», он работал с удовольствием,
    поскольку дело было реальным, да и платить, вроде бы обещали
    прилично. Одним словом, окончив смену и попрощавшись со мно-
    гими по-дружески, он вышел на остановку троллейбуса, чтобы ехать
    к себе, и тут встретил ЕЁ. Точнее, её ноги — длинные, стройные,
    гладкие и загорелые. Охнул про себя, а когда поднял взгляд выше,
    то охнул не про себя, а вслух. Зад был, что надо. Это была лира
    зада, как где-то он вычитал.
    Обладательница всего этого сокровища оглянулась на его воз-
    глас и улыбнулась той улыбкой, которая берёт в плен несмышлёны-
    шей одним махом.
    — Меня зовут Арсений, но можно просто Арс, — сказал он, как
    можно развязнее.
    — А меня зови Марина. Нет, лучше Таня. Тебя мамочка не
    ждёт? — спросила она, покровительственно усмехнувшись.
    — И папочка тоже, — ответил он.
    — Идеально.
    86
    — Куда мы двинем, Матаня?
    — Изумительно. Меня так по-деревенски ещё никто не назы-
    вал. Ты — оригинал.
    После знакомства они ходили по вечернему городу, зажигав-
    шему рекламу, среди которых была и Светочкина изумительная,
    сидели в кафе-мороженых, пили пиво, танцевали возле ресторана,
    где веселье выплеснулось на тротуар и мостовую, хохотали над кем-
    то, он чем-то угощал её. Но когда она попросила ещё что-то замор-
    ское, дорогое, он развёл руками:
    — Тютю мани.
    — Ой, как скучно.
    Зато в постели намечалось весёлое, так как Матаня смело об-
    нажилась до трусиков и с вызовом посмотрела на Арсения. Но в ту
    же минуту устыдилась своего развязного поведения и накинула на
    оголённые плечи тонкий шёлковый халатик, выдернув его из цвет-
    ного пакета. Она поняла, что он, покрасневший до корней волос,
    новичок в этом деле, что женщина для него есть открытие.
    А он очень был ей благодарен за то, что она «сбавила оборо-
    ты» и наступили минуты нежности, восторга, открытости, дове-
    рия, чистоты. Любви не в нынешнем, пошлом понимании слова, а
    возвышенном, небесном. Это случилось после первого поцелуя,
    трепетного, целомудренного, такого, каким целуют своих люби-
    мых, и она увидела, что этот мальчик именно тот, из книжек о
    чистой, вечной любви, о которой она сама мечтала, а не только
    Шарлотты и Жоржетты.
    Ни разу их сознание не омрачило пошлое телесное влечение.
    Она оказалась великолепной рассказчицей, а он великолепным слу-
    шателем. Минуты, часы пролетели одним мигом, и когда утренний
    полусвет заполнил подворотню, то стал виден Арсений, стоящий у
    стены и разметавшаяся во сне Матаня, в халатике, раскрывшемся
    на груди.
    И вот она уже смотрит на него изумлённо, понимает, почему он
    стоит — на узкой лежанке двоим тесно — и шепчет, склонившему-
    ся над нею Арсению:
    — Какая изумительная ночь. Первая за последние два года.
    Вечером они снова встретились с Матаней и гуляли по городу до
    полуночи. Ели мороженое и пирожное на занятые деньги. Всего лишь
    двадцатку дал товарищ по работе. Потом были в подворотне. Впро-
    чем, не всем всё знать. Тайна той волшебной ночи навсегда оста-
    лась между ними.
    Снова, как и перед уходом в армию, перед Арсением замаячил при-
    зрак банкротства. Но он разрешился самым неожиданным образом. На-
    грянул Фаддей-Скарабей и вынул из барсетки земное счастье. Всего-то
    три бумажки по пятьдесят долларов, но солнце ярче засветило.
    В этот вечер он отдыхал от свиданий с Матаней и лежал плас-
    том в своей подворотне. Тут и появился Фаддей и положил ему на
    грудь что-то шуршащее. Арсений взял это ЧТО-ТО в руки и под-
    нял вверх. Перед глазами были доллары. Арсений перетасовал ку-
    пюры и вопросительно посмотрел на Фаддея.
    — Они — твои, — сказал Фаддей, опускаясь на табурет по
    другую сторону стола.
    — Они чужие, если ты с такой лёгкостью отдаёшь их, — ска-
    зал Арсений, садясь на лежанке.
    — Погоди. Сиди и выслушай, — прикрикнул Фаддей. — Они —
    твои. Они тобою заработанные. Я запустил в производство твой сте-
    рилизатор для бутылок и заключил контракт с пивным концерном на
    поставки этого стерилизатора. Для этого я смотался в Днепр (Днепро-
    петровск), и вот деньги у тебя. Получил триста от пивного босса.
    — Тогда где ещё сто пятьдесят, если это так?
    — А комиссионные? — засмеялся Фаддей. — За труды, за
    нервы, за риск? На угощение в ресторане нужных людей от незаме-
    нимого слесаря до директора завода?! Мне остался один пшик. Но
    если я тебе их отдам, то это будет конец нашему содружеству. Сам
    ты никогда ничего не внедришь и умрёшь с голоду. У тебя нет та-
    ланта коммивояжера, но присутствует другой — изобретателя. —
    Эту тираду вразумления он выполнил, как по-написанному, чем очень
    удивил Арсения. Ведь красноречием он никогда не отличался. А
    вот поди ж ты, Цицерон. Да и логика у него железная. — Так что
    давай симбиозничать на корысть друг другу, т. е. поддерживать. Я
    становлюсь на ноги. Становись и ты.
    — Давай, — мрачно согласился Арсений. — Но, тем не менее,
    я знаю, какую прибыль принесёт моё изобретение. А это — пустя-
    ки. — Он небрежным жестом подбросил купюры на столе.
    88
    — Всё! — выкрикнул Фаддей. — С тобой я больше ни в какие
    игры не играю. Получи остатки от сделки. Их семьдесят или во-
    семьдесят. —Он швырнул на стол несколько мелких купюр. И в
    этот момент вошла Матаня. На доллары она не обратила внима-
    ния, а вот на статного, модно одетого Фаддея уставилась точно
    так же, как три дня назад уставилась на Арсения — смело, вызы-
    вающе. Как воспитанный денди, Фаддей встал при появлении дамы.
    — Вот, — сказал он, указывая на Арсения, — не клят, не мят, а
    деньгами богат. — Фаддей явно бравировал перед броской девуш-
    кой, неспешно укладывая тиснёное портмоне в барсетку. У нижней
    ступеньки он остановился и оглянулся.
    — Пока, фантазёр, утопист и романтик. Паришь в облаках вме-
    сто того, чтобы благодарить меня. От других, более нахальных, ты
    не поимеешь ни одной копейки. А у меня фирма «ФэГээС. Ваш быт.»
    У меня имя. И я им дорожу. К тому же ты мой друг. — Фаддей
    мелькнул жёлтыми сандалиями на верхней ступеньке.
    Арсений сидел хмурый, положив голову на кулаки. (Со стороны
    посмотреть — упившийся в стельку.) Ему ничего не хотелось. Даже
    жить. Простодушие Фаддея он раскусил сразу же, так как имел
    информацию от сокурсника-наушника:
    — Фаддей плотно сел на твои разработки. Все их выгодно при-
    строил и купается в деньгах. Ездит на шикарном «Форде».
    — Ты сказал ему спасибо? — спросила Матаня.
    — Этому ворюге? — возмутился Арсений. — Да ему надо
    морду набить.
    — Завтра скажи, — продолжала спокойно Марина-Таня. — Или
    мне самой подойти к этому проныре и ловеласу?
    — Ты будто знаешь его?
    — Мир тесен, — ответила Матаня. — Скажешь?
    — Ладно, скажу, — сдался Арсений. — Но впредь свои при-
    думки (Он избегал слова изобретения) я никому не дам украсть.
    Буду пристраивать сам.
    — Так же за чашку кофе, как утеплитель, как экокувшин? —
    зло усмехнулась Матаня. И Арсений пожалел, что рассказал ей о
    своей давней оплошности.
    — Нееет, — протянул он по-детски. Однако, на этот раз её не
    рассмешил, как позавчера в парке. Там она смеялась громко, зали-
    висто и висла на нём. — Я буду действовать через бюро изобрете-
    ний. Там всё по закону. С патентом, свидетельством, лицензией.
    — Эх, ты. Святая душа. «Патенты, по закону», — передразни-
    ла она Арсения. — Заключи со Скарабеем джентльменское согла-
    шение, иначе всю жизнь будешь ходить в заграншмотках. Я ночую
    у мамы. — Она взяла со стола две купюры по пятьдесят и легко
    взбежала вверх по ступенькам.
    Больше на его горизонте она не появилась, а вот в памяти оста-
    лась хотя бы тем, что идеальное обнажённое женское тело он гла-
    дил впервые.
    Как она и полагала, Скарабей ждал её возле своей машины
    метрах в тридцати от подворотни. Они поцеловались. Ночевала она
    не у мамы, а у него. А утром согласилась стать «коллективной под-
    ружкой» на пикниках у мальчиков из фирмы ФГС.
    — Умница, — похвалил Фаддей, — А то не ровён час, ока-
    жешься не только в подворотне, но и в грязном подвале. А у меня
    все мальчики чистые, культурные. Видишь ту красную машину? —
    сказал он, показывая рукой за окно. — Она — твоя. На ключи. Пра-
    ва, надеюсь, у тебя есть? Ты же не колхозница.
    — Есть, — пролепетала Матаня и вышла во двор.
    Фаддей ободряюще кивал ей и показывал на машину. Она не
    знала, верить ли такому счастью?
    А вот что такое быть «коллективной подружкой», она узнала в
    первую же субботу и тут же хотела сбежать. Но «контракт» был
    подписан. К тому же и к машине она успела привыкнуть за неделю.
    А квартирка с видом на море! От кого такое счастье даром полу-
    чишь?! И уже ко вторнику забылся отвратительный, пыхтящий клу-
    бок из голых мужских тел.
    Работа на заводе изнуряла не столько физически, сколько мо-
    рально. Надоело откликаться на «эй».
    — Эй, привези мне заготовки, — кричал пацан от допотопного
    ДИП-300, точивший дюймовые болты.
    — Эй! А где мои болванки? — орал фрезеровщик через весь
    цех. — Вези.
    90
    И он вёз. Сам грузил. Сам разгружал. О каком-то техническом
    творчестве и мечтать было глупо, тем более, что к его придумкам
    здесь отнеслись иронично. Слава Богу, что у него хватило ума не
    показать их в чертежах и расчётах, а только обрисовать словесно.
    Хищники, как он понял, везде хищники. Однажды за своей спиной
    услыхал отчётливо:
    — Наш Кулибин.
    — Нет. Ползунов.
    Питался Арсений скверно. Берёг деньги для свободного твор-
    чества, так как решил уйти на «вольные хлеба» с первого июля. И
    ушёл, получив средний заработок, ничуть не больший, чем у жэков-
    ского дворника. Так лучше уж метлой махать. По крайней мере,
    хоть на свежем воздухе.
    Фаддея он разыскивать не стал. А вот Бюро по изобретатель-
    ству нашёл на третий день поисков в каком-то глухом дворе, в об-
    шарпанном ракушечном доме и не сразу поверил, что соль земли
    — изобретатели, сливки технического интеллекта, основа техни-
    ческого прогресса, ютятся в этой халупе.
    Внутри, впрочем, было приятно и чисто. Линолеум весёлый, две
    высокие двухстворчатые двери с табличкой на каждой «Инженер-
    консультант», а между ними, в широком коридоре журнальный сто-
    лик с двумя дерматиновыми креслами по бокам. Что-то вроде при-
    ёмной или зала ожидания.
    Из-за двери доносился разговор двух людей. Арсений не стал
    прерывать их беседу и опустился в удобное кресло, положив порт-
    фель на колени. Его он взял с собою «для солидности». Ho выгля-
    дел с этим старинным и пузатым раритетом весьма комично. В
    этом портфеле находились чертежи пяти его придумок с неболь-
    шой справочкой о каждой. Чертежи он сделал сам. Был не совсем
    ими доволен, а вот общим видом придумки мог и погордиться. Это
    был рисунок тушью. Объёмный, чёткий, дававший ясное представ-
    ление о предмете.
    Ближняя дверь тихонько-тихонько, украдчиво отворилась, и ка-
    кой-то человек со взъерошенными седыми волосами, в обвислых
    брюках и мятой сорочке низко поклонился хозяину кабинета.
    — До свиданья, до свиданья, — послышался уверенный голос
    в ответ на поклон.
    Видимо, даже не заметив Арсения, человек прикрыл за собою
    массивную дверь, повернулся к ней спиной и пошёл к выходу.
    Арсений опёрся руками в подлокотники, готовясь встать, но тот
    же уверенный голос послышался вновь:
    — Мне до чёртиков надоели эти придурки. Один спасает от
    голода, другой — от холода, третий — от старости, четвёртый от
    смога над городом. А этот, еле живой, спасает от вшей механичес-
    ким путём. Сплошная Строгановка.
    Арсений невольно слышал это и всё глубже погружался в крес-
    ло. И потому, когда в проёме двери возник высокий благообразный
    мужчина и с недоумением посмотрел на него, он решил не заходить
    в кабинет. Но любопытство победило — а как со мной обойдутся?
    К тому же Арсений не был трусом. Армейская жизнь научила его
    многому. Он поднялся и вошёл в кабинет вслед за хозяином, кото-
    рый сел за свой широкий, совершенно пустой стол, а гостю предло-
    жил сесть к ножке буквы Т.
    — Слушаю вас, — услыхал Арсений знакомый голос и лишь
    через минуту поднял глаза от стопки бумаг, которую положил перед
    собой на столе.
    — Да я, собственно, и не знаю, говорить ли после столь неле-
    стной аттестации ваших посетителей, — сказал Арсений, припом-
    нив, как красиво, хоть и витиевато, выражались герои класси-
    ческих книг. Эти книги он любил за глубину мыслей, за яркие,
    привлекательные характеры. Современную муру, наводнившую
    книжные рынки, он не читал. Особенно бабьи романы. Для этого
    надо было иметь всего-навсего две извилины в мозгу. У него (в
    этом он был уверен), их было гораздо больше. И откуда вдруг
    взялись в таком пугающем количестве Марко Вовчок, Жорж Сан-
    ды и Леси Украинки?
    Но витиеватость понравилась хозяину кабинета, он, как видно,
    устал не только от неосуществимых проектов, но и от косноязычия.
    — Случай случаю рознь, как и посетитель посетителю. Кстати
    сказать, меня зовут Анатолий Сергеевич Филатов. Вы же не хоти-
    те предложить мне черпать энергию из Космоса вёдрами? — веж-
    ливо улыбнулся он.
    — Вовсе нет. Мои придумки стоят обеими ногами на земле.
    Даже вросли в неё.
    92
    — Любопытно, — сказал хозяин кабинета и посмотрел влево,
    за спину Арсения.
    Арсений машинально оглянулся и увидел другого человека —
    тучного, лысого, пристально смотревшего на Арсения. У него сно-
    ва мелькнула мысль встать и уйти, но проклятое любопытство опять
    победило. На этот раз оно звучало так — всё, что ты принёс в чер-
    тежах, уже вошло в жизнь сотнями тысяч изделий. А вдруг им при-
    своено моё авторство? Ведь они — мои! И жизнь моя изменится в
    лучшую сторону на законном основании, — думал он.
    — Уж не литератор ли вы? Может, вы ошиблись учреждени-
    ем? —теперь уже засмеялся Анатолий Сергеевич.
    — Нет, не ошибся, — улыбнулся навстречу Арсений. — Я —
    технарь. Студент технического вуза, но исключённый из него за кон-
    фликт с активом курса. Теперь занимаюсь самообразованием.
    — Прекрасно. Я тоже представлюсь вам так же откровенно. Я
    — кандидат технических наук. Механика — мой конёк. В ней я
    собаку съел, а в электронике слаб.
    — Тогда я тем более по адресу, — сказал Арсений и положил
    перед Филатовым свои чертежи, которые тот начал лениво разгля-
    дывать. Зато Лысый, остановившийся сбоку от Филатова, впился в
    них своими маленькими, чёрными глазками. Арсению стало непри-
    ятно от этой хищности.
    — Солнцезащитный щиток «Солнечный рыцарь», локальный
    прикорневой полив, стерилизатор бутылочный, промышленный и бы-
    товой, резак для овощей, фильтр трубчатый, экокувшин, — вслух
    читал названия придумок Анатолий Сергеевич всё с той же улыб-
    кой вежливости. — Рисуете сами? — спросил он, и сердце оборва-
    лось у Арсения. Можно было всё собирать и уходить, как тому
    мальчишке, начинающему фоторепортёру. Его убили одним словом.
    Посмотрев принесённые снимки, безжалостные дяди сказали ему:
    — Глянец хороший. — Так и с ним сейчас.
    — Я вроде бы встречался с вашими идеями, — сказал Фила-
    тов приятным тенорком, вполне подходящим его утончённому об-
    лику. — Компьютер поможет нам установить истину.
    Арсений в волнении смотрел на экран, где после быстрых ма-
    нипуляций Анатолия Сергеевича на клавишах, всё куда-то вдруг
    понеслось, внезапно остановилось на красивом рисунке солнцеза-
    щитного щитка, как и положено при проектировании, изображённо-
    го в трёх проекциях.
    — «Солнечный рыцарь». Изобретение Станислава Ануфриеви-
    ча Верченко. Зарегистрировано в Днепропетровске. Там и внедре-
    но в производство. Номер патента. Экономический эффект — тай-
    на фирмы, — читал Анатолий Сергеевич с экрана. Читал голосом
    сухим, казённым. — Память меня не подвела. — Он коротко взгля-
    нул на Лысого.
    Ладони вспотели у Арсения. «Причём здесь Верченко?» — хо-
    телось крикнуть ему.
    — Едем дальше, — сказал Филатов. — «Полив прикорневой,
    локальный» Изобретение Станислава Ануфриевича Верченко. За-
    регистрировано в Запорожье. Там и внедрено в производство. Но-
    мер патента. Экономический эффект — тайна фирмы.
    Филатов щёлкнул клавишей, и на экране появился стерилизатор
    для бутылок в двух вариантах, о чём своим сухим голосом под-
    твердил Анатолий Сергеевич.
    — Вот он, миленький. Изобретение Фаддея Георгиевича Ска-
    рабеева. Зарегистрировано в Харькове. Внедрено в производство в
    Киеве, Чернигове, во Львове, Симферополе и других городах, где
    развито вино и пивопроизводство. Номер патента. Экономический
    эффект — тайна фирмы. Что там ещё? «Многоножевой резак для
    овощей «Удалой»? Раздел быт. Поищем. — Но искать не пришлось.
    «Удалой» и есть удалой. Сам выскочил на экран, будто в реклам-
    ном ролике весь в окружении ярких овощей и фруктов. — Краса-
    вец. Изобретение Клавдии Ивановны Шульженко. Зарегистрирова-
    но в Харькове. Внедрено в производство в Фастове, Тернополе,
    Сумах, Житомире, Керчи, Луцке и в городе Горьком, где ясные зорь-
    ки, — засмеялся Филатов, глянув косо на Арсения. — Патент. Эко-
    номический эффект — тайна фирмы. Что-нибудь ещё? — Он начал
    перелистывать чертежи.
    — «Фильтр трубчатый», — подсказал Арсений дрогнувшим го-
    лосом. Сжал растопыренные пальцы в кулаки и глубоко вздохнул,
    чтобы успокоиться. «Ты же не вор, чего же ты потеешь? — одёр-
    нул он себя. — Ну, хоть одно-то не украдено? Ну, хоть одно-то моё?
    Где же ваша совесть? — кричал он беззвучно. Однако, Анатолий
    Сергеевич разочаровал его жестоко, сказав весело, с прибаутками:
    94
    — Вот он где, сердешный. «Фильтр трубчатый». В малярных
    работах. Каково? Изобретение Анны Григорьевны Шкляр. Зареги-
    стрировано г. Харькове. Там же и внедрено в производство. Патент
    № 986337541-М. Экономический эффект — тайна фирмы ФГС. Ос-
    тался «Кувшин-дехлоратор». — Филатов поморщился. —Какое гру-
    бое название. Впрочем, это название техническое. Для публики он
    называется благозвучней — «Эко-кувшин». То есть — жизнь-кув-
    шин. Приемлемо вполне. Изобретение Дмитрия Ивановича Грани-
    на. Зарегистрировано в Харькове. Внедрено в производство в Кер-
    чи и Житомире на стекольных заводах. Номер патента. Экономи-
    ческий эффект — тайна фирмы ФГС.
    — Прекрасно, — сказал Арсений. Его ровный голос заставил
    Филатова вновь посмотреть на него с любопытством.
    Арсений понимал гнусность ситуации, и всё-таки ему было хо-
    рошо. Он достиг, чего хотел — его изобретения живы, признаны,
    пусть и под другими именами.
    — A можно заглянуть в далёкое прошлое? Лет восемь назад я
    принёс вам придумку под названием «Утеплитель кухонный». Ка-
    кова его судьба?
    — Снова быт. А вот и он. «Утеплитель для кастрюль». С зер-
    кальной внутренней поверхностью. Не востребован. Но, как види-
    те, зарегистрирован, — сказал Филатов.
    — Как же так? Не востребован, — сокрушался Арсений. —
    Ведь он сберегает пятьдесят процентов тепловой энергии. Нам ли
    ею разбрасываться?
    — Такое случается по разным причинам, — сказал Филатов.
    —А я вот о чём думаю. — Филатов резко крутанулся на стуле к
    Арсению. — Уж не воришка ли вы, молодой человек? Купили изде-
    лия в магазине, срисовали, способности к этому есть, как и кое-
    какая грамотёшка, цифирью дополнили и явились, я — изобретатель.
    — Тогда возьмите вот эти семь и убедитесь, что я не жулик. —
    Арсений выхватил из портфеля стопку чертежей.
    — Ну уж, нет. Хоть под расстрелом, нет. — Филатов замахал
    руками.
    — А это всё моё. — Арсений хлопнул ладонью по просмотрен-
    ным чертежам. — Но украденное у меня. Я знаю не только имена
    ворюг, но знаю их в лицо, — сказал Арсений чётко.
    — Вот как! — Анатолий Сергеевич театрально вскинул брови
    вверх. —Интересно, хоть и пошленько. Талант и воры. Я уверен, в
    быту все ваши придумки (при слове «придумки» он как-то гадко
    усмехнулся) давно уже созданы слесарями-умельцами. Так что не
    такая уж они и находка. Но самое главное, всякое изобретение дол-
    жно быть самоочевидным. У вас же... — Филатов развёл руками.
    — Так что же по-вашему не самоочевидно? Плуг, колесо, нож
    или скрепка? — Арсений наклонился над столом и выхватил из рук
    Филатова большую скрепку. Но к его ужасу за нею потянулись ещё
    и ещё. Чёрные, красные, зелёные, голубые. Большие, маленькие, и
    образовалась такая звенящая нить, которая уже достигла пола.
    Однако, не кончалась, сколько не тянул её Арсений.
    Анатолий Сергеевич хохотал над испугом Арсения, а в переры-
    вах между приступами хохота поучал:
    — Шли бы лучше работать. Жара, а вы в чёрных, зимних туфлях.
    Арсений отшвырнул бесконечную цепь.
    — Я работаю, — бормотал он, комом заталкивая чертежи в
    портфель. — Головой.
    — Да от вашей головной работы — одна головная боль для
    всех. Теперь вот в суд пойдёте.
    Арсений так хлобыстнул дверью, что она распахнулась настежь.
    Хохот-дуэт настиг его в коридоре, как и слова, сказанные басом,
    принадлежащим Лысому:
    — Давай сдадим его. Он ведь ненормальный. Да к тому же
    ещё и москаль.
    Бабка, сидевшая на скамейке возле своей ободранной двери,
    сказала завистливо на этот здоровый смех:
    — Ишь, будто жеребцы в поле разыгрались.
    Но Арсению было вовсе не до шуток. Он едва доплёлся до
    скамейки в каком-то запущенном скверике и упал на три щерба-
    тых, разноцветных бруска, чтобы отдохнуть и придти в себя пос-
    ле откровенного издевательства, какого ни разу в жизни не ис-
    пытывал. К несчастью, и этот день, на который он возлагал боль-
    шие надежды, оказался сродни всем предыдущим своей глухо-
    той и злобой.
    Он возненавидел того благополучного человека, от которого
    зависела его изобретательская судьба и благополучие многих и
    96
    многих людей, в какой-то мере страны, ибо нет изобретений боль-
    ших и маленьких — они все равны, все важны, начиная от медицин-
    ской иглы в ноль-ноль-ноль миллиметра до термоядерного реакто-
    ра. Всё зависит, как ими распорядиться, т.е. поставить на службу
    государству, людям и тогда простая бельевая прищепка прокормит
    тысячи людей.
    Главное — не профукать озарение, чтобы потом не восхищать-
    ся им же, но пришедшим уже из-за кордона. Сколько раз уж такое
    бывало! Сколько ловких и быстрых зарубежных людишек богатели
    на чужом поиске, в то время, как сам изобретатель в своей стране
    влачил жалкое существование, или просто был убит, как великий
    Дизель.
    — Присвоили, присвоили! — стучало в мозгу у Арсения. —
    Сплошь мои разработки, расчёты и даже рисунки. Это ли не воров-
    ство? Но осмеяли, как несмышлёныша, как плагиатора!
    Мысли путались, мешались в искреннем негодовании.
    И вдруг кольнуло под ключицу. Да так неожиданно, что он ойк-
    нул. И сразу же запекло в ложбинке. Горячо-горячо! «Ну, дружо-
    чек, ты в полушаге от инфаркта, — сказал Арсений. — Возьми
    себя в руки. Тебе всего лишь двадцать один, и твой путь в этом аду
    только начинается. Не гоже! Нее го... ж... же! Спасай себя!»
    А как это сделать, он знал. Надо было как можно скорее вы-
    тянуться на спине, чтобы земля пронизала его своими сильными,
    хоть и неощутимыми, но спасительными токами. И тогда за трид-
    цать-сорок минут безмятежного сна вновь наступит гармония души
    и тела.
    Арсений поднялся со скамейки и, словно переломанный весь
    на куски, превозмогая боль во всех частях тела, поплёлся в даль-
    ний угол скверика. Туда, где темнели кущи нестриженого кустарни-
    ка. Нашёл более-менее свободный кусочек земли, сгрёб ногами с
    него пустые бутылки, пакеты и неспешно, со стоном лёг, вызвав
    сочувствие у бабки, рывшейся в каком-то тряпье. Портфель поло-
    жил рядом.
    Он прижался к земле каждой косточкой от затылка до пяток.
    Лёг в привычную «позу покойника», вытянув руки вдоль тела. Вид-
    но, лечебная сила земли в этом загаженном месте была столь ве-
    лика и благосклонна к нему, что боль отступила, а «разруха» как он
    называл своё разбитое состояние, стала очень быстро покидать
    его. И, как всегда бывало в такие минуты, он заснул.
    Сердобольная бабка боязливо приблизилась к нему на несколько
    шагов и, не уловив дыхания, перекрестилась.
    — Царство тебе небесное, бедолага. Преставился, отмучил-
    ся. Вот и тебе бы, милая, такое же счастье. Прикорнула бы и умер-
    ла. Так нет же. Шаркаешь по свету. Ни Богу свечка, ни чёрту ко-
    черга, — бормотала она, выбираясь из кустов с большим узлом из
    тряпок и картонных ящиков. Их она сдаст старьевщику-обманщи-
    ку, получит от него денежки на четверть булки, а жиденькую по-
    хлёбку и бесплатный чай ей нальют в богадельне за углом.
    Она поплелась со своим богатством на приёмный пункт, а ког-
    да встретила двух патрульных милиционеров, сказала им об умер-
    шем в кустах. В сквер милиционеры не спешили. В заросли они
    направились осторожно, чтобы не измазать свои начищенные бо-
    тинки в собачьем кале, а то и в человеческом.
    — Живой? — спросил Первый то ли напарника, то ли Арсения.
    Не получив ответа ни от того, ни от другого, склонился над Арсени-
    ем и увидел пульсирующую жилку у него на шее. Теперь уже бес-
    церемонно и довольно сильно он торкнул Арсения в бок ногой, как
    толкал десятки бомжей и бродяг ежедневно.
    — Вставай! — приказал громко.
    После ощутимого толчка и грубого окрика Арсений открыл гла-
    за. Увидел двух стражей порядка над собою, вздохнул и подумал с
    горечью — вполне логический финал. Задержка с исполнением при-
    казания показалась милиционерам оскорбительной, и Второй ска-
    зал грубо, по-начальнически:
    — Вставай.
    — Вставайте, — поправил его Арсений, садясь и забирая пор-
    тфель к себе на колени.
    — Культурный, однако, — сказал Первый и резким движением
    вырвал портфель из рук Арсения.
    Арсений рванулся было за ним, но Второй толкнул его на спину
    и наступил ногой на грудь. В портфеле внимание стражей привлек-
    ли бутылка с водой и кусок хлеба с луком в прозрачном пакетике.
    98
    Бумаги их не интересовали. Ими они только пошуршали и вернули
    портфель Арсению. Видя его потрёпанный вид, Первый спросил:
    — Давно бродяжничаешь? — Урок вежливости не пошёл ему
    впрок.
    — Я не бродяжничаю. Побаливает спина, вот и прилёг отдох-
    нуть, — ответил Арсений.
    — Ну, ну, — сказал Второй, переходя на шутливо-дружеский
    тон. — А вот если мы ещё раз тебя здесь увидим, то болеть будет
    не только спина, но и бока, и шея. Усёк?
    — Отчётливо, — сказал Арсений, поднимаясь и отряхивая брю-
    ки сзади. Втроём они направились к троллейбусу.
    — Писатель-неудачник? — спросил Второй, игривый.
    — Пока — да, — соврал Арсений, беспокоясь за свои черте-
    жи. Мало ли что могло придти в голову хлопцам. А писанина... Кому
    она нужна?
    — Куришь? — допытывался Второй, явно развлекаясь.
    — Нет, — ответил Арсений.
    — Водку пьёшь? — пытал Второй, под лёгкий рокоток Первого.
    — А баб... — Второй запнулся, но всё-таки подобрал подходя-
    щее слово, — … щупаешь?
    Первый весело смеялся. Видимо, у них была такая игра.
    — У меня есть любимая девушка, — ответил Арсений.
    Второй аж остолбенел от такого ответа. Его он воспринял, как
    оскорбление чести мундира. Лицо у него побледнело, а глаза стали
    злыми.
    — Ну и что? — спросил он, заикаясь. — Ты помни, над кем
    насмехаешься. — Он вытолкнул Арсения на остановку и ухватил
    за локоть, как арестованного.
    Мимо пролетали машины. Но троллейбуса не было. Первый
    грубо повернул Арсения к себе и произнёс, едва разжимая губы:
    — Запомни. Видимся в последний раз.
    Не успел Арсений их успокоить, как раздался требовательный
    женский голос: — Оставьте его.
    Они все разом повернулись. К ним приближался светло-серый
    спортивный автомобиль с открытым верхом и двумя пятёрочками
    в номере. Как видно, эти пятёрочки имели магическую силу, пото-
    му что сотрудники встали рядком и подравнялись.
    Красивая, пышноволосая блондинка в тёмных очках пере-
    гнулась со своего места на правую сторону и повторила: — Ос-
    тавьте его.
    Правая дверка бесшумно откатилась. — Садись, Арсений, —
    пригласила дама.
    Арсений поспешно уселся на переднее сиденье, даже не заду-
    мываясь, кто за рулём. Сел, лишь бы поскорее отвязаться от «по-
    чётного эскорта», которому он почему-то сильно «понравился». Ещё
    минута-другая, и его увели бы в отделение.
    Замечая краешком глаза недоумение своего пассажира, дама
    вела машину уверенно и грубовато обгоняла нерешительных и не-
    умелых. Когда поток автомобилей поредел, дама убрала очки на
    темечко и повернула лицо к Арсению. И тут он ахнул, ни на грамм
    не претворяясь.
    —Ты? И уже блондинка?
    — Ну, это дело двух часов, — усмехнулась Мотя.
    — Каштановые тебе были более к лицу. Они умягчали тебя, —
    сказал Арсений слегка разочарованно.
    — Потому и перекрасила. Не то время. От мягкости все не-
    удачи. Я спасла тебя, святая душа?
    — Да.
    — Скажи тёте спасибо.
    — Спасибо.
    — Вот так-то. А теперь рассказывай, — приказала она.
    — Сначала ты. Откель сей умопомрачительный шик? Да ещё с
    пятёрочками в номере, от которых менты едва не встали во фрунт.
    — Обо мне — потом, — оборвала его возвышенный штиль
    Мотя. —Сначала о тебе.
    — Скучно и противно, — начал свою исповедь Арсений. — Был
    в бюро по изобретательству и обнаружил там пять своих придумок,
    но зарегистрированных под разными фамилиями во многих городах.
    А шестое, пожалуй, самое важное «Утеплитель для кастрюль»...
    — Нет, для таких серьезных мыслей надо остановиться, — ска-
    зала Мотя с улыбкой и подвернула к тротуару. Повернулась к Арсе-
    нию — вся внимание.
    — ... вот уже восемь лет лежит под сукном, — продолжал Ар-
    сений. —Ну, не подлость ли это? Пусть не под моим именем, но
    100
    внедрите. Ведь оно экономит пятьдесят процентов энергии. Пять-
    десят процентов! Люди за пять процентов борются, а тут пять-
    десят никому не нужны! — Арсений всплеснул руками. — Вра-
    ги! Не иначе. — Он разгорячился и лихо мчался на своём конь-
    ке. — Нет. Об этой экономической диверсии я обязательно на-
    пишу президенту.
    — О, куда тебя занесло. Ему только и разбираться с твоими
    кастрюлями, — вставила реплику Мотя и погасила зажжённую си-
    гарету, зло проворчав при этом:
    — Когда уже брошу. Продолжай, — снова приказала она.
    — Да вот, пожалуй, и всё. Только на моих же изобретениях меня
    же и воришкой назвали. Сдать куда-то хотели.
    — Вот теперь поехали. — Мотя ловко влилась в общий поток.
    — Тебе куда? Домой?
    — Домой. В подворотню.
    — Вот именно. В подворотню. Хоть это ты понял, и то хоро-
    шо. Но было бы намного лучше, если бы ты понял, что ты —
    чёрная кость и не рыпался бы, а дружил со всякими скарабеями.
    Тебе ведь судьбою начертано быть прислугой, быть человеком
    прихожей, не более.
    — Высади меня, — потребовал Арсений, оскорблённый до глу-
    бины души тем, о чём сам не однажды с горечью думал.
    — Сиди на заднице со своей гордостью, — огрызнулась Мотя
    и продолжала в том же тоне. — Ты хоть раз критически посмотрел
    на себя в зеркало? Ведь у тебя лицо простолюдина, лицо сельского
    тракториста. Трамвайное лицо. Знай свой шесток, и всё будет
    о,кей. — Тон у Моти смягчился. В нём зазвучали нотки сочувствия,
    поддержки. Её глаза вроде как увлажнились. По крайней мере, не
    были такими злыми, как пять минут назад. Горечь от её слов ушла,
    и Арсений с нежностью посмотрел на неё.
    — Зато у тебя есть все данные для прекрасного будущего. Ты
    — красива, умна, деловита, без комплексов. У тебя правильная,
    образная речь. Ты не из простых...
    — Шлюх?
    — Людей, — будто не услышав её реплики, продолжал Арсе-
    ний. — В тебе чувствуется крепкая порода и какое-то основатель-
    ное гуманитарное образование или хорошее воспитание.
    — Образование, образование, — нетерпеливо отозвалась Мотя.
    — Но не будем говорить какое, чтобы ты не всплескивал руками.
    Она остановила машину, чуть не доехав до ворот дома №7.
    Сидела поникнув плечами и молчала. Он тоже молчал и не решал-
    ся что либо спросить. Удачей, успехом гордятся. Тут было очевид-
    но поражение,
    — Гнусно и страшно, — сказала Мотя негромко. Возможно,
    вспомнила его просьбу рассказать о себе, а, возможно, говорила
    только для себя. — Я — содержанка у десяти мужиков с переры-
    вом только на биоцикл. Отрабатываю это авто и квартиру в Ялте.
    Впереди ещё восемь месяцев терпимости.
    Она говорила, не глядя на него, и взорвалась бы от любого
    его слова. Будь то сочувствие, или осуждение. И продолжала со
    злобой:
    — Так что ты угадал с кличкой. Та Матаня, что на бане. Да?
    Ведь ты это имел ввиду, когда кадрил меня? Проститутке всё мож-
    но в глаза сказать?
    — Я не знал и не знаю скрытого смысла этой поговорки. И
    слышу её впервые. Шутя соединил два имени, которые ты сказала.
    Прости. —Арсений насупился, в то время как она с грустью смот-
    рела на него.
    — А на самом деле я — Матрёна. Это бабушкино имя, — с
    теплотой в голосе сказала Мотя.
    — Какое прекрасное имя, — сказал Арсений и добавил с улыб-
    кой: — Не исчезай надолго, любовь моя.
    — Прости меня за лицо простолюдина.
    — Да нет, ничего. Как говорят англичане, внешность — моё
    достояние.
    — Если понадоблюсь, пиши. Ялта. До востребования Матрёне
    Лопухиной. — Она ласково подняла вверх спутанные волосы, зак-
    рывавшие его лоб.
    Он ушёл. Руки у неё тряслись. Видимо, её волнение переда-
    лось и железяке, потому что хвалёное авто долго не заводилось.
    Арсений бросился на лежанку и кинул себе на лицо подушку.
    Прижал её к лицу сомкнутыми руками и, наверно, убил бы себя,
    если бы не протяжный, дикий крик —А-а-а-а-а! — не подбросил
    его, не заставил бы выскочить наверх. Крик лавиной рушился из
    102
    соседнего двора. За каменной стеной слышались возбуждённые муж-
    ские голоса, но их заглушал разрастающийся бабий вой.
    — А-а-а-а! — стонал двор №9.
    Вбежавшая во двор девочка-подросток Юленька, сестра Штан-
    гиста, крикнула ошеломлённому Арсению:
    — Младшенького привезли. Убитого! — и побежала с этой но-
    востью в свой закуток. — Какой ужас! — Она смешно, театрально,
    взмахнула руками, выронила козлёночка с розовыми копытцами,
    подняла и побежала дальше.
    Арсений вихрем ворвался в свою нору, смёл на пол макеты всех
    придумок, покидал в сумку кое-что из вещей и выбежал назад.
    Через тридцать минут он сидел в электричке, мчавшейся на
    север, и отрешённо смотрел в окно. Контролёру он сказал: «Довези-
    те до конца. А я за это полы в вагоне вымою. Хорошо?»
    Сидел Арсений и тягостно качал головой, сам не зная, куда и
    зачем едет. Машинально взял в руки кем-то оставленную газету и
    заскользил глазами по тексту, не читая. Но одно малоприметное
    объявление остановило его взгляд. На завод металлоконструкций
    требовались рабочие разных специальностей...
    Часа через полтора электричка прибыла на конечную станцию.
    Контролёр показал ему в сторону заката и сказал добрым голосом:
    — Завод вон там, где стрела торчит.
    (Худосочная, которую Арсений обогнал сам на себя непохожий
    — бледный, с выпученными глазами — вернулась домой с тяжё-
    лой сумкой и заперла на щепочку дверь подворотни.)
    Молодой, брылястый мужик сидел напротив Арсения и широко
    улыбался.
    — Какой же это завод? — говорил Арсений. — Шарага, не
    иначе. А пишете...
    — Для привлекательности. Завод! Звучит? Звучит. А фамилия
    моя Савченко. Как в том кино. И зовут Сашей. — Он протянул
    Арсению руку с неотмываемым оттенком мазута и машинного мас-
    ла. — Я тебе понравился?
    — Понравился, — сказал Арсений, не лукавя, и в первый раз с
    утра улыбнулся.
    — Значит, на три месяца приживёшься.
    — Почему на три? Может, на всю жизнь, — возразил Арсений.
    — Потому что на моём ЧаПэ никто больше трёх месяцев не
    выдерживает. Кстати, самый главный вопрос, ты можешь работать
    по тридцать два часа в сутки?
    — Если тяжести таскать, нет. На другом попробую.
    — На другое я тебя и поставлю. И ещё главный вопрос. Ты
    хочешь уехать отсюда на авто?
    — Мне нужны деньги.
    — Это одинаково. Деньги и авто — синонимы. Я — не тупица?
    — Нет.
    — Сойдёмся. Общежитие есть. Не ахти какое, но не каплет.
    Летом — жарко, а зимой — тепло. Но если ремонтик сделать, то и
    вообще жениться можно. Ты как в этом плане?
    — Никак.
    — А зря. Физиологию нельзя ущемлять. А может, передума-
    ешь? Вон та деваха мужа себе ищет. Любаня! Этот подойдёт? —
    крикнул Савченко в открытую дверь, где на вольном воздухе де-
    вушка-маляр готовила краску для покраски садовой решётки.
    — Он — недотёпа и слабак для меня, — отозвалась Любаня,
    лишь краем глаза, взглянув на Арсения. — Вот ты мне подходишь.
    — Во, нюх! Как у овчарки. За версту мужские возможности
    чует, — восхитился Савченко, а Любане крикнул:
    — На всех же меня не хватит. — Сожаление слышалось в его
    голосе.
    — Дело хозяйское. — Любаня спрятала нос и рот под респира-
    тор и взялась за кисть.
    — Остаюсь, поскольку нет выбора, — сказал Арсений.
    — Выбор есть. Но он зависит от меня. Чтобы тебя закрепить,
    ты тоже мне понравился, замечу в скобках, я поставлю тебя на
    изготовление кладбищенских решёток для города С.
    — Это же за сто км. отсюда! — удивился Арсений.
    — От нас и за пятьсот везут, — успокоил его Савченко. —
    Дефицит. Проблема демографическая. Скоро нас раз-два-три ос-
    танется. По рукам? Ну, пошли. А то заболтались. Станок уже от-
    дохнул. Завтра в восемь ноль-ноль, как штык. А теперь топай вот
    по этому адресу к Марье Ивановне. Она поселит тебя в восемнад-
    цатую комнату на втором этаже.
    Они вышли из конторки. Савченко подошёл к гибочному прес-
    су и включил мотор. На Арсения он больше не взглянул.
    104
    И начал Арсений вкалывать на этом якобы заводе. Прошёл путь
    от подручного до сварщика-аса за три дня.
    «В восемь ноль-ноль» — красивые слова босса. На самом деле
    рабочий день начинался в четыре ноль-ноль, а заканчивался по-
    зднее, чем двадцать три, при свете фонарей. У многих работяг не
    хватало сил, чтобы добраться до койки в общежитии. Они спали
    тут же на бетоне. И ели, лёжа на боку.
    Сам Саша работал неистово и падал на затоптанный, грязный
    пол в своей конторке от изнеможения. Но по каким-то тайным ча-
    сам он просыпался в один и тот же миг — в четыре и всегда видел
    перед собой свою жену, красавицу-татарку с укутанными в одеяло
    кастрюлями и двумя термосами для него и для рабочих, которые,
    как призраки уже брели по гулкому двору. Раб-гвардия (От слова
    рабская. Так говорил сам Савченко) подходила к Гуле и получала
    из её рук вкуснейшую самсу и стакан двойного кофе.
    Известная формула, что спрос рождает предложение, находила
    подтверждение на практике. Её постиг каждый из двадцати рабо-
    тяг. Даже тот, который по причине алкоголизма, не мог сказать,
    сколько будет один плюс один.
    Впрочем, многие из них от этой беды здесь излечивались —
    »сухой закон» на «Савченко ЧаПэ»был суровым. Провинившийся
    вылетал с работы мгновенно. И зачастую ползал на коленях за Са-
    шей, прося прощения.
    — До следующего срыва? 3ачем мне такая морока. Убирайся.
    А ты заступай на его место, — говорил шеф очередному кандида-
    ту, стоявшему у ворот.
    — Нет! — орал оступник. — Нет. — И хватал Хозяина за ноги.
    — Больше ни капли!
    Как правило, Савченко прощал, но иногда и зря. И всегда гово-
    рил при этом огорчённо:
    — Вот и верь после этого людям...
    Спрос на изделия был колоссальный. Соответственно, и пред-
    ложения были одно шикарнее другого. Огромный пролёт между
    двумя бетонными корпусами (ныне мёртвыми) представлял собой
    выставку продукции. Оградки стояли длинными шеренгами. Выби-
    рай любую. Так и делали. Возвращаясь с отдыха, везли их в мате-
    риковую Украину, Россию, Молдавию, Прибалтику.
    Настоящие произведения искусства из металла завораживали глаз.
    Совсем не хуже,чем в Питере. Однако, и кладбищенские не «хромали».
    Нa эти оградки приятно было смотреть, а ещё приятней — войти в калиточ-
    ку, так как изготовители чего только не предусмотрели — и скаме-
    ечки, и столик, и подсвечники по углам, и кресты двух, шести и
    восьмиугольные с табличками белыми и бронзовыми.
    Да, товар был ходовой, Савченко не врал. Половину покупателей
    он отправлял в кассу, а с другой половины — инвалютной, брал день-
    ги лично, тем самым пряча их от налога. Уж сколько оседало у него
    в кармане, никто не знал . Но рабочих он не обижал. Они получали
    очень много. Недаром, местом на заводе дорожили. Но и уходили
    многие на третий день (он был негласным Рубиконом в судьбе каж-
    дого кадра), не выдержав диких нагрузок . Лучше сказать, уползали.
    — Хочешь мани иметь в кармане, вкалывай. Не хочешь иметь
    мани в кармане, проваливай, — с широкой улыбкой говорил Савчен-
    ко. —Выбор за тобой. На моём ЧаПэ — полная демократия.
    Арсений эту демократию воспринял с радостью. Она лишила
    его самого основного жизненного неудобства — желания мыс-
    лить, оценивать, рассуждать. Превратившись добровольно в ра-
    бочую скотинку во имя любви, он мало думал. Ни разу не вспом-
    нил о Билибинском чертеже. Все силы забирал адский труд. А
    если и думал, только о том, как бы выпросить у Саши три часика,
    чтобы отоспаться. Ни о каких выходных на заводе и представле-
    ния не имели.
    Спал он с Любаней, тоже до такой степени измотанной рабо-
    той, что ни его, ни её ни на что не тянуло. Они были девственно
    чисты перед Богом, лёжа обнажёнными в прокалённой беспощад-
    ным солнцем комнате. По звонку будильника в четыре ноль-ноль
    они по очереди стаскивали друг друга за ноги с кровати. Сегодня
    — она. Завтра — он.
    Первой после трёхдневного отдыха покинула завод на своём
    авто Любаня. Это был смотр, по случаю которого Саша разрешил
    трёхминутный перерыв. Прикатила неожиданно. Все рты разинули,
    когда она вышла нарядная из пурпурного иноземца. Еле оторвав-
    шись от Сашенькиных губ, помахала ручкой и укатила, Гуля засме-
    ялась и крепко обняла Любаню.
    В октябре покинул ЧаПэ и Арсений, но прежде получил предуп-
    реждение от Саши: — Видишь вон тех троих у поворота? Остере-
    гайся. Это — шакалы.
    Арсений послушался. На вокзал пришёл околицей. Возвращал-
    ся домой с билетом. Предъявил его контролёру, а потом вручил
    коробку конфет со словами:
    — Спасибо за доброту.
    Дома всё было в порядке, т. е. дверь распахнута, кое-что укра-
    дено, а главное, на полу было чисто. Не валялось ни крошечки от
    моделей. Кто-то очень интересовался его придумками. Кому-то они
    были очень нужны. Арсений порадовался этому. Сигнал снизу, очень
    ценный сигнал.
    И только он плюхнулся на табурет, кинув сумку с деньгами на
    лежанку, как к нему на голову свалился Верченко. Именно, на голо-
    ву, потому что запнулся о третью ступеньку и рухнул вниз, едва не
    повалив Арсения вместе с табуретом.
    — Прости. Но я отвык от таких трущоб, — признался он чис-
    тосердечно. — Давай выручим друг друга по-соседски. Вот тебе
    тысяча зелёных. (Деньги к деньгам идут!) Дай мне что-нибудь хо-
    довое.
    — А щитков вам мало? — спросил с ехидцей Арсений, отчего
    сосед, почти не смутившись, сказал:
    — Рынок насыщается...
    — Выходите на Россию, на Среднюю Азию, — посоветовал
    Арсений, по стенке продвигаясь вглубь каморки. Он еле держался
    на ногах. —Прикорневой локальный там пойдёт.
    — Там свои. . .
    — ...ворюги? — подсказал Арсений.
    Верченко дёрнул губами. Ни осуждать, ни хвалить себе подоб-
    ных он не осмелился.
    Арсений молча запустил руку за фанерную обивку стены и
    вынул оттуда чёрную папку с чертежами, отчего глаза у Верченко
    едва не лоб не выскочили. Арсений заметил это и улыбнулся. «Зас-
    ветился» Верченко, «засветился». Жажда наживы оказалась силь-
    нее осторожности и неловкости. Вор — всегда вор. А он-то всё
    здесь перерыл, их ищущи! «Так вот они где!» — едва не вырвалось
    у него.
    Видя его растерянность, Арсений спросил:
    — Вам посложнее или попроще?
    — Попроще, попроще. Чтобы приносило двести-триста процен-
    тов прибыли.
    — Тогда вот эти. «Башмачок» и «Помощница». Это — прово-
    лочная корзиночка для постирушек, а это — подставка для пузырь-
    ков с лекарствами, — пояснил Арсений и вручил чертежи Верчен-
    ко, который, ошалевший от радости, выскочил наверх и крикнул из-
    под потолка:
    — Один процент от прибыли — твой.
    — Обманщик, — буркнул Арсений. (И не ошибся) Но с этого
    дня Верченко перестал стыдиться своего воровства перед Арсени-
    ем и даже иногда протягивал ему руку, сидя в «Шестисотом». Ар-
    сения эта ситуация смешила. Вор и пострадавший. Кожаный ман-
    тель и холщовый зипун. Принц и нищий. А вот Верченко нисколько
    не коробило.
    Едва ль ни на четвереньках Арсений выбрался наверх, чтобы
    полить свой засыхающий огородик.
    Стоя у колонки, оглядывал знакомый двор.
    Певец уже не мог взять ни одной ноты и только хрипел у от-
    крытого окна. Лектор поздоровался с Арсением кивком головы. Све-
    точка уже мама. Под белой шелковой накидкой она напоминает
    Леонардовскую «Мадонну». И, как видно, не зря в этом образе ри-
    сует её Лена-художница, списав естественные складки материи с
    оригинала, брошенного на землю.
    Платан стоял совершенно без листьев. И только сейчас стало
    видно, насколько же он могуч. Не смог он перенести горького рас-
    ставания со своим другом, вот и последовал за ним.
    Арсений вернулся в подворотню и растянулся на лежанке. На
    чертёж посмотрел тупыми глазами. И только неделю спустя, когда
    скотское состояние сменилось у Арсения человеческим, чертёж
    вновь обрёл загадочность и притягательность.
    Как-то, отдыхая перед входом в каморку, он увидел Танечку
    всю в каких-то висюльках, колечках, брошечках, цепочках на голо-
    ве, на кофточке, на шортиках максимально укороченных. Видя ис-
    пуганно-недоумевающий взгляд Арсения, она сказала с вызовом:
    — Себя надо любить и жить красиво.
    Мать-Худосочная с умилением смотрела ей вслед. Никто не
    знал, для кого она так наряжается и куда исчезает по воскресень-
    ям. Но нет ничего тайного, чтобы не стало явным. Секрет открыла
    Батенька. Она увидела Танечку невдалеке от Дворца бракосочета-
    ний любующуюся нарядными парами и представляющую себя иду-
    щей по ковровой дорожке рядом с красивым женихом. Девочке тоже
    хотелось в сказку. Но вместо этого она получила толчок в спину от
    бритого крепыша.
    — Уже с месяц ты здесь маячишь, — сказал он. — Ещё раз
    увижу, — он нырнул оттопыренным средним пальцем ей под юбоч-
    ку, — и отдам ребятам. Поняла?
    Танечка отбежала от крепыша и стояла ни жива, ни мертва. Но
    высокий, длинноволосый парень с оголёнными по плечи тонкими
    руками помог ей прийти в себя. Он подал ей руку, и они сели за
    столик под зелёным тентом. Через пять минут они уже целовались.
    В этот вечер она возвратилась домой очень поздно. Мама-
    худосочная обеспокоилась. Стояла в воротах до её прихода. Через
    неделю это стало нормой. И как-то она выдала Арсению:
    — Они все заглядывают под юбку. Кроме этого им ничего не надо,
    — сказала она, нисколько не стесняясь произносить вульгарное слово.
    «А что у тебя есть, кроме этого? Ум, красота, доброта, трудо-
    любие, участливость?» — хотелось ему сказать, но не сказал, так
    как «поезд ушёл». Все добрые качества надо прививать ребёнку
    возле материнского соска, а не тогда, когда недавнее дитя вот-вот
    само станет матерью...
    Но ещё большее удивление вызвал у него сосед Серов Георгий
    Павлович, когда вошёл во двор весь в орденах на чёрном кителе.
    — Откуда вы такой красивый? — спросил восхищённо Аким-
    строитель.
    Boт уж как два месяца он инвалид. Дважды им ломаемые кос-
    ти, в конце концов, срослись не правильно. Честно говоря, он рад
    этому обстоятельству. Хоть и мала пенсиёшка по регрессу, зато
    весь день дома.
    — С парада, — ответил Серов.
    Аким пожал плечами и, не вспомнив, какой сегодня один из бес-
    численных новых праздников, удалился в свой закуток, приспосабли-
    вая на ходу свою кривую руку, чтобы не выпирала в сторону.
    Серов остановился напротив Арсения, заметив, что и тот с
    любопытством смотрит на сверкающий «иконостас».
    — Да, времена поменялись, — проговорил старик с растяжеч-
    кой. Будто сладкий чай с блюдечка потягивал. Седые усы погла-
    дил. А глазки лоснятся от удовольствия. Чувствовалось, что он в
    лёгком подпитии. — Поменялись. И на нашу улицу праздник при-
    шёл. Не прогнали с парада, как это делали коммуняки, — говорил
    он, а сам испытующе смотрел на Арсения. — Сосчитал? — спро-
    сил с усмешкой.
    — Сосчитал, — ответил Арсений сдержанно.
    — Восемнадцать. Поменьше, чем у Лёни, но всё-таки. И самая
    главная вот эта. Крестик с дубовыми листочками. Её я на самый
    верх повесил. Хочешь, я тебе про свою жизнь поведаю? А? Пойдём,
    пойдём, пока моей стервы нету. Пошли, — сказал Серов и направил-
    ся к дому. Арсений последовал за ним. Его вело любопытство — так
    ли правы те, кто об этом человеке страхи жуткие рассказывал?
    Через крошечную верандочку они попали в просторную ком-
    нату с двумя высокими венецианскими окнами. Здесь было так
    светло, будто и с улицы не заходили. Не то, что у Арсения с окон-
    цем у земли.
    Благодаря большому ковру на полу, высокому зеркалу-трюмо,
    полочкам с цветами, двум или трём картинам на дальней стене и
    над кроватью в комнате было уютно и как-то покойно. Ни пылинки
    не было на полированном круглом столе, к которому они сели. Впро-
    чем, сел один Арсений по указанию хозяина. Сам же Георгий Пав-
    лович, кряхтя взобрался на стул и достал со шкафа что-то плоское,
    завёрнутое в серую тряпку. Погладив свёрток, он положил его пе-
    ред Арсением и развязал толстый узел. Снял китель и повесил пе-
    ред глазами на спинку стула, чтобы любоваться. Вернулся и скло-
    нился напротив Арсения. Как-то загадочно взглянул на него и отки-
    нул углы ткани по углам.
    Да, фокус удался. Арсений был ошеломлён. С большого порт-
    рета на него смотрел молодой, красивый офицер фашистской служ-
    бы безопасности — СС.
    — Это — я, — сказал Серов с гордостью.
    Да и сам Арсений видел, что это он. Те же глаза с лёгким при-
    щуром, тот же выпуклый лоб и губы в презрительной усмешке.
    — Здесь мне двадцать два. Красив, стервец? — Старик ус-
    мехнулся и опустился на стул, сказав при этом:
    — Листай, а я буду пояснять, если что непонятно будет. — Он
    пытливо смотрел в лицо Арсению, не решавшемуся перевернуть
    картонку с портретом. — Боишься, что ли? — Серов сам убрал
    портрет и пояснил:
    — Здесь я с моими немецкими, татарскими, украинскими и
    русскими друзьями после награждения Железным крестом. В жи-
    вых нет никого.
    Этот снимок, как и первый, был большим. Семеро мужчин в
    эсэсовской форме стояли широким фронтом и улыбались. У них за
    спиной возвышались Крымские горы и ясное небо с кучеряшками
    облаков.
    Рука у Арсения дрогнула. Серов был доволен произведённым
    эффектом. Дальше пошли фотографии меньшего размера. Их пе-
    релистывал сам Серов. Это были казни через расстрел, через по-
    вешение, избиение дубинками, траншеи с трупами, измождённые
    лица за колючей проволокой. На многих фотографиях был Серов в
    «деле». Пояснений не требовалось. Непонятно было лишь одно
    — как не дрогнула рука у фотографа? Все снимки были с отмен-
    ной резкостью, чёткими. Ни один не был смазан от дрожи руки
    или волнения сердца.
    — Какая подлость! — вырвалось у Арсения, когда он увидел
    травлю человека собаками.
    — А ты в то время жил? — Резким, как команда, голосом,
    отозвался сосед и Арсений вздрогнул от злобного, пронзительного
    взгляда. —Бывал в ситуации или-или? Или — да, или — нет? Если
    да, буду вам служить, значило жить. Если нет, не буду вам служить,
    означало смерть? То-то же. Знаешь, сколько набралось таких храб-
    рецов из нашей пленённой роты? Всего-то пять человек. Так что не
    вякай. Может, и сам бы надел такую форму. — Серов ткнул паль-
    цем в эсесовский погон на фото.
    — Если б и одел, то на один день, чтобы убежать к партизанам
    в горы, — сказал Арсений, чем вызвал ядовитую ухмылку у соседа.
    — Не считай фашистов дураками, — сказал Серов. — Они
    сразу же мазали нас кровью. — Он выдернул из непросмотренной
    стопки большое фото, где он расстреливал красноармейца. Да не
    картинно, не постановочно, а истинно — с дымком на кончике пис-
    толетного ствола и вспухшим затылком жертвы. — А партизанам
    такие были не нужны. Они их расстреливали перед строем. — В
    голосе Серова промелькнула горчинка. Но тут же сменилась бод-
    рой ноткой. — Да, порезвились мы в Крыму. Ой, как порезвились!
    Совхоз «Красный», концлагерь «Картофельное поле», греческая де-
    ревня Лаки.
    Тоном приятных воспоминаний Серов перечислил ещё с деся-
    ток мест, селений и городов.
    — Откуда у вас эти фотографии? — спросил Арсений, уклады-
    вая просмотренные фото в стопку. Дальше смотреть не было сил.
    — Негативы я спёр у офицера Шульца, когда он драпал в Керчь.
    Извращенец и садюга. А фото лет двадцать назад сам тайно отпе-
    чатал. Купил, что надо для этого, и отпечатал. Так что ты первый,
    кто их видит.
    И снова весёлое настроение овладело соседом. Обычно косно-
    язычный, сегодня он выражался ясно, а не мычанием из одного-
    двух слов. Он перегнулся над столом и хлопнул Арсения по плечу.
    — Ещё как погуляли! Поели, попили, девочек поимели. Мне по-
    чему-то нравились смугленькие — гречаночки, цыганочки, болга-
    рочки, турчаночки да и татарочки, дети партизан, бывали. А баба-
    ми я брезговал. Не хотел быть сто первым. Свою-то стерву еле от
    Шульца уберёг. Она в нашем батальоне на собачьей кухне кашева-
    рила. Ну, и сама жрала вдоволь. Удрать с немчурой нам не уда-
    лось. НКВД схватило, — бодро закончил свой монолог сосед.
    — Ну и какое же вам наказание за это вышло? — спросил Ар-
    сений, поднимаясь.
    — А без этого вопроса нельзя? Нельзя, нельзя. Так сказать,
    расплата? Десять лет отсидел в Сибири, — ответил он весело.
    — Всего-то десять? Как за мешок картошки? — удивился Ар-
    сений.
    — Да, да. Сосед из нашего двора за полбулки отмазал.
    — Кто же это? — Арсений быстро, будто на костяшках счёт,
    пробросал в памяти имена всех дворовских мужчин. Однако, ни на
    ком не остановился. — Кто?
    — Да лектор горкомовский, — засмеялся старик. — Тот, что
    над нами живёт. А ведь знал, паскуда, всю мою подноготную. Ког-
    да он подыхал с голоду, этот юный, принципиальный комсомолец, я
    дал ему булку хлеба. Вот он-то и расхвалил меня на суде. Даже
    слезу пустил. Потому и лагерь я получил, а не «вышку». А теперь
    всё — поезд ушёл. Власть поменялась.
    Последнюю фразу Арсений услыхал от двери. Сосед любовно
    укутывал стопу фотографий в серую ткань и разговаривал сам с
    собою:
    — Теперь вы меня не достанете.
    Арсений вышел во двор и глубоко вздохнул. Слева от веран-
    дочки, в тени сидели две девочки и, видимо, обсуждали фильм, из
    ящика.
    — Ты не поняла. Ричард и Эльза любят друг друга, — говори-
    ла Старшая, лет четырнадцати.
    — Она спит с ним? — с восторгом спросила Юленька.
    — Ну как тебе не стыдно? — тоном учительницы сказала
    Старшая. —Тебе всего-то восемь лет.
    — А тебе тринадцать. Но ведь ты тоже спала с Мышкиными и
    говорила, что ничего плохого в этом нет, — обиделась Юленька.
    — Зачем ты кричишь? — возмутилась Старшая, оглядываясь,
    не слышал ли кто.
    — А кто меня заводит? — брыкнула ногами Юленька и убежа-
    ла к себе.
    О чём дальше судачили девчушки Арсений не слышал, так как
    всё своё внимание сосредоточил на участковом Зуеве, присевшем
    у первой ступеньки и заглядывавшем внутрь подворотни. Вот он
    повернул голову. Увидел Арсения и распрямился. Ещё издали дру-
    жески сказал ему:
    — Кое о чём хочу спросить.
    — Не отвечать не имею права, — сказал ершисто Арсений.
    — Право имеете. Но это в дальнейшем очень осложнит наши
    отношения, — сказал с улыбкой Зуев. — Мне кажется странным,
    что после каждого убийства в соседнем дворе, вы мгновенно исче-
    зали отсюда.
    — А надо бы накануне? — не пряча колючек, спросил Арсе-
    ний. Зуев шевельнул плечами. Погоны с тремя звёздочками блес-
    нули на солнце.
    — Так и запишем. На контакт не идёт. Агрессивен, — сказал
    Зуев, удаляясь.
    Арсений повертел в руках бумажку, которую дал ему участко-
    вый, вспомнил его слова:
    — Очень вам советую посетить этот адресок, — и, словно пред-
    чувствуя близкие неприятности, быстро спустился в подворотню. Там
    он вынул деньги из сумки и разложил их по нацвалютам и достоин-
    ству. Потом сформировал по «штукам». В «зелени», в евро и родных.
    Невзрачных и помятых. Прибавил к ним тысячу от Верченко и уло-
    жил всё в портфель, снова вынутый из-под пола. Перед крестиком
    над дверью прижал руки к груди и сказал проникновенно:
    — Помогай мне, Господи, на моём пути.
    Офис фирмы «ФГС» с расположенным рядом большим торго-
    вым центром «Ваш быт», Арсений нашёл без труда, хоть и нахо-
    дился он далеко от центра. Но что такое центр, если город поглотил
    ближние деревни?
    При его появлении на пороге тумбообразный охранник поднял-
    ся со стула.
    — Я — к Фаддею, — сказал Арсений и по указке охранника
    свернул направо.
    Девицу-секретаршу он миновал, как пустое место, и вошёл в
    открытую дверь кабинета босса, что-то бойко считавшего на ком-
    пьютере с ярким экраном, и сделавшего знак посетителю — одну
    минуту. Но минуты не прошло, как Фаддей подвёл черту и, потирая
    руки, крутанулся на стуле, говоря на ходу:
    — Слушаю вас. — Но увидев Арсения, воскликнул: — Вот так
    номер! Кто-то помер? — Он сделал знак секретарше, которая уко-
    ризненно смотрела на Арсения, чтобы закрыла дверь с той стороны.
    — Слушаю, друг. — Фаддей протянул обе руки к Арсению и
    крепко пожал его руку. — Спасибо, что не забываешь. Принёс что-
    нибудь новенькое?
    Арсений молча выложил на стол всё содержимое портфеля.
    Получился довольно внушительный ворох разноцветных купюр, к
    которым Скарабей остался совершенно равнодушным. Даже мель-
    ком на них не взглянув, небрежно отодвинул в сторону.
    Арсений выразительно взглянул на Фаддея и сказал вовсе не
    просительно:
    — Не ломай моего счастья.
    — Я тебя понял. Даю слово джентльмена, — сказал Фаддей,
    согнав улыбку с лица. — Ну, а впридачу? Для закрепления нашей
    дружбы? Что-нибудь уникальное из твоей уникальной головы. А?
    Сварилось там что-нибудь?
    — Сварилось. — Арсений вынул из портфеля несколько листов
    плотной бумаги и протянул их Фаддею, схватившему их с такой
    жадностью, с какой голодный пёс не хватает кусок хлеба. Но Фад-
    дей не был голодным псом. Теперь он был жадным до дела. День-
    гами он успел пресытиться. Им управляло честолюбие. Та зараза,
    которая и возвышает и губит человека.
    Фаддей разбирался в чертежах на лету и тут же оценил при-
    думку Арсения громким криком:
    — Арсюша. Это — гениально! Это похлеще кубика Рубика!
    Все эти восторги относились к игрушке «Мальчик Чих», который,
    подёргав носом, громко чихал, но при этом ещё и пукал, то коротко,
    то протяжно, с переливами.
    — Ты представь! — кричал Фаддей, кружась на стуле, — я
    не только всё это вижу, не только слышу. Ах, как это будет умори-
    тельно! Но я и обоняю приятный аромат. Гениально. Гениально!
    А это что?
    — Просторная лейка для ягод.
    Он посмотрел на рисунок.
    — Прекрасно. А это? «Непросыпашка? «Косыночка». К при-
    меру, на ведро? Гениально. Красиво, надёжно, гигиенично. Да я та-
    ких косыночек закажу целый миллион! А это? «Ручной мульчеизго-
    товитель»? Название будет другим, не обессудь. А это? «Пристволь-
    ный тростниковый коврик». Гениально. Всё это оторвут с руками,
    поскольку страна двинулась к натуральному хозяйству. «И чем жи-
    вёт, и почему не нужно золота ему?» — Палец Фаддея указал на
    толстые тома, стоявшие за стеклом. Маркс, Ленин, Сталин. —Ум-
    ные мужики. Почитал я их и уверился, новые революции неизбеж-
    ны. Ну, а этот? — произнёс нараспев Фаддей, снимая скрепки с
    трёх листов и раскладывая их на столе. Словно ожидая чего-то
    значительного, он впился глазами в цифры, чертежи, эскизы, описа-
    ния. Предчувствие его не обмануло. Пред ним лежала производ-
    ственная программа для целого завода. Это был проект, похоронен-
    ный Филатовым, как «никем не востребованный». — Неужто пять-
    десят процентов? — Глаза у Фаддея сверкали, голос звенел.
    — Иногда даже больше, — ответил Арсений.
    — Гениально. Сам я этот проект не потяну. Я подарю его сво-
    ему другу-олигарху. Не возражаешь?
    — Делай, что хочешь. Он — твой.
    — Великолепно. Через год он станет мировым посудным маг-
    натом, — сказал Фаддей и добавил ровным голосом, как бы ми-
    моходом. —Теперь меня никто не называет скарабеем, то есть
    жуком навозным. Это тебе к сведению, чтобы не попал впросак.
    Ты нацелил меня на ширпотребные пятаки. На них я выбрался из
    грязи.
    — Ты — циник, Фаддей. Я имею ввиду пятаки церковные, ис-
    кренние, — сказал Apceний.
    — А я имею ввиду пятаки нищенские, — улыбнулся Фаддей.
    Как видно, нравственная сторона в приобретении богатства его уже
    давно не занимала.
    — Ты плохо кончишь, Фаддей, — сказал Арсений.
    Говорил не как боссу, нравоучительно, завистливо. Говорил, как
    недавнему сокурснику. Вовсе неплохому парню. Фаддей это заме-
    тил и оценил, не приказал выбросить его вон, а захохотал, откинув-
    шись на спинку стула.
    — А это уж как он даст. — Фаддей ткнул пальцем в угол, где
    висела иконка Иисуса Христа.
    — Ещё к тебе одна просьба, — сказал Арсений глухо. Вульгар-
    ность Фаддея его покоробила. — Ничего ей не говори. Просто ска-
    жи, ты свободна.
    — Будет исполнено, командир, — сказал Фаддей, выходя из-за
    своего стола с корзиной для мусора и сгребая в неё деньги. — Хотя
    сам бы я растрезвонил о своём подвиге на весь мир. Но ты у нас
    гранит в плюшевой оболочке. Пока, всё будет о,кей!
    Фаддей пожал руку Арсению и открыл дверь кабинета. Он про-
    тянул корзину секретарше, сказав:
    — Отнеси в кассу. Сколько здесь в долларах? — спросил у
    Арсения между прочим.
    — Двенадцать, — ответил Арсений.
    Попутно он посетил «адресок». Это оказалось отделение мили-
    ции. Там его сфотографировали.
    Портфель был пуст, как и карманы. Там не нашлось даже мо-
    нетки на троллейбус. Но Арсению удалось проехать «зайцем» две
    самых длинных остановки, а там до дома пустяки. Через дворы и
    переулки. Спал он в эту ночь по-младенчески безмятежно.
    А утром новая радость: вернулся Кирюша, Кирилл. И в первую
    очередь спустился в подворотню к своему младшему другу. Рас-
    толкал его. Они обнялись и долго не находили слов для выражения
    своих чувств. То один, то другой жали сцепленные руки.
    — Как тут мои? — спросил Кирилл.
    — Нормально. Гордятся тобой. Я записал для них передачу о
    твоём строительном отряде. Смотрят почти каждый день, — ска-
    зал Арсений с улыбкой.
    Ту передачу действительно Андреевы смотрели чуть ли не каж-
    дый день то с одним, то с другим жильцом и всякий раз Надежда
    Николаевна говорила с гордостью:
    — А вот мой Кирюша!
    — Мой отряд уже не мой, — сказал Кирилл. — Отобрали креп-
    кие хлопцы с надёжной крышей. Но всё по закону. Подписал «дар-
    ственную». Ладно, обо всём — потом. А ты как?
    — Да как видишь.
    — Вижу. Хотя видел твой великий ширпотреб по всей стране и
    думал, что ты забыл уже об этой конуре и ездишь, как минимум, на
    шикарном «Престиже». Обокрали?
    — Без стыда и совести.
    — Как и меня, — сказал Кирилл и засмеялся, глядя в оконце.
    — Мать, небось, услыхала. Идёт, уши навострила.
    Он выбежал наверх. Мать бежала к нему, раскинув руки. Дня
    через два Кирилл пришёл вечером к Арсению и они проговорили до
    утра.
    — Ты знаешь, — говорил Кирилл, — я и ради интереса создал
    бы фирму, не ради денег. Это такой захватывающий процесс. От
    листа, даже раньше, от задумки до готовой продукции. Я кланяюсь
    в ноги предпринимателям — от мелкого торговца до крупного биз-
    несмена. Отпустить бы вожжи в этом плане прежнему закостене-
    лому режиму, и он существовал бы, как в Китае, например. Да лю-
    дей умных, деловых туда, а не комсомольцев болтливых. И многих
    бед не было бы нынче — границы, гимны, таможни, взрывы... А
    какой у вас предпринимательский климат?
    — Фирмы растут, как грибы после дождя, а беспредел ещё
    больший. Что ни ночь — убийство, грабёж, вымогательство. Власть
    в растерянности. Все вонючие подвалы заняли не только в центре,
    но и по окраинам. Только до нас не добрались.
    — Добрались в лице Верченко. У него уже четыре комнаты в
    этом доме, а сегодня предложил моим родителям и соседям съе-
    хать в благоустроенные квартиры на улице Водопадной, «чтобы
    восстановить статус-кво бывшей конюшни и каретной». Каков язык,
    каков размах, каковы претензии?
    — Что ты говоришь? Ездить по городу в карете? — смеялся
    Арсений.
    — Так точно, сударь! Слушаюсь, сударыня! — передразнил
    Кирилл воображаемого слугу. — А ты говоришь, не добрались, —
    усмехнулся Кирилл и поделился своей задумкой открыть в забро-
    шенном карьере заводик на пять человек по изготовлению, — он
    понизил голос до шёпота и склонился к уху Арсения, — отделочной
    плитки из мергеля. Все заграничные картонки перед моей плиткой
    не устоят. — Он снова сел прямо и продолжал обычным голосом.
    — А додумался до этого такой же самородок, как ты. Его я привёз
    из Днепра (Так в просторечии называли и называют Днепропет-
    ровск). Давай за это дело и прикончим этот пузырёк. Кирилл выпил
    рюмку. Арсений лишь пригубил. Они обнялись, как братья.
    — А деньги где возьмёшь? — поинтересовался Арсений.
    — Кое-что осталось от отряда, а остальные доложит один бо-
    гатей. С торговлей он в политику не пролезет, вот и решил сменить
    имидж на промышленника. Плитка, это поважнее, чем отряд. —
    Кирилл был безоговорочно уверен в успехе. — А это что? — спро-
    сил он , приближая лицо к чертежу Николая Петровича, забелевше-
    му в сумерках.
    — Это — заноза в моём мозгу, — ответил Арсений. Они выш-
    ли на воздух и встретили рассвет под платаном. Через две недели
    Андреевы покинули свой уютный уголок в глубине двора. Уезжали
    с радостью и грустью. И то, и другое было объяснимо. Им завидо-
    вали остающиеся.
    — Не переживайте, придёт и ваше счастье, — успокоил их Вер-
    ченко. Он имел на это полное право — «Башмачок» и «Помощни-
    ца» шли нарасхват, а значит денег было достаточно. Арсений по-
    могал Андреевым переехать. Похвалил новую квартирку.
    Чтобы как-то выжить, Арсений пошёл по предприятиям со
    своими придумками. Но все они еле дышали. Им было не до но-
    винок. Тем более, сложных в изготовлении. Взяли закаточный ста-
    ночек — три кольца и струбцина. Расплатились за всё это двумя
    паками перловой каши с тушёнкой. Это был мизер от истинной
    стоимости придумок, но Арсений был рад и этому, так как ни о
    каких процентах с прибыли не могло быть и речи. — Тогда счас-
    тливого пути!
    — Если по банке в день съедать, на пятьдесят два дня хватит,
    — рассуждал Арсений, затолкав паки под лежанку.
    И хотя от тушёнки в баночках иногда был один лишь лёгкий
    запашок, Арсений уминал её с аппетитом, припомнив, что в армии
    перловку называли ласково шрапнелью. После Савченковской «де-
    мократии» он никак не мог восстановиться. Был очень худ.
    На двух предприятиях, где в огромных цехах несколько рабо-
    чих возились в уголке, как засыпающие мухи, Арсений из жалости
    к ним предложил свои придумки бесплатно. Однако, главный инже-
    нер (Так было на табличке) воззрился на него, как на знакомого
    прохиндея.
    — Ну, что вы уставились? Я же отдаю бесплатно. Берите, вне-
    дряйте. Это несложно. Вот рисунок, чертёж. Всё есть, только руки
    приложить, — говорил он горячо. Седой мужчина устало сказал от
    стола, где он писал какие-то бумаги. (Дел не было, но бумажки ос-
    тались).
    — Это тем более подозрительно, поскольку бесплатный сыр
    бывает только в мышеловке. — Даром! — он саркастически ух-
    мыльнулся. — А потом заявишься с бригадой и начнёшь требо-
    вать свою долю. Один такой ловкач нас уже осчастливил. Так что
    уходи. Иначе я вызову милицию.
    — Не надо милицию. Я ухожу и уношу генеральский жезл, ко-
    торый предназначался для вас.
    После этих слов наступила немая сцена и продолжалась до тех
    пор, пока он не вышел из цеха. Сонные «мухи» по-прежнему шеве-
    лились в углу.
    — Вот тебе и рынок-хапуга, который всё на лету хватает. Мо-
    жет, это где-нибудь, но только не у нас, — пробормотал Арсений и
    зашагал через балку на другой завод.
    Там, как и на первом, ворота были сняты, и потому он прошёл
    на территорию свободно. Но в отличие от первого завода здесь в
    цехах царило оживление, чему Арсений обрадовался издали. Но
    подойдя поближе, едва не заплакал. Газовые резаки пластали на
    куски новёхонькие станки.
    — Зачем вы их? — спросил у стропальщика.
    — На металлолом. Закрываемся. Ты не наш. Тебе кого? —
    спросил работяга.
    — Директора, — сказал Арсений.
    — Виктор Александрович! — крикнул стропальщик и показал
    на Арсения. Молодой, упитанный, с наглыми глазами мужичок в
    одну секунду оказался около Арсения, но не для того, чтобы выс-
    лушать, а для того, чтобы прогнать.
    — Какие разработки? Скажи своей банде, что шантаж не прой-
    дёт. Убирайся отсюда.
    И убрался Арсений под зорким приглядом мужичка со стро-
    пом. Он проводил его аж до ворот.
    Глухая стена воздвиглась между человеком и государством.
    Арсений не был столь наивным, чтобы во всех своих бедах винить
    какого-то одного человека, допустим, того же зубоскала и тупицу
    Филатова. Нет. Его беды не были личными. Они были государ-
    ственным делом. И тут Арсению несказанно повезло. Ему предло-
    жили место дворника в родном жэке. Он не знал, что обязан этим
    счастьем участковому, решившему бороться с правонарушениями
    не только силовым путём, но и профилактическим.
    — Но пойдёт ли он к совку и метле? — усомнилась начальница
    жэка Лариса Дмитриевна. — Говорят, он что-то там изобретает. А
    Николай Петрович Билибин вообще был от него в восторге.
    — Пойдёт, — уверенно сказал участковый. — Он — реалист.
    К тому же, если оболтус при деле, это самое лучшее для общества
    в целом, а для меня, в частности, — сказал Зуев.
    — Какой же он оболтус? — Мягко не согласилась начальница.
    — Нормальный парень. Вот Мышкины...
    — Как вы все не устаёте учить милицию? — остановил её Зуев.
    — Пойдёт, — уверенно повторил Участковый. (И не ошибся.)
    Уже следующим утром Арсений наводил чистоту в переулке
    Весёлом. Бесплодные хождения по заводам кончились. Он был с
    работой. А значит, с куском хлеба. И даже с трудовой книжкой и
    душевой в жэковском подвале, куда он с удовольствием нырял пос-
    ле пыли и грязи.
    И потекли день за днём, месяц за месяцем. Не тяжёлая на пер-
    вый взгляд работа превращалась зимой в тяжелейшую, так как
    вместо веника в руках оказывался лом для скалывания льда и
    широкая лопата для уборки снега с тротуара. Прибавилось и тя-
    жёлое ведро с песком. А поскольку Арсений был дурным до ра-
    боты, т. е. всё делал на совесть, то и уставал зверски. Выходил на
    работу даже больным. Горячий душ смывал с него пот и грязь,
    однако, и аппетит нагонял волчий. Свой собственный вес Арсе-
    ний, конечно, съесть не мог, но банку шрапнели уговаривал за один
    раз, а не за два, как раньше. Да ещё и прибавлял к ней полбулки
    хлеба, чай или компот и обязательно какой-нибудь простенький
    супец с дешёвой колбаской. Зарплата дворника позволяла ему
    такую роскошь. Какие-то копейки добавляли к ней собранные бу-
    тылки и макулатура. Его кости постепенно обрастали мясом. Ко-
    роче говоря, можно было жить.
    Он тесно подружился со многими бомжами, алкашами и бро-
    дягами и сам не заметил, как стал опускаться! Перестал загляды-
    вать в книги, зато приучился заглядывать в рюмку. Газет не читал,
    не интересовался делами у Кирюши. Ни с Новым годом, ни с днём
    рождения его не поздравил. А там дела двинулись как раз хорошо.
    Кирилл закупил необходимое (ещё советское, отличное прессовое и
    месильное) оборудование по остаточной стоимости, как металлолом.
    Все необходимые бумаги (на удивление себе) оформил без прово-
    лочек. (Спасибо Премьеру Юленьке!) в одном окне.
    Арендная плата за сарай на свалке оказалась мизерной, а сырьё
    вообще бесплатным. Его везли «новые украинцы» и «новые рус-
    ские» со своих строек Камазами. Кирилл нанял трёх классных ра-
    бочих и «запустил моторы». Разноцветная плитка привлекла вни-
    мание не только своей красотой, но, и главное, качеством. Даже
    рекламы не понадобилось. Торгаш-богач, хоть и оказался жлобом,
    всё-таки кое-что подбрасывал на текущие расходы.
    Одним словом, Кирюша успешно выкрутился на первых порах
    и надеялся за год «выплыть» на чистую воду — без долгов и зай-
    мов, без кредитов.
    Продукцией заинтересовались не только в Крыму, но и в Укра-
    ине. Лицензию купили испанцы, англичане и колумбийцы. Кирилл
    приобрёл себе машину и уютную квартирку невдалеке от родите-
    лей. А один немец просил продать ему технологию тайком, без го-
    сударственного обложения налогом. Вам ведь больше будет. Пя-
    тизначную сумму он написал на белой манжетке. Кирюша на кри-
    минал не пошёл и посмеялся в ответ.
    — Закупайте продукцию. Сделаю скидку, — сказал он авантю-
    ристу.
    — Мне продукция не нужна. Мне нужна технология.
    Видимо, он задумал выгодно продать её. А чтобы разжечь
    аппетит у немца, Арсений сказал:
    — Приезжайте летом. Моего завода не узнаете. Вырастем
    вдвое, втрое. Станем вот такими. Кирилл развернул большой лист
    ватмана с корпусами будущего предприятия.
    — Желаю удачи, — сказал немец.
    Может, так оно и вышло, если бы не рок, висевший над ним —
    на него вновь «наехали» днепровские «братки». Увидели его на эк-
    ране телевизора и прикатили. Начали с главного инженера, кото-
    рым стал вчерашний «самородок». Пообещали ему зарплату вдвое
    больше, и он «отказал в доверии» Кирюше, как совладельцу пред-
    приятия.
    — Дурак ты дурак. Через полгода вновь станешь нищим, —
    сказал ему Кирилл при «братках», за что получил от них солидного
    тумака в спину. — Они угробили мой строительный отряд, угробят
    и завод.
    Всё рухнуло в один день, в один час, в одну минуту. Был завод
    в одних pyкax, оказался в других. Это случилось утром, а под ве-
    чер, уже не на колёсах (машину Кирилл сдал в погашение ссуды
    за квартиру), а на своих двоих, он появился в переулке Весёлом у
    Арсения.
    — Ты видишь несчастного Кирилла, — сказал он словами ге-
    роя из «Войны и мира».
    Но ни капельки уныния не было на его простом, открытом лице.
    Он не рвал волосы на голове по поводу огромных затрат и потери
    своего детища, а всё принял это, как неизбежное, к которому был
    внутренне готов, и обо всём случившемся рассказывал с юмором,
    отчего и Арсений, впавший в хандру от убогой жизни, заливисто
    смеялся.
    — Заехал я, куда следует и сказал майору, призови их к поряд-
    ку, шеф. Но «шеф» посмотрел на меня укоризненно и молвил не-
    жным, отеческим голосом:
    — Всем трудно жить. Делиться надо.
    Рассказывая этот эпизод, Кирюша не просто смеялся. Он хохо-
    тал до колик. — Какое счастье, что ты далёк от всего этого, —
    сказал он. —И давай мне адрес Саши-«демократа». А то рванули
    вместе. Месяца на три. А?
    — Я там не выдержу и трёх дней, — отказался Арсений.
    Вернулся Кирилл через два месяца с мешком денег и красоч-
    ным рассказом о закрытии завода.
    — Сломался Илья Муромец. Со всеми щедро рассчитался и
    едва дополз до своей дряхлой машинки, когда запер ворота и отдал
    ключи какому-то надменному чиновнику.
    — Кауза финита! — сказал он, обнимая жену. — Спасибо тебе,
    Гуля, что понимала меня. Будущее наших детей обеспечено. — Вот
    такой закономерный финал. Ложиться дважды под тот каток —
    самоубийство, ты прав. Уж лучше сразу в гроб, — сказал Кирилл.
    — А я рвану в Россию и создам где-нибудь в Омской области ар-
    тель по переработке овощей. Там, в глубинке до половины выра-
    щенного урожая погибает. Привлеку молодёжь и дело пойдёт. Вы
    ещё гоняться будете за сибирскими помидорами и огурцами. «Упал.
    Начни сначала».
    С этим напутствием великого мудреца и неистребимой верой в
    успех он укатил буквально через двенадцать часов ранним, пре-
    красным утром.
    А в полдень произошло событие, которое поставило на уши весь
    Старый город, — объявился пропавший, казалось бы навечно, Кос-
    тик Филимонов. Помнишь, Костик Худосочный? 3аявился не каким-
    то затрёпышем, а солидным мужчиной на шикарной приземистой
    машине. Да не один, а с женой и двумя милыми, русоволосыми
    дочурками. Двух и четырёх лет ни слова не знающими по-русски.
    Немками! Жена знала по-нашему только два слова — добрый день,
    да и то произносила их с таким жутким акцентом, что можно было
    истолковать это приветствие, как «куда вы подевались?»
    Как же произошло это сказочное преображение с Костей? А
    вот как.
    Осознавая свою вину перед сыном и спасая себя от преждев-
    ременной смерти (рано или поздно сын всё равно убил бы её), а его
    от неминуемой тюрьмы за это убийство, Худосочная два дня ры-
    лась в Коленькиных детских книжках в чулане и нашла-таки то, что
    искала. Нашла и чуть в обморок не упала, так как держала в руках
    совсем новенькую книжку, история с которой стала причиной нрав-
    ственного надрыва её сына Костеньки.
    По автографу Автора Леночка-художница подобрала цвет пас-
    ты и почерк писателя — размашистый, добрый и написала там та-
    кие слова:
    — Милому Костику от Автора. Стань похожим на героев этой
    книжки — смелым целеустремлённым, добрым, верным в Любви
    и Дружбе! Верящий в тебя писатель Виктор Шмелёв.
    Костя увидел книжку с порога. Сердце у него бешено заколоти-
    лось, как в тот злополучный день, когда он впервые увидел её и
    прижал к груди, умоляя мать купить её, а не какую-то другую…
    Широкими, крадущимися шагами он приблизился к дивану и
    схватил книжку, будто она могла испариться, как сказочная птица.
    Когда мать украдкой заглянула в комнату, то увидела сына до
    такой степени поглощённого чтением, что он забыл про бутылку, за
    которой ходил в магазин. К вечеру он дочитал книжку до конца,
    поднялся и вылил содержимое бутылки в унитаз. Затем он два часа
    приводил себя в порядок — мылся, брился, одевался, сходил под-
    стригся у Леночки и улёгся спать раным-рано.
    Утром он поднялся чуть свет, снова побрился и ушёл, ничего
    не сказав. Поел чего-то, что успела сготовить сонная мать. Вер-
    нулся он поздним вечером и сказал отцу:
    — Устроился шофёром в фирму автотуризма. Тебя там знают
    и помнят.
    Вот тут-то и надо сказать, что молчун Костик, мальчик без
    признаков интеллекта на лице, очень любил шоферить. В тринад-
    цать лет уверенно вёл сначала отцовский Зил, а потом и Камаз.
    Но гораздо большие способности он проявил как диагност.
    Обладал каким-то удивительным слухом и чутьём. Отец всегда
    просил его перед дальней поездкой: — Послушай-ка, сынок, а я по-
    газую.
    Сын слушал и без труда улавливал нарушения в работе двига-
    теля, если они, конечно, были.
    Книжку он читал и перечитывал десятки раз, приходя с рабо-
    ты, и, думаю, сроднился с волевыми характерами Андрея, Славы и
    Бекира, с их добрыми душами.
    Ни матери, ни отцу, ни сестре он ни слова не сказал о внезап-
    ном появлении книжки, считая это волшебным подарком, исполне-
    нием его горячей просьбы к святой великомученице Варваре, в храме
    которой его давным-давно крестили. В тот же день в его шоферс-
    ком удостоверении появилась крошечная иконка великомученицы и
    покровительницы всех путешествующих.
    Через полгода он впервые посетил заграничье. Что-то ему там
    очень понравилось, что-то не очень, а кое-что он совершенно не
    принял. Но так, или иначе наша жизнь во многом проигрывала пе-
    ред западной, и он решил испытать судьбу, т. е. перебраться туда.
    А так как был нетерпеливым, то из третьей поездки в Германию
    его напарник по двухэтажному «Мерседесу» вернулся один.
    Из документов у Костика имелся лишь загранпаспорт и води-
    тельское удостоверение, которое там не сильно-то чтят. Но пас-
    порт ограждал его от придирок полиции долгое время.
    Чтобы поскорее влиться в новую среду, он начал заучивать по
    десять слов за день, т. е. по семьдесят за неделю. Уроки он брал у
    праздных немцев, где только возможно. Главным образом в пар-
    ках, на скамейках. Там он познакомился с тоненькой, как трости-
    ночка, девушкой. Подсел к ней с извинением и просьбой послушать
    его немецкий и дать задание из десяти слов на завтра, так как ста-
    рички почему-то не пришли.
    Девушка отнеслась к незнакомцу настороженно, однако, вче-
    рашний урок послушала и новое задание дала, проконтролировав
    взглядом, как русиш аккуратно записал его в свою тетрадь и тут
    же отвернулся, шепча не только отдельные слова, но и простые пред-
    ложения из двух-трёх слов.
    Назавтра, снова в это же время, около девятнадцати, он увидел
    её, идущую с подругой, и поднялся со скамейки. Девушка попроща-
    лась с подругой, до этого перекинувшись с нею несколькими слова-
    ми, как он понял, о нём, и сказала, садясь:
    — Я вас слушаю.
    Костя уверенно повторил урок. Она осталась довольна успеха-
    ми молодого человека с крепкими трудовыми руками и спросила,
    откуда он, чем занимается, что умеет, где живёт?
    Он рассказал, прибегая к помощи тетрадки. Получилось крат-
    ко, толково. Девушке это понравилось, как и то, что парень не наби-
    вался в друзья-знакомые. Что подсел он вчера к ней только ради
    дела, а не для того, чтобы подволокнуться за хорошенькой немкой.
    Честно сказать, Костя об этом и не думал. Она продиктовала но-
    вое задание из десяти обиходных слов, но почему-то с «автомо-
    бильным уклоном» и ушла.
    Третья встреча была решающей в их судьбе. Не думайте, что
    они объяснились в любви. (Поищите такую пошлость в других кни-
    гах). К этому времени они не испытывали никаких чувств взаимно-
    сти, разве что со стороны девушки было желание помочь приятно-
    му иностранцу.
    Задание он выложил ей на память, хоть и с ужасным произно-
    шением. И всё-таки встреча была решающей, о чём они и не до-
    гадывались. Она продиктовала ему адрес авторемонтной фирмы,
    к тому же имевшей простое жильё для своих рабочих. Это было
    очень кстати, так как второй месяц Костя ночевал в сторожке
    садовника, расплачиваясь за приют своим горбом — он копал зем-
    лю, поливал газоны, пропалывал живописные куртины. Тем и кор-
    мился. Сто евро берёг на «чёрный» день, почему-то не сомнева-
    ясь, что он наступит.
    Костю приняли на работу после недельного испытательного
    срока (естественно, неоплаченного).
    А вот тут начинается сказка. (Сядьте, пожалуйста, чтобы не
    упасть.) Владелец фирмы оказался братом девушки. Об этом Кос-
    тя узнал, когда она вдруг появилась в цеху, где он проводил регули-
    ровку двигателя. Занят был сверх меры, и потому резко отмахнул-
    ся от её зова за спиной:
    — Русиш, русиш.
    Погоняв капризный движок на разных оборотах, он остановил
    его и бухнулся задом на инструментальный столик, чтобы перевес-
    ти дух и немного отдохнуть от напряжения. И тут он увидел её.
    Глазам не поверил, потому и встал с невежливой задержкой.
    — Гутен Таг, — сказал растерянно.
    — Гутен Таг, — произнесла она отчуждённо и сделала знак,
    чтобы он следовал за нею. Сердце оборвалось у Костика. Таким
    манером выставляли за ворота. Он был свидетелем тому, как мо-
    лодого алжирца или турка служащий увёл вчера и обратно на рабо-
    чее место парень тот не вернулся. Костя попрощался с рабочими
    взмахом руки и сунул в карман комбинезона крошечный словарик
    немецкого языка.
    Но ни до конторы, ни до ворот они не дошли. Остановились,
    выйдя из цеха, около какого-то довольно старого Мерса. Обшар-
    панного, грязного, что было совершенно не в правилах немцев. Уж
    что-что, а машину они холят.
    — Вот эту развалюху надо привести в божеский вид к завт-
    рашним девяти утра, — строго сказала девушка. — Ваше дело —
    двигатель. Салоном, кузовом, приборами, покраской займутся дру-
    гие люди. (Они уже занимались, чуть ли ни на ходу снимали верх,
    тогда как двое смуглых рабочих катили машину в цех). Питанием
    всех вас обеспечат. Сон — два часа, — сказала девушка, ни разу
    не взглянув на него. Сказала по-немецки, но он всё понял дословно.
    Понял и то, что это его Рубикон. Если он не справится с заданием,
    может убираться в Россию.
    Единственное, что он громко сказал ей в спину, так это:
    — Мне нужна техническая документация на двигатель. Он —
    почти раритет. С такими я ещё не встречался.
    Сказал со злобинкой, а потому получилось быстро и почти
    без запинки. Она не оглянулась. Но через пять минут документа-
    ция была доставлена мальчишкой-рассыльным из библиотеки
    фирмы. Пока машину «раздевали», Костя сосредоточенно изучал
    характеристику движка, разложив чертежи и схемы на транспор-
    тёрной ленте.
    Потом он осторожно запустил его, но тут же испуганно выклю-
    чил, так как двигатель грохотал подобно колымаге на булыжной
    мостовой. Все, кто был рядом, поняли, что этот движок — лебеди-
    ная песня для парня. Возродить к жизни такой металлолом мог раз-
    ве что Бог. А когда содрали прогнившее днище с изорванными си-
    дениями, то вообще не стало на что смотреть. На автомобильных
    кладбищах валялись машины намного лучше...
    Бригада трудилась всю ночь без сна, подбадривая себя креп-
    чайшим кофе, чтобы утром (без пяти минут девять!) седой, розо-
    вощёкий и общительный американец не узнал свою развалюху, дос-
    тавленную сюда на трейлере, и прошёл мимо неё, вызвав самодо-
    вольную улыбку у директора фирмы.
    Он ушагал вглубь цеха один, а когда оглянулся, то вернулся на-
    зад почти бегом к своей обновленной «старушке», на которой он
    должен был открывать парад старых европейских авто. Выписав
    чек и отдав его директору, старичок лихо умчался с территории.
    Вот тогда девушка подошла к едва державшемуся на ногах Косте
    и сказала, протянув руку:
    — Меня зовут Магда.
    — А меня Костя, — сказал он вялым языком.
    Через год они стали мужем и женой и переехали в собственный
    домик на окраине Мюнхена.
    Только глупые женщины обожают пустомель. Умные выбира-
    ют для себя деловых, мастеровых. Неважно, кто он — менеджер
    или слесарь-водопроводчик.
    А ещё через год он стал совладельцем 25% акций этого преус-
    певающего предприятия. (Их подарил ему брат Магды в годовщи-
    ну свадьбы.) Однако, он так и остался в цеху, не перешёл в контору.
    Стал как бы играющим тренером. Своим уникальным мастерством
    автомобильного диагноста он заслужил уважение рабочих всех на-
    циональностей, в том числе и немцев. Никто из них уже не кричал
    ему «Эй, русиш!», a называли почтительно — Герр Кост! Вот такая
    простая история.
    Пока Костя обнимал родителей и знакомил их с женой и деть-
    ми, его машину, оставленную без присмотра за воротами, основа-
    тельно почистили, утащив из неё всё «лишнее», в том числе видео-
    магнитофон, приёмник, телевизор, мобильный телефон, три чемо-
    дана с вещами, сняли диски с колес. Не увидав многого, Костя ска-
    зал с улыбкой:
    — О, Родина! Я узнаю тебя! А где же сестра? — спохватился он.
    — СПИД, — сказала негромко мать, но ему послышалось спит,
    потому и крикнул возбуждённо:
    — Ну так разбудите. Всё-таки брат приехал!
    И тут его огорчили — она в спецбольнице.
    — Всё логично, — изрёк Костя. — Кто с детства мечтает о
    счастье, получает фигу (Ни Танечка, ни Костя не захотели увидеть-
    ся. Она умерла через три месяца.) Костя поставил машину под пла-
    таном и часто выходил к людям, теснящимся у ворот, чтобы погля-
    деть на «Костю-миллионера».
    Когда он уезжал через неделю, патриоты-педагоги сказали ему
    с упрёком: — Язык забываешь. (действительно, Костя говорил с
    заметным акцентом.) Так и родину забудешь.
    При этих словах Певец и Лектор дружно закивали головами.
    — А она достойна того, чтобы её любить и помнить? — под-
    жав губы и зло сверкнув глазами, спросил Костя.
    — Прощай, Арсен! — сказал он и обнял Арсения. — Уезжай,
    пока не сгинул. Твою новинку я обязательно пристрою. Говорю тебе,
    это ноу-хау. (Речь шла о новом медицинском изобретении Арсе-
    ния). Но как я переправлю патент и деньги в эту криминальную
    дыру? Вот моя визитка. Забегай при случае...
    Кто-то усмотрел иронию в этих словах. Но Арсений — нет. Про-
    сто Костя жил в другом измерении.
    — Прощай! — сказал он ещё раз, хотя со всеми простился сло-
    вами «до свидания». И тут на Костю надвинулся Аким со своим
    «пропеллером»:
    — Забери с собой к фашистам, — пьяно потребовал он.
    — Германии мусор не нужен, — сказал Костя и отодвинул в
    сторону Акима. — А вот Калину возьму. Учи язык, Каня.
    Кирюша вернулся в начале февраля, как раз во время первого
    Крымского энергетического кризиса, когда не подавалось электри-
    чество даже в больницы, когда на машину газоразвозку смотрели,
    как на чудо; когда из окон многоэтажек торчали дымящиеся трубы.
    Люди спасали себя вопреки строгим инструкциям, запрещавшим
    разводить огонь в квартирах. Сложил печурку и Арсений в своей
    подворотне и очень жалел, что не сделал этого раньше. Сухое теп-
    ло давно не посещало каморку. Теперь даже чистюли-Верченко при-
    ходили к нему греться. В конце концов, и они установили у себя
    «буржуйку». Только не внизу, а на втором этаже, в бывшей комнате
    Батеньки. За то, что Арсений им помогал, они накормили его сыт-
    ным обедом за столом на двенадцать персон.
    Здесь, в большом зале, получившемся от соединения двух ком-
    нат —Батеньки и Станислава Ануфриевича, если помните, некогда
    принадлежавшей Николаю Петровичу, он не казался огромным.
    Напротив, как бы предназначенным для этой столовой. Обстанов-
    ка была интимная — горели свечи. А на дворе — глаз коли!
    В один из таких тёмных вечеров при открытой печной дверке,
    Кирилл рассказал о своём вояже в Россию:
    — Там стяжательство похлеще нашего. Все гребут под себя
    всё, что можно. Коррупция сумасшедшая. Даже справочник есть,
    кому сколько дать, как говорится, на законном основании. Прежде,
    чем разговаривать со мной о деле, чиновник из областного управ-
    ления сельского хозяйства приказал:
    — Сто баксов на стол!
    Я ему о своих задумках, о возрождении Сибири, а он уши паль-
    цами заткнул и дверь ногой распахнул. Всё ясно, пошёл вон!
    В другом кабинете говорю, создам строительную фирму. Мо-
    лодёжь делом займу. У меня новые, экономичные конструкции теп-
    лиц. Завалим Россию экологически чистыми овощами. К тому же
    дешёвыми. А мне в ответ, а чем польские, финские, немецкие фран-
    цузские, американские, шведские хуже?
    Все одним часом живут. Ждут китайцев в гости. Этот анекдот
    в каждой избе рассказывают. Заседает, якобы, китайский Генштаб
    и доводит приказ до сведения своих полевых командиров:
    — Наступать будем небольшими группами — по два-три мил-
    лиона.
    И все смеются. А что противопоставить? 3аставку из двадца-
    ти солдатиков, как на Даманском? Разоружились во имя доброй
    воли. В Забайкалье, говорят, границу можно перейти в любом мес-
    те. Как в Китай, так и в натовскую Монголию.
    — Нельзя же, говорю, территории бросать на произвол судь-
    бы. Там уже какие-то лесные банды появились. В недрах роются.
    Кто только не грабит Россию. Изведём, отвечают. Дай только срок.
    А вообще-то убирайся в свой Хохлостан подобру-поздорову. А на-
    ших там, пруд пруди.
    — Поездил я по сёлам и ужаснулся, — продолжал невесело
    Кирилл. —Какая там молодёжь! Пусто. А если и есть, то нарко-
    маны и убийцы. Задери рубашку на спине. Видишь шрам? Топо-
    ром пометили. Хорошо, что я козлом сиганул через забор. Какая-
    то добрая бабка, йодом смазала и тут же выгнала на ночь глядя.
    «Иди, милок, иди. А то придут за тобой и меня укокошут.» А я
    через лес, напрямик (По дорогам ночью только с обрезом можно)
    добрался до станции и вот вернулся. — Он скрипнул зубами. —
    Что с нами происходит? Объяснишь?
    Но Арсений сам сидел с понуренной головой.
    — Уеду за рубеж. Продам квартиру и уеду. Верченко за неё
    пять тысяч даёт, чтобы Худосочных-Филимоновых отселить. Так
    жить нельзя, — сказал он в заключение и вышел на мороз.
    Зимою Арсений почти никогда не бывал один ни днями, ни но-
    чами. Ночами и подавно. Бродяги и алкаши спали у него вповалку.
    Знакомые, незнакомые, разные. Молодые, старые. Симпатичные,
    страшные.
    Один из таких страшных сильно напугал его, когда придвинул-
    ся к его лицу с растопыренными пальцами. Дело было ночью. Ар-
    сений, полусидя на лежанке, описывал свою «кофейную» придумку,
    подсвечивая себе крошечным лучиком от батарейки, чтобы не
    мешать спящим на полу. И вдруг услыхал в темноте какой-то подо-
    зрительный шорох. Он направил луч в ту сторону, а увидел прямо
    перед собой перекошенное злобой лицо и закричал от ужаса.
    — Чего ты орёшь: Я хочу лишь только задушить тебя, — хри-
    пел страшила.
    Арсений толкнул его обеими ногами. Страшила рухнул на алка-
    шей. Узнав, в чём дело, они прогнали его взашей.
    С тех пор Арсений не привечал чужаков.
    «Кофейной» придумкой ему пришлось заняться в силу необхо-
    димости, так как «дорогие гости» изводили чайную заварку на чи-
    фир. Вот и решил он изготовить кофе из топинамбура, выброшенно-
    го на свалку одной норковой шубой со словами:
    — Диета! Это же свинячья еда!
    Арсений кое-что знал об американской картошке. Забрал па-
    кет с клубнями, подвялил их на воздухе, предварительно нарезав
    тоненькими пластиками, а затем подрумянил до кофейного цвета
    под крышкой на сковородке. Вроде как в духовке. Растолок про-
    дукт и заварил кипятком. Получилось что-то вроде кофе.
    Но в напитке явно не хватало «украшений» — аромата, прият-
    ного вкуса. Не было «букета», который могли дать только травы.
    (От применения химии он категорически отказался.) С этим про-
    блем не оказалось. Что-то было у него, что-то насобирал у соседей
    и превратился в дотошного, пищевого технолога. Трудился он не
    меньше месяца, прежде чем добился чего-то приемлемого. Бомжи
    от нового питья балдели даже больше, чем от любимого чифира.
    Записал рецептуру полученного тонизирующего напитка под назва-
    нием «Топи-Тони» в щепотках (из-за неимения лабораторных ве-
    сов) и припрятал несколько тёмных стеклянных бутылочек для про-
    верки на сохраняемость.
    Как ни странно звучит, но эту ералашную зиму Арсений провёл
    очень хорошо. Главное, был в тепле. Но ещё главнее было то, что
    головёшка работала. На душе было весело и от картинок на экране
    ящика, который кто-то притащил со свалки. Нелепого было столько,
    что всё казалось сатирическим подмостком, продолжение которо-
    го он увидел во дворе.
    В один из дней Верченко выбрался из машины в оранжевой
    шляпе.
    — Во, чудо! — взмахнула руками Батенька. (Она никак не могла
    привыкнуть к новому месту жительства и часто посещала пере-
    улок Весёлый). — Она же была у вас голубая, сэр!
    — А теперь вот такая, — важно ответствовал Верченко.
    — А если всё опрокинется, сударь?
    — Снова перекрашу, — ответил Верченко.
    Оксане Ивановне, которая ласточкой выпорхнула с заднего си-
    денья (в оранжевом шарфике), она тоже хотела задать вопрос, да не
    успела. Вопрос не политический, а житейский, как она стала такой
    миниатюрной? А вот Серёгу с оранжевой бабочкой она не упустила.
    — У тебя же была чёрная бабочка, господин поэт! Но что я
    вижу? — пытала Батенька стихоплёта. Как видно, эти манипуляции
    её очень забавляли. Чем-то всё это напоминало любовь. Сегодня
    — одна, завтра — другая.
    — Жить надо в ногу со временем! — ответил Серёга.
    — Во, чудо! — снова воскликнула Батенька, глядя на самодо-
    вольного пошляка с волосьями до плеч, готового служить кому угод-
    но, но только не искусству. А он, между прочим, показывал ей книжку
    со своим портретом и фамилией на обложке.
    — Ну и дела! — только эти слова и вырвались у Батеньки.
    Челюсть упала на грудь.
    Но... Никакая зима не бывает вечной ни в природе, ни в душе
    человека. Вот и в этом году, как и прежде, на смену ей пришла
    весна. Сначала робко постучалась капелью о карниз, а потом и яр-
    ким солнышком о себе заявила.
    Как только стало пригревать, Арсений полез в свой «гардероб»,
    но ничего пригодного для носки в ящике не нашёл — всё было или
    старым-престарым, или малое. Физический труд сделал его креп-
    ким, широким, а недостаток питания костлявым и чуть сутулым.
    Выглядел он лет за тридцать, хотя только-только вошёл в четверт-
    ную. Чертёж на стене стал для него чем-то чужим и пожух. Кто-то
    оторвал от него на цыгарку с травкой.
    Арсений любил лето, может, потому, ему в отместку, оно про-
    летало очень быстро, чтобы он снова с полной нагрузкой взялся за
    метлу и лопату, за лом и ведро с песком. Вот и нынче, не успел он
    дважды съездить на море и побродить по горам, чтобы налюбо-
    ваться изумительной крымской природой, как необычно рано подо-
    спел сентябрь, а там и октябрь со своими жёлтыми дождями-лис-
    топадами и тихой, спокойной погодой.
    Бархатный сезон! Время толстых кошельков и бездетных бонз.
    У них одна забота — непременно тысячедолларовая собачка на
    заднем сиденье престижной иномарки.
    Но никакому шику Арсений не завидовал и не унывал. Он жил
    своей жизнью. Научился глядеть немного вперёд и два раза съез-
    дил на уборку винограда, откуда привёз в виде оплаты за труд
    четыре ведра сочных плодов. Два ведра потратил на угощение
    дворовским, а из двух сварил восемнадцать литровых банок варе-
    нья, вычитав в книжке, что можно и без сахара. Так и сделал,
    предвкушая, как зимой будет сидеть в тепле и попивать горячий
    чаёк с вареньем, тем более, что никто из правительства не гаран-
    тировал благополучной зимовки. То есть, топливный кризис мог
    повториться.
    На работу Арсений выходил с радостью, потому что наверху
    были воздух, солнце, оживлённые лица, смех, и обязательно мур-
    лыкал себе под нос какую-нибудь песенку из приёмничка, подобран-
    ного на свалке. Вот и сегодня он напевал песенку о мае, о любви и
    море в крапинку (!?) Но, бог с ним. В крапинку, так в крапинку.
    Арсений широко и вольно взмахивал метлой для того, чтобы
    ветерок из-за спины относил листья вперёд и вперёд. Вряд ли мож-
    но говорить, что эта работа может быть одухотворённой, но в дан-
    ном случае было именно так. И редкие прохожие, и проезжавшие
    водители с любопытством смотрели на вдохновенного дворника.
    Многие с ним здоровались, как со старым знакомым. Для них он
    таким и был, ведь вырос он в этом закутке Старого города. А то,
    что дворником стал, так это уж так сложилось. От тюрьмы и от
    сумы никто не застрахован.
    Легковушки, как правило, пролетали мимо на скорости. Но одна
    из них, синяя, вдруг резко затормозила, не доезжая до него метров
    десять. Однако, в ту же минуту на ещё большей скорости вильнула
    к правой бордюре и скрылась за поворотом.
    Занятый своим делом, Арсений обратил на неё внимание лишь
    тогда, когда она проезжала мимо. Машинально посмотрел вслед, но
    успел разглядеть на заднике две пятёрочки. И почему-то сразу по-
    думал, что за рулём была Она. Иначе не было бы этих нервных дви-
    жений. Проезду Арсений не мешал. Постепенно в памяти восстано-
    вились и три первых цифры — 7, 2 и 8. И даже серия КИТ. Машина
    была не «Таврия», а более дорогая, но с прежним номером.
    «Возможно, ехала ко мне в гости, но вдруг увидела с метлой.
    Вот и дрогнула нога на газе», — думал Арсений без горечи, но ра-
    дуясь тому, что она жива-здорова. И ни на капельку не ошибся в
    своих рассуждениях. Действительно, Матрёна была жива и здоро-
    ва. А главное, свободна от Фаддея вот уже два года. Служила про-
    давцом в самом шикарном магазине бытовой техники и слыла асом
    в своём деле, то есть могла не только языком работать, но головой
    и руками. Все электроприборы были ей послушны, как маленькие
    детки. Это нравилось покупателям.
    Пообщаться с нею, умницей и красавицей, и получить покупку
    из её рук считалось большой удачей. За этим счастьем ехали изда-
    лека. Давали ей щедрые чаевые «за внимание». А кое-кто предла-
    гал и руку, и сердце. Один пожилой мужчина, очень уж эмоциональ-
    ный, бухнулся перед нею на колени прямо посреди торгового зала и
    умолял стать его женой. Но Матрёна решительно отвергала все
    ухаживания. Отвергла она и это.
    — Вы всю жизнь мою поломаете. А зачем вам её ломать? —
    взмолился мужчина.
    — Милый мой поэт. У меня есть избранник, — сказала Мотя.
    — Назовите его имя.
    — Арсений.
    — Я буду молиться о нём.
    — Спасибо.
    Любовь «хором» с Фаддеевской сворой психологически ей до-
    рого стоила. От одного лишь воображения голых, потных тел её
    передёргивало. И только нежные минуты с Арсением нет-нет да и
    всплывали в её памяти как волшебство. И были такими яркими,
    что казались реальными. Они могли стать мостиком на тот берег,
    где любовь не только плоть, но душа.
    А пока она жила одна и говорила о себе, молодая кобылка, но
    бобылка. Вертеться и угождать толстосумам даже в облике «до-
    рогой и любимой жены», она не собиралась. Она задалась целью
    стать личностью, но не прислугой в элитных домах, где всё чаще
    можно было услышать пренебрежительное «эй, человек!». Приро-
    да осчастливила её той устойчивой русской красотой, которая не
    вянет до самого заката.
    На компьютерные курсы её привело не только веяние времени,
    но и жажда нового, интересного, перспективного. Учёба оказалась
    захватывающей. Диплом выдали солидный. Теперь владелец мага-
    зина смело ставил ее в Отдел тонких технологий, где она успешно
    справлялась со всякими Сонями, Мицубисями, Майкрософтами. И
    тем не менее, всё это было прислужничество, хоть и более высоко-
    го ранга. Мечта о своём ДЕЛЕ не покидала её. Будущее рисова-
    лось приятным.
    И вот она столкнулась со своим недавним прошлым. Устыди-
    лась его, испугалась и промчалась мимо. Но здесь, за углом оста-
    новилась, чтобы придти в себя. Беседа или шутка с Арсением оз-
    начала бы возврат в то отвратительное минувшее. А она этого не
    желала, хоть и ехала сюда ради розовой мечты. Но увидеть такое
    никак не ожидала. И сейчас по-детски радовалась, что стекло с
    правой стороны было поднято. Он, слава богу, не мог увидеть её.
    Она посмотрелась в зеркальце, опустила правое стекло, заку-
    рила дорогую сигарету и поехала дальше. Уверенная в себе и сча-
    стливая.
    Но не менее был счастлив и Арсений. От того, что она не
    забыла его. А то, что случилось, так это легко объяснимо, а пото-
    му простительно. От метлы и коляски с коробом кого не бросит в
    дрожь!
    — Она не забыла меня! — ликовал Арсений.
    Его душа пела, и это не могло не вырваться наружу. Арсений
    раскинул руки — в одной метла, в другой — совок, и запел широко
    и привольно, будто находился не в тесном переулке, а посреди бес-
    крайнего луга:
    Нарву цветов и подарю букет,
    той девушке, которую люблю.
    Слёзы застилали ему глаза. Никогда в жизни он не был так сча-
    стлив, как в эту минуту.
    А потом он горько плакал, спрятавшись за мусорным контейне-
    ром. А когда укладывался спать, то искренне, без лукавства про-
    сил Бога:
    — Не дай мне, Господи, проснуться утром.
    Жить не хотелось. Наступила критическая минута. Не страх
    смерти, ощущение смерти было осязаемым физически и желанным.
    «Вот сейчас разлетится на кусочки моё сердце. Вот сейчас
    умрёт мой мозг. Вот сейчас наступит общий паралич», — думал
    он, вполне уверенный, что это обязательно случится. Роковой ми-
    нуты он ждал не отвлечённо. Мысли комкались, рвались, как обла-
    ка при сильном ветре, и клочьями уносились куда-то. Слепить из
    них что-то определённое не удавалось.
    И всё-таки он проснулся. Бог услышал его молитву, но не внял
    ей, как кощунственной.
    Еле волоча ноги, значительно позднее обычного, он потащился
    со своим инструментом. Выглядел он ужасно. Землистый цвет лица
    говорил о том, что одной ногой он стоит в могиле. Леночка-худож-
    ница поразилась его виду. Уронила сумку на тротуар.
    — Иди домой. Ты заболел, — крикнула она.
    — Нет. — Арсений пытался улыбнуться. — Переболел.
    Возвратившись домой, он сорвал со стены остатки чертежа,
    чтобы не мозолили глаза, и увидел на столе письмо от… Николая
    Петровича.
    Самое настоящее. По почте. С обращением по имени наверху
    листа и датой внизу. Да какой! Датой текущего дня. Мороз пробе-
    жал по коже у Арсения. Аккуратные строки он пролетел галопом
    дважды, будто это было чертовщиной, и только с третьего раза от-
    бросил всё мистическое и вчитался.
    — Дорогой мой сынок! — писал Николай Петрович. —Ты об-
    разованный, начитанный. У тебя хватит ума не принять это письмо
    за послание с того света. Его я пишу при жизни, но в тот день, когда
    тебе станет невыносимо тяжело, Ангел-хранитель доставит его,
    чтобы ты последовал моим советам.
    Относись по-философски ко всем неудачам и предательствам.
    Не подпускай горечь от них даже близко к сердцу. Сделай свой
    рассудок холодным. На все пакости мира не хватит и самого боль-
    шого сердца. Не повторяй моей ошибки. Я хочу, чтобы ты жил дол-
    го и счастливо, так как путь, на который тебя поставил Бог — не-
    сти людям радость — очень трудный.
    Вспомни самого человеколюбивого человека в прошедшем и
    будущем мире — Иисуса Христа. Вспомни его путь от Младенца
    до Распятия и ты поймёшь, что аналогия не такая уж и дерзкая.
    Если не изменишь сердце, тебя ожидает то же самое — пусть не
    крест, но страдания душевные не меньше, чем у Человеколюбца.
    Мир жесток, мерзок, неблагодарен. И ко всем, приносящим благо,
    он относится надменно.
    «Талант стоит с протянутой рукой», — эти слова великого Ха-
    фиса, которые он сказал пять тысяч лет назад, я считаю не как
    попрошайничество, а как дар. Талант отдаёт людям что-то нео-
    быкновенное, а люди проходят мимо с кривой усмешкою.
    Будь умницей! Прислушайся к моим советам для пользы дела.
    На пользу человечеству.
    Вспоминай меня в своих молитвах, и мне от них будет теплее в
    другом мире. А я, чем могу, обязательно помогу тебе. Но главный
    твой помощник это — Бог. Уповай на него.»
    В эту ночь Арсений не сомкнул глаз. А утром вдруг! Неожи-
    данно! Внезапно, как обвал! Как удар молнии! Он понял, что уби-
    вая себя, он убивает великую идею. Что он — расточитель бесцен-
    ного времени. Что он непременно потеряет Мотю. Он поставил себя
    рядом с нею и ужаснулся своему падению. Увидел себя в облике
    какого-то волосатого животного, оскалившего зубы не то в злобе,
    не то в хохоте. Конечно, в хохоте, потому что ни на кого он не злил-
    ся. А злиться на себя не хватало смелости. Это означало бы, что
    он злится на весь мир. Что он противопоставил себя другим. Но
    имел ли он на это право? Нет и нет, поскольку был таким же, как
    все, и даже хуже других.
    Он отчётливо увидел перед собою страшную пропасть и при-
    ложил все свои духовные силы, чтобы отодвинуться от края этой
    бездны, где нравственная смерть скора и неминуема. Не выходя на
    работу, он пришёл к начальнице и простонал:
    — Больше не могу. Я кретинею. — Сокрушенно помотал голо-
    вой. — Не могу. Простите.
    Ещё он мог бы добавить, — я не хочу потерять её — но не
    добавил.
    — Я тебя понимаю, — сказала Лариса Дмитриевна. Она была
    умной женщиной, грамотной, начитанной и совершенно лишённой
    той бабскости, когда интерес только один — сплетни и тряпки. Они
    часто беседовали о книгах, телепередачах, фильмах, о его придум-
    ках. — Завтра получишь расчёт с премиальными и мы пойдём оде-
    ваться, — жёстко, от привычки командовать, сказала она.
    Больше к метле он уже не встал. За неё едва не подрались два
    мужика и баба. Начальница взяла молодого мужика, хоть и выпи-
    воху, но безотказного. А баба была сварливой и ленивой. Она уже
    здесь работала.
    В полдень они двинули в главный сукин-хэнд, как именовали в
    народе «вторые руки», и вышли оттуда с большим узлом, где были
    трое брюк, три сорочки, две пары трусов, шесть маек и две куртки
    — одна деми, другая — зимняя. Прощаясь возле Жэка, Лариса
    Дмитриевна сказала:
    — В душ можешь приходить, когда захочешь.
    — Спасибо. Я не буду злоупотреблять, — пообещал Арсений.
    Ах, как ему было легко от душевности совершенно чужого че-
    ловека. Будто материнским теплом повеяло.
    Второй Крымский энергетический кризис оказался покруче
    первого и разразился в начале января. Новогодние праздники кое-
    как провели, а потом — ни газа, ни света. Котельные встали при
    минус десять-тринадцать, а кое-где и ниже. Вновь в домах затопи-
    ли «буржуйки».
    Арсений забрался на платан и спилил несколько сухих веток на
    дрова. Разделал их и всё до полешка стаскал к себе. Дрова стали
    дефицитом. Их воровали в наглую. А ночью шёл треск в брошен-
    ных домах — там выворачивали полы, окна, двери, рушили потолки
    и кровли. Власти смотрели на это сквозь пальцы. Только бы не ру-
    били зелёные насаждения. Их охраняла милиция. И всё-таки парки
    и скверы сильно поредели к весне. Там не досчитались восемь ты-
    сяч деревьев. Не досчитались и несколько сот замёрзших, сгорев-
    ших и угоревших людей. А в каморке Арсения был Ташкент, по его
    выражению. Он перестирал чужие обноски, извините, свои обнов-
    ки, приоделся, подстригшись, и сбрив с лица серую щетину, отпра-
    вился в научную библиотеку, которая размещалась в старинном
    особняке, и сразу же обосновался в отделе «Гидроэнергетика».
    Дружкам-бомжам, алкашам и бродягам сказал на их языке — ша!
    — и с этого дня они перестали появляться у него. Твёрдое слово и
    мечту они уважали.
    Батареи в огромной комнате читального зала не грели, но его
    согревала мечта о близкой разгадке чертежа. Он понимал, с по-
    давленной фантазией и унылым воображением ему никогда этого
    не сделать. Уникальная задумка, в которой была сокрыта смелая,
    отчаянная мысль, требовала от него такой же отчаянной смелости,
    неординарности. А для того, чтобы открыть заветную шкатулку,
    нужны были знания. За ними он сюда и пришёл. «Чтобы двигаться
    дальше, надо знать свершённое», — вспомнил он чьи-то мудрые
    слова и заказал чуть ли не весь энергетический каталог.
    В библиотеке — хоть волков морозь. Сюда, практически, ник-
    то не ходил. Но недаром сказано, голь на выдумки хитра. Оправда-
    лась эта поговорка и здесь, когда Арсений привёз в утеплённом ко-
    робе с десяток раскалённых на печурке кирпичей и положил их под
    ноги сотрудницам на полукирпичики. А когда угостил их банкой вкус-
    нейшего ароматного варенья, стал вообще своим человеком. На
    заботу о «кадрах» директриса ответила добрым жестом — выпи-
    сала из Днепропетровской технической библиотеки около двадцати
    книг по предмету.
    Арсений едва не задохнулся от такого богатства. Он штудиро-
    вал книги внимательно, как прилежный школяр, боясь пропустить в
    них и крошечный намёк на изобретение Николая Петровича. Выпи-
    сывал мало. Сделанное его не интересовало. Он искал что-то уни-
    кальное, но не находил. Попросил выписать труд Жореса Алфёрова
    «Глобальная энергетика», но и там ничего похожего не обнаружил.
    Тогда списался с Харьковским институтом. Там увидели в нём
    осведомлённого коллегу и подробно ответили на все его вопросы,
    которые помогли ему утвердиться во мнении, что изобретение Ни-
    колая Петровича уникальное. Да вот загвоздка — не разгаданное.
    «Ну и что? Что за беда? А я на что? А моя голова для чего?»
    — задал Арсений себе с десяток подобных вопросов и попрощался
    с милыми девушками, одна из которых вышла его провожать. «На-
    стырный» очень нравился ей.
    — Вы ещё придёте? — спросила она.
    — Возможно.
    — Приходите, — попросила она таким голосом, что Арсений
    невольно подумал, а может, с этой пигалицей-конопушкой моё счас-
    тье? Он поцеловал ей руку. Ему было жалко девушку. Но что он мог
    поделать, если его сердцем владела другая?
    И наступила для Арсения та праздность, какой ни один работя-
    га не позавидует .Он лежал в своей подворотне и вгрызался в тайну
    чертежа, примеряя к нему одну фантастическую идею за другой.
    Но всё было не то. Здесь было что-то земное. Не зря же говорил
    Николай Петрович, что всё гениальное, очень просто. Но до этого
    просто всегда очень трудно добраться.
    Глядя на чертёж, можно было сочинять всё, что угодно, вплоть
    до Космоса, но можно было, и даже нужно было опуститься на зем-
    лю, встать на неё крепко, взять голову в руки и думать, думать,
    отталкиваясь прежде всего от конкретного — экологической со-
    ставляющей энергетической проблемы. Именно эта составляющая
    занимала Николая Петровича, но никак не сама энергетика, кото-
    рую он характеризовал как величайшее зло для цивилизации.
    Он искал другой путь. Не такой губительный для человече-
    ства, как нынешний, начиная от АЭС (об их ли пользе говорить!),
    ГЭС — эти жуткие тромбы на голубых артериях с затоплением
    огромных пространств, изменяющих климат; ГРЭСы, сжигающие
    миллионы тонн угля, нефти, газа — этого золотого запаса планеты;
    до транспортировки энергии по проводам на дальние расстояния,
    что ведёт к опасной ионизации верхних слоёв атмосферы, откуда,
    скорее всего, и придёт беда для Земли!
    Чтобы разгадать смысл этих корявых линий, Арсений решил
    идти не от чертежа, а к чертежу, что в математике называют от
    обратного. «Ведь не ради же пустяка он кричал «Еврика» и бегал
    по двору, будто сумасшедший. Какое озарение посетило его в тот
    момент, что не выдержали не только нервы, но и весь организм
    вовсе не хилого мужчины? Идея должна быть сокрушающей все
    прежние понятия об энергетике, как процессе расточительном и вред-
    ном для экологии. А вот какая?»
    Но чертёж хранил молчание. Он тянул к себе именно этими
    закорючками, как бы говоря, как всё по-детски просто. Арсений
    отложил чертёж в сторону и крепко-накрепко зажмурил глаза, но
    тут же вновь распахнул их от того, что увидел чертёж ещё более
    ярким, чем на листке. Арсений не стал бороться против этого иску-
    шения, вдруг уяснив, что это надолго. Что чертёж этот будет воз-
    никать у него перед глазами и в сознании всюду и везде. Он будет
    требовать — не забывай! Есть спасение. Не забывай даже во сне.
    Я есть спасение».
    Нет более тяжкого бремени, чем ассоциативное мышление.
    И на эту каторгу Арсений обрёк себя добровольно. Он перебрал
    более сотни вариантов открытия, начиная от улавливания косми-
    ческой энергии до пошлых ветряков (на это намекали крестики в
    кружочках), но ни один из этих вариантов не отвечал высочайшим
    требованиям изобретателя — безобидность для биосферы и ши-
    рота применения по всему миру — от Гренландии до пустыни
    Сахара. В этих нелёгких размышлениях с самим собой он провёл
    несколько дней.
    «У него не было ни одной секунды в запасе. Он знал, что он
    уже мёртв. Что его уже нет на этом, белом свете. Что вечная мгла
    поглотила его, но и оттуда, из черноты, он величайшим усилием
    воли прорвался к людям, как и Христос со своим спасительным
    учением. Недаром великие нравственные подвиги заставляют ко-
    лебаться Землю», — думал Арсений, разбирая бумаги из портфеля.
    Вынимал мятые, вкривь и вкось исписанные листки с боязнью най-
    ти нелепицу, бред больного человека. И хотя нелепицы не находил,
    тайна оставалось тайной. Чертёж по-прежнему стоял перед глаза-
    ми и требовал — не отступай.
    Среди бумаг Арсений неожиданно обнаружил стихи. Рука была
    знакомая.
    Я нисколько смерти не боюсь.
    Я боюсь не выдержать страданий.
    Чтобы ропот не сорвался с губ,
    Для тебя обидный, мой Создатель.
    Через несколько дней судьба сделала ему невероятный пода-
    рок.
    Сам не зная как, он вышел к храму, небольшой церковке в глу-
    хом углу Старого города за тремя обшарпанными трёхэтажками,
    разбросанным всюду мусором и крестом, парившим над всем этим
    безобразием.
    Он вошёл в открытую дверь. В помещении было сумеречно,
    так как свет проникал в одно окно слева от алтаря. Пред ликом
    Христа горела лампадка. Огарки свечей виднелись на подставке.
    Арсений взял один из них. Зажёг от лампадки и поставил на место.
    Неумело, но искренне он попросил Бога изменить его жизнь к
    лучшему, хотя бы потому, что ничего плохого он не только никому
    не сделал, но не помышлял делать. Он просил помощи в разгадке
    таинственного чертежа не ради тщеславия, а ради спасения всех
    людей.
    «Прости меня, Господи, если это будет вопреки твоей воле.
    Возможно, ты ведёшь людей к большой беде, чтобы они осознали,
    что стоят на краю гибели, а я вмешиваюсь в твои великие замыс-
    лы. Но вдруг и не понадобится кары. Вдруг, оказавшись в других
    условиях, — условиях любви, добросердечности и душевного спо-
    койствия, когда угроза гибели минует, они воздадут тебе благодар-
    ность? Прости меня, Господи».
    Арсений перекрестился. На душе стало спокойнее.
    Выйдя из церковки, он пошёл на троллейбусную остановку, что-
    бы уехать в свою подворотню, где ему так не везло.
    Он устроился на продольном сидении за спиной водителя и по-
    ложил на колени свою жалкую кепчонку. Мягкие, колыбельные по-
    качивания убаюкали, и он задремал. А проснулся от потряхивания
    за плечо. Кондукторша стояла перед ним и говорила:
    — Кольцо. Или назад поедешь?
    — Нет, нет. Я — дома.
    — Тебе там накидали, — сказала кондукторша.
    Арсений расправил свою смятую кепчонку и выгреб из неё пя-
    таки и гривенники. Протянул их кондукторше. Она их взяла, быстро
    пересчитала и сказала в открытую дверь, во след Арсению:
    — Здесь не хватает.
    Арсений смущённо развёл руками и опустился на бордюру, так
    как сил, чтобы добраться до скамейки у него не было. «Может,
    мне в самом деле пойти на паперть?» — прошептал Арсений.
    Жизнь «свободного художника» показала не только привлека-
    тельную внешнюю сторону, но, прежде всего, свою жёсткую изнан-
    ку в образе голода. «Жэковские» деньги у Арсения давно закончи-
    лись, как он их ни экономил. Завтрашний день виделся вовсе не
    розовым.
    Метрах в пяти от него стояла с небольшим лотком молодая
    красивая татарка и говорила с улыбкой прохожим:
    — Самса тандырная, лепёшки, пирожки, чебуреки. Недорого.
    А тем, кто покупал, желала приятного аппетита и снова перечисля-
    ла свой товар.
    От лотка волной накатывал вкуснейший аромат. Арсений про-
    глотил слюну и отвернулся. А когда вновь посмотрел перед собой, то
    рядом увидел татарку, хоть и с улыбкой на губах, но встревоженную.
    Она протягивала ему три румяных самсы и говорила мягко:
    — Бери. Деньги отдашь, когда будут.
    Арсений взял, не ломаясь. Слёзы навернулись на глаза. Губы
    задрожали.
    — Спасибо, — сказал он.
    — Ешь на здоровье, — отозвалась татарка. — И вспоминай
    Зеру. Бог один на всех.
    Только на третьей самсе он уловил вкус этого сочного треу-
    гольного пирожка и доел его, соблюдая приличие, хоть и быстро, но
    не жадно и не знал, что за ним с пяти шагов наблюдают два мили-
    цейских курсанта в новенькой форме. Он увидел их, когда оглянул-
    ся, чтобы поблагодарить Зеру, но её на прежнем месте не было.
    Арсений поднялся и вышел на тротуар, а с него — через газон
    и в заросли кустарника. Милиционеры пошли за ним, но не для того,
    чтобы преследовать, а просто отдохнуть в тенёчке.
    И вот в один из дней, когда уже отцвели каштаны, он вдруг
    застонал громко и протяжно, как от сердечной боли:
    — О! О! О! Да это же... — Он выдернул из-под столешницы
    чертёж и, сам ещё не зная, что разгадал тайну, закричал:
    — Волнистая линия — это вода! И надо это смотреть вот так!
    — Он перевернул чертёж и задохнулся от восторга, потому что и
    микрофончики встали на своё место — под волнистую линию, т. е.
    под воду и обрели своё истинное значение — турбины. Гидротурби-
    ны! А уступы, это — каскад!
    Словно в ответ на его слова, по двору прокатился гул, похожий
    на подземный, а в подворотню ворвался такой сильный ветер, что
    сорвал с крючка створки окна, которые никогда не открывались.
    Стёкла посыпались наружу.
    Разгаданный чертёж Николая Петровича Билибина.
    Эмоциональный удар был настолько сильным, что Арсений без
    сил рухнул на лежанку.
    — Разгадал! Не дай мне, Господи, свихнуться, — прошептал
    он. Все, кто был в доме, выскочили на улицу. Думали, землетрясе-
    ние. Один только Лектор вопил из окна:
    — Помогите! Спасите! Дверь заклинило!
    Руки и ноги у Арсения были ватными. Он не мог ими шевель-
    нуть. Только мозг стучал одним словом — разгадал! Разгадал! Раз-
    гадал!
    Этого слова был миллиард. Оно заполнило не только его само-
    го, но и всю подворотню, весь двор, весь мир. Арсения трясло, буд-
    то в лихорадке. Был он бледен, а глаза едва на лоб не вылазили.
    Заглянувшая сверху Юленька закричала в страхе:
    — Дядя Сеня умирает!
    Прибежали Аким и Тамара Смирновы, Светочка, Леночка-ху-
    дожница и даже безголосый Певец. Все в испуге глядели на непод-
    вижного Арсения, который смотрел безумными глазами в потолок
    и упорно твердил:
    — Так. Именно так. И только так.
    Все один по одному покинули Арсения. Вернулась только Све-
    точка с тарелкой жареной картошки и небольшой рыбкой сверху.
    Поставила на стол, помаячила пальцами и ушла. Утром она с поро-
    га увидела нетронутую еду и спящего каким-то болезненным сном
    Арсения, и покачала головой. А безголосый Певец повертел паль-
    цем у виска и изрёк со второго этажа:
    — С кем водился, от того и заразился.
    Арсений поднялся к вечеру. Ноги едва держали его. Голова
    кружилась. Ему казалось, что он мёртв. А потому и отпрянул к
    дальней стене, когда свет застила какая-то мрачная женщина в чёр-
    ном одеянии. Кирилл оттолкнул её и спрыгнул прямо в каморку.
    Увидев Арсения, он расхохотался.
    — А нам наговорили! Снимай, мамуля, свой наряд и спускайся
    сюда, — крикнул он наверх.
    Но Надежда Николаевна поворчала, что за глупые шутки, и
    ушла со двора. За нею потянулся муж Анатолий, а Кирилл начал
    допрос:
    — Что случилось, дружище? Ты поверг в ужас весь город. От-
    куда эта буря? Откуда этот гул подземный? Или сошествие Свята-
    го духа на ваш двор произошло?
    — Просто, я разгадал чертёж, — сказал Арсений.
    — Ну, ну. Как говорят в милиции — выкладывай.
    — Не надо милиции. Я разгадал чертёж, — повторил Арсений,
    едва шевеля языком, и вытянулся на спине, упёршись голыми ступ-
    нями в медную пластинку. Он возвращал себя с того света.
    Больше от него Кирюша ничего не добился. Посидел, посидел,
    позаглядывал в безучастные глаза и уехал. А мог бы сказать, что у
    него всё на мази, что с помощью верного МГУшного друга он ско-
    ро отбудет не куда-нибудь, а в далёкую Австралию.
    Да, за всё надо платить, а за озарение особенно. И чем оно
    ярче, тем и цена дороже.
    Вчерашний таинственный гул стал предвестником новой
    беды для двора № 9. Там убили Среднего Мышкина. Потрясе-
    ние было так велико, что ни слёз, ни рыданий не было. Словно
    все ожидали этого.
    «Семаки» чинно сходили попрощаться с «невинно убиенным»,
    как сказал молодой батюшка. (Но ему ли знать, винно или невин-
    но?) Среди всех стоял и Коленька за спиной у Светочки и неотрыв-
    но глядел на покойника, но видел его живым.
    Вот он сел в гробу, и взгляды их встретились, как тогда посреди
    захламлённого двора, через который он спешил по сумеркам с круж-
    ка юных исскуствоведов.
    Одни глаза были испуганными, другие наглыми, жестокими. Они
    били его сначала по очереди, а потом все разом. И никто из прохо-
    жих не отнял его у шайки.
    — Избавь бог. Это же Мышкины, — слышалось приглушённо.
    — Будешь нас уважать? — спрашивал Старший.
    — Нет, — отвечал Коленька и тут же получал удар по уху рас-
    крытой ладонью.
    — Будешь нас уважать? — спрашивал Средний.
    — Нет, — отвечал Коленька и падал, как подкошенный от уда-
    ра по другому уху.
    — Будешь нас уважать? — шипел Малой, прицеливаясь в ухо,
    и, услыхав»нет», бил изо всей силы.
    Испинав, они бросили его, окровавленного, за руки, за ноги в
    переполненный мусорник. . .
    Поминки были скромными. Столы заранее не накрывались.
    Выносили только тем, кто приходил. Певец на этот раз присутство-
    вал. Выпил три стакана, но не запел. С помощью Батеньки уплёлся
    домой.
    Очередная головоломка свалилась на участкового, тогда как
    от предыдущей он не опомнился. Угроза нависла над карьерой.
    Диплом занялся синим огоньком. Посидел он за столом с тремя
    бродячими музыкантами — труба, скрипка и барабан — и пошёл к
    себе, кивнув оцепеневшей от горя матери и начальнице Жэка.
    И хотя во все траурные дни Арсений лежал пластом, Зуев,
    тем не менее, взял его на заметку и завернул в подворотню после
    поминок.
    Арсений мало чем отличался от мёртвого Среднего. Только
    руки не скрещены на груди, а вытянуты вдоль тела. Разговаривать
    ему ни с кем не хотелось, но пришлось.
    Зуев начал как-то неопределённо.
    — Вот и третьего нет. И снова колющий удар в сердце. Юве-
    лирная работа.
    Он вздохнул и сказал: — Побеседуем?
    Арсений не ответил.
    — Ты (!) не дружил с ними. После двух убийств исчезал. Пер-
    вый раз — в армию. Второй раз — неизвестно куда. А теперь вот
    больной вроде. Дрался с ними.
    — Дрался, потому что они, — негодяи.
    — О покойниках плохо не говорят, — наставительно сказал Зуев.
    — Я не говорю плохого, я говорю правду, — сказал Арсений.
    — А на поминки почему не пошёл?
    — Потому что не позвали.
    — А если бы позвали? — В глазах у Зуева зажёгся огонёк. Это
    был огонёк предчувствия близкой удачи.
    — Пошёл бы, — ответил Арсений.
    — Так какой же ты (!) больной? Может, сразу, начистоту? —
    Оживился Зуев.
    — Вы не Порфирий Иванович, а я — не Раскольников, — ска-
    зал Арсений и отвернулся к стене.
    Зуев хотел было спросить, кто такие, по какому делу проходи-
    ли, так как в милицейской школе об этом не говорили, но воздер-
    жался. С этим «заковыристым» надо было держать ухо востро.
    — Ты какой-то вездесущий, парень. А ведь это не хорошо. —
    Тяжело ступая, Зуев поднялся по ступенькам.
    Вот уж недаром сказано — радость и беда под ручку ходят.
    Избавь вас Бог от визита этих подружек. Но именно так получи-
    лось у Славы и Люды Омельченко.
    Едва им слабенько засветила звездочка удачи в виде неболь-
    шого магазинчика на рабочей окраине, как всё рухнуло в одну ми-
    нуту. К ним заявилась «бригада» из четырёх человек и потребова-
    ла вернуть деньги.
    — Какие ещё деньги? — возмутился Слава. — Я ничего у вас
    не брал.
    — Зато брал он, — ответили ему и указали пальцем на сына
    Сергея. —На издание книжки. На полгода. Под эту квартиру. А это
    ровно сегодня. Так что гоните мани, или выгребайтесь.
    — А? А? — вырвалось одновременно у Славы и Люды, а взгля-
    ды обратились к любимому сыночку, который, не глядя ни на кого,
    пробирался к двери. И правильно делал, потому что отец задрал
    над головой тяжёлый табурет и двигался наперерез.
    — Убью, гада! — кричал он, багровея. Жизнь обломала интел-
    лигента-идеалиста, превратила в нормального человека, если кри-
    чал — Твою мать! — на весь околоток. Он тянулся за вырвавши-
    мися вперёд коммерсантами, сам того не замечая, что довёл себя
    до морального и физического надрыва.
    Но Люда была человеком уравновешенным, практичным. Она
    сразу поняла, что криком делу не поможешь, и выпросила у «гос-
    тей» две недели для возврата долга.
    По грохоту на верандочке, где Слава крушил всё подряд, они
    поняли, что вернулся отец, и встретили его обворожительными улыб-
    ками. Он опешил. Неужели пошутили? Но Люда говорила им:
    — Наше слово — кремень.
    А он ничего не понимал. Понял лишь тогда, когда она ему спо-
    койно всё разъяснила. И он смирился.
    — Пошли искать сына. Ещё другой беды нам не хватало, —
    сказала Люда.
    Они нашли Сергея под платаном. Он упал перед ними на коле-
    ни. (Возвышенная натура!)
    Кому из нас не хочется увидеть своё «творение» изданным?
    Хотелось этого и Сергею. Вот и решился он на рискованный шаг.
    Но те похвалы, которые ему расточали дворовские, увы, успеха
    книжке не прибавили. А серьёзный критик-помощник не подвернул-
    ся. Магазины книжку не взяли, и пришлось ему самому толкаться
    на «Артеке», т. е. на книжном рынке в районе ж. д. вокзала, на
    троллейбусных остановках, в парках, вблизи супермаркетов.
    Книжку покупали очень редко. От глупых рож и толстых обтя-
    нутых пежо Сергея тошнило. Всем хотелось чего-то «такого». По-
    листав книжку, «дамы» смотрели на него укоризненно, как на об-
    манщика. А тут ещё очки на темечке — особый плебейский шик!—
    и полуголые животы, едва ль не до лобка. Сергей сам был парнем
    недалёким, но это уж было слишком.
    Вместо покупки магазинчика они расплатились с кредитора-
    ми. Надо сказать им в этом сильно помог Верченко. Не из любви к
    ним. Не из добросердечия. Нет. Из практических соображений.
    Иметь бандитское соседство в своём доме ему вовсе не улыба-
    лось. Он добавил денег Славе и Люде и побыстрее спровадил их на
    другой конец города, а в комнату спешно вселил прислугу. Нет, луч-
    ше домоправительницу тётю Машу, крёстную Кирюши.
    А книжки Серёжа постепенно все раздал бабкам, которые тор-
    гуют семечками. Они из них делают пакетики. Вот приглядитесь.
    Так развязался этот современный коммерческий узелок, где
    «великое смешалось с убогим и смешным». (Надсон)
    Арсений кое-как оправился от потрясения и полез в портфель
    Николая Петровича. Теперь уже без всякой опаски он обнаружил
    там такой клад, о котором и не мечтал. С десяток страниц оказа-
    лись для него элексиром жизни. Вот они.
    — Не хвались началом, а гордись финалом.
    — Если он и она злые, как собаки, значит по ошибке родились
    людьми.
    — Умного просят, а дурак сам навяжется.
    — Мир да любовь, пока не вмешалась свекровь.
    — Выпрошенный пятак целкового стоит, а подаренный и на ось-
    мушку не тянет.
    — Умный сам жизнью управляет, а дурак на гороскоп надеется.
    — Не хвали дурака, хватишь горюшка.
    — От пророка мало прока. Лишь потом за голову хватаемся.
    — Будь скупым на обещания, но щедрым на добрые дела и
    поступки и помни, что зло всегда возвращается в стократном раз-
    мере.
    — Весело и жутко, как в покойницкой. Жутко оттого, что ещё
    жив, а весело потому, что всё скоро закончится.
    — Будь бойцом, подчиняй обстоятельства. Ты ими управляй, а
    не они тобою.
    — Держи свой язык на привязи, как самую злую собаку, а зло-
    бу свою — в железной клетке.
    — Рассвет — день — сумерки — ночь. Таковы этапы нашей
    жизни. Жди смерти, как великого счастья.
    — Неправедное дело всегда комковато.
    — Будь щедрым бескорыстно, и отданное вернётся к тебе ты-
    сячекратно в виде улыбки, доброго слова, хорошего самочувствия,
    прекрасного настроения, отменного здоровья и множества удач.
    Ведь недаром сказано, да прибавится дающему.
    — Великий математик Гаусс сказал однажды: — Мой резуль-
    тат я знаю давно, но только не знаю, как я к нему приду.
    — Интуиция есть орудие открытия. (Пуанкаре)
    — Теперь я вижу трудность задачи, и необходимо спешить.
    — Сначала ребёнок сидит на руках у неразумных родителей, а
    потом у них на шее.
    — Если человек не извиняется за нанесённую обиду, значит,
    обида нанесена умышленно.
    — Ненужная вещь всегда зловредна.
    — Думай о людях только плохо. Зато как приятно будешь удив-
    лён, обнаружив в них что-то хорошее.
    — Уважай слабости других. По крайней мере, относись к ним
    терпимо.
    — Внешний облик человека редко не совпадает с его внутрен-
    ним содержанием.
    — Быть плохим человеком очень легко, а ты стань хорошим.
    — Я не люблю умничанье. Ведь в жизни всё удивительно про-
    сто — ты или жив, или мёртв. Или да, или нет.
    — Их навеки сдружила взаимная ненависть.
    — Запомните, господа эгоисты — каждое доброе дело для дру-
    гого, это прежде всего доброе дело для себя.
    — Дурак всегда выдаёт очевидное за истину, а для умного и
    дважды два никогда не бывает четыре.
    — Упал. Начни сначала. (Хафис)
    — Где свет, там и тьма. (Надсон)
    — Деньги и подлость — синонимы.
    — Поменьше злись. Любовью сбережёшь себя для других.
    — Я счастлив, потому что всегда был готов к худшему.
    — Прояви милость, Господи, забери меня к себе в одно мгно-
    вение.
    — Человек — есть ложь? (И я такой же?)
    — Умный человек живёт своим умом, а дурак — чужим.
    — Избегай общения с непорядочными людьми. Никогда не по-
    падай к ним даже в мизерную зависимость.
    — Сумею ли я без боязни покинуть этот мир, не огорчаясь, что
    никому не нужен более? Сумею. Вера укрепляет меня в этом. Бог
    всемогущ и добр. Он не даст погибнуть моей душе во мраке и посе-
    лит её в другого человека, гораздо умнее и добрее, чем я. В этом я
    вижу совершенствование мира. Только в этом. Без помощи Бога
    нам не выбраться на светлую дорогу любви и добра.
    Зуев появился во дворе через неделю. По-приятельски поздо-
    ровался с Арсением, сидевшим на солнышке возле огородика, и
    направился к дому. Он миновал одну дверь, другую, но остановился
    напротив третьей, открытой. Что-то знаками спросил у Светочки и,
    кивнув, пошёл обратно. Подойдя к Арсению, молча открыл свою
    папку на кнопочке и вынул из неё прядку седых волос, слипшуюся с
    одного конца в чём-то коричневом.
    — Передайте это Коленьке, — сказал он, кладя прядку в рас-
    крытую ладонь Арсения.
    Защёлкнул папку и удалился каким-то медленным, раздумчи-
    вым шагом.
    Коленьку Арсений встретил у ворот под вечер и отдал прядку.
    Коленька нисколько не удивился «подарку», только спросил, едва
    выговорив:
    — Кто?
    Арсений хлопнул по своим плечам — погоны, ремень в подпо-
    яску и папка под мышкой. Коленька улыбнулся весело, открыто и
    пошёл к Светочке, которая шла к нему с младенцем на руках. Ви-
    димо, она спросила, о чём шла речь с Арсением. Он махнул рукой
    — пустяк и взял дочурку на руки.
    Чуть позже, перед ужином, он уложил прядку в свой «Дневник»,
    отыскав в нём лишь ему известную страницу и аккуратно приклеил
    её липучкой. Здесь же вывел чётким почерком, совершенно отли-
    чающимся от лёгкого, бегущего, каким писал статьи:
    — 28 августа 2005 года получил «подарок»от участкового Зуе-
    ва. Ты отомщена, Светочка. Теперь я готов к пожизненке или даже
    к «вышке». Бог мне судья!
    Он уложил «Дневник» в глубину выдвижного ящика стола и запер
    его на ключ. Он улыбнулся чему-то и с силой раскинул руки в стороны.
    Получив прядь, Коленька догадался, что разоблачен участко-
    вым, но им же и спасён, получив накануне записку от Зуева с двумя
    словами — «смени костюм».
    К совету он прислушался, и в очередную вечернюю, позднюю
    пробежку отправился в шортах и смело пробежал мимо усиленных
    милицейских патрулей.
    Но кое о чём он узнает лишь тридцать лет спустя всё от того
    же Зуева. А именно, что при свершении последней, третьей казни,
    он был замечен случайным прохожим, местным жителем, мужчи-
    ной смелым, не побоявшимся пойти за ним следом от места убий-
    ства к заброшенному зданию, откуда старичок вышел крепким,
    спортивным юношей и побежал лёгкой трусцой вглубь Старого горо-
    да. А мужчина бросился на квартиру к участковому и рассказал
    ему всё, что видел.
    Он видел, как старичок вскинул свой длинный посох в положе-
    ние «коли» и нанёс удар юноше в левую сторону груди. Слышал, как
    юноша вскрикнул, как рванул прочь от себя посох и бросился на
    старичка, простерев к нему руки, но тут же упал по всей длине сво-
    его роста. Так падают убитые в сердце.
    Однако, до старичка юноша успел дотянуться. Потому-то
    участковый обнаружил в его окровавленной руке седую прядь из
    дедушкиной бороды. Обнаружил и. . . изъял до приезда бригады
    следователей. Мужчина-свидетель сообщил им, в чём был одет
    убийца и показал дом, в который он зашёл на несколько минут. Там
    сотрудники обнаружили тайник с дедушкиной амуницией. . .
    Дня через три после визита Зуева Арсений снова оказался в
    библиотеке. Там его встретили сияющие глаза пигалицы-конопуш-
    ки. Девчонки допустили его к компьютеру. Надо было математи-
    чески подтвердить правильность идеи, которую он назвал БЭК —
    Билибинский электрический комплекс.
    Только месяц спустя он вздохнул свободно. Математика — осо-
    ба неподкупная. Расчётов, схем, графиков, эскизов набралась це-
    лая стопка. Идея была уникальной и имела право на жизнь. О ней
    Арсений с восторгом рассказал Кирюше, который даже восклик-
    нул, слегка оживившись:
    — Это — гениально. Дай мне эту папку. Я покажу её ТАМ.
    Здесь у тебя ничего не получится.
    Оживиться-то оживился, а когда уезжал, был мрачен необы-
    чайно. Видимо, оттого, что не знал, как у него сложится ТАМ. Не-
    известность — вещь отвратительная. Арсений протянул ему папку
    с чертежами. Кирилл уложил её в «дипломат», на внутренней стен-
    ке которого были приклеены две яркие картинки — «Ми ідемо не
    туди» и «Никогда не сдавайся».
    Крепко обнял всех и пропал за тёмными окнами. Мать плакала,
    отец украдкой смахивал слёзы. Дома накануне Кирюша им сказал: —
    Уезжаю навсегда. Даже если с голоду буду умирать, сюда не вернусь.
    Прошло три месяца, но от Кирюши не было ни слуха, ни духа, и
    Арсений снова пошёл в Бюро по изобретениям. Пошёл, пересилив
    отвращение к АСФ. Эту аббревиатуру он переделал в собачью ко-
    манду ФАС. «Никакие уловки БЭК не остановят», — сказал себе
    Арсений и с этими словами появился на пороге кабинета.
    Увидев его, ФАС передёрнулся, как от удара электрическим
    током. Судя по такому началу, ситуация обещала быть или смеш-
    ной, или драматической. Но огорчаться Арсений не собирался.
    «Пускай плачут враги», — промелькнула в сознании чья-то фраза, и
    он подошёл к столу.
    «Здравствуйте» он сказал ещё у порога, а потому начал сразу с
    дела. — Я принёс вам заявку на изобретение Бесплотинного элект-
    рического комплекса мощностью десять-двенадцать мегаватт с
    дебитом воды восемь-десять кубометров в сутки.
    От такой наглой профанации ФАС задохнулся и налился кро-
    вью, став похожим на спелый салатный помидор.
    Особенно его возмутил уверенный вид Арсения. С таким ви-
    дом сюда никто не входил, тем более не выходил. А этот, в загра-
    ничных обносках ещё и улыбается, как властелин мира!
    — Или вот это. — Арсений поставил на стол бутылочку с Топи-
    тони. — Напиток из трав.
    — Пейте это плебейское пойло сами! — Испуганно вскричал ФАС
    и отшвырнул от себя бутылочку. Арсений едва успел поймать её.
    — Да вы попробуйте, — настаивал он. — Это просто чудо.
    — Избавь бог. Заберите немедленно. Григорий Григорьевич!
    Да что же это такое? Выведите этого авантюриста вон. Или я вы-
    зову милицию. Но, скорее, позвоню в Строгановку.
    — Не надо милиции, — сказал Арсений. — Я ухожу. А вы, гос-
    подин ФАС, знайте, что вы, именно вы нанесли величайший вред
    стране, которая могла бы вырваться вперёд с этим энергетичес-
    ким проектом. Да и с напитком тоже. Вы — государственный пре-
    ступник. Придёт время, и вас вздёрнут на перекладину. За вреди-
    тельство. В том числе и за противодействие моим придумкам.
    Вздёрнут публично. В назидание всем подобным мерзавцам.
    Не сказав «до свидания» он вышел, так хлобыстнув дверью,
    что с потолка рухнул кусок штукатурки. Хорошо, что ФАС сидел в
    пальто и шапке, а то бы умной голове немало досталось.
    — Своим не нужно, предложу соседям, — проговорил вслух
    Арсений. Голос у него дрожал. Но он бодрился.
    А во дворе новый удар: старики Андреевы, родители Кирюши
    угорели. Арсений посидел минут десять, пока ноги стали держать,
    и поехал в дальний микрорайон.
    — Обогревались баллонным газом, а горелка почему-то по-
    гасла, — сказал сосед с синим носом. Видимо, пьяница.
    Хоронил Анатолия и Надежду Николаевну Арсений при содей-
    ствии милиции. Закопали их в необструганных гробах. Никто из
    жильцов подъезда не осмелился подойти к «новеньким соседям».
    Но какие-то проныры тут же заняли освободившуюся квартиру.
    — Может, хватит подзатыльников, судьба? — сказал Арсений
    вслух, возвращаясь в автобусе с кладбища.
    — А? А я думала, вы спите, — тут же отозвалась на его голос
    какая-то пышная тётя с глупым лицом и такой же глупой причёской
    в виде атомного взрыва, сидевшая рядом.
    — Вы представляете… — Она беспрестанно трындила о сво-
    ём зяте-алкоголике, пристававшем к ней. — И скажу, не безуспеш-
    но, — хохотнула она, а потом о дурочке-соседке, вышедшей замуж
    в сорок лет за вдовца, и так надоела Арсению за пять минут, что он
    прошипел ей на ухо:
    — Простите, но я хочу уединиться.
    — Как? 3десь, в переполненном автобусе? Вы слышали, что
    этот бродяга предложил мне, порядочной женщине? Уединиться!
    Но ты не на ту напал! Да я милицию вызову! — кричала тётка.
    — Не надо милицию, — сказал Арсений. — Я выхожу.
    Он вышел за две остановки до переулка Весёлого.
    
    Часть 3. Чужбина
    
    В Российское консульство Арсений проник только весной по
    списку, в котором числился восемьдесят шестым. И хотя записы-
    вался к консулу, дальше прихожей его не пустили. Русоволосый пух-
    ляк вежливо усадил его перед собою и спросил о причине визита.
    Алые губы чиновника так не вязались с представлением о мужчи-
    не, что Арсений сразу невзлюбил его и сказал резко:
    — Я пришёл не к вам, а к консулу. По записи. Посмотрите. У
    меня к нему дело государственной важности. Я принёс уникальное
    энергетическое изобретение. Проект бесплотинного электрическо-
    го комплекса.
    На эти слова Пухляк понимающе улыбнулся. Видимо, облик
    Арсения с мальчишеским вихром на макушке и в одежде — с миру
    по нитке, не до ансамбля, а лишь бы зад прикрыть — не вязался с
    его заявлением. Здесь, как видно, не только встречали, но и прово-
    жали по одёжке.
    Зато средних лет шатен, вышедший из одной из дверей в глу-
    бине просторного вестибюля, при этих словах замедлил шаг, а по-
    том и вообще свернул к окну невдалеке от Пухляка. С озабочен-
    ным видом он стал перебирать на подоконнике свои визовые доку-
    менты, однако, больше прислушивался к разговору. В толстенькой
    записной книжке он открыл страницу на букву Р и посмотрел на
    фотографию, там подклеенную. Затем неторопливо перевёл взгляд
    на Арсения, и озабоченное выражение его лица сменилось тревож-
    ным и недоумевающим.
    Его взгляд как бы говорил, не может быть! Подчиняясь чув-
    ству, он приблизился к столу Пухляка с каким-то пустячным вопро-
    сом. Извинился перед Арсением, глянув ему прямо в глаза, и со-
    мнения его рассеялись вмиг — перед ним был он, Арсений Рогов,
    ради которого он прилетел с другого континента.
    — Да, у вас срок визы не ограничен. А это число, двадцать
    девять, означает дату пересечения украинской границы, — сказал
    Пухляк.
    — Спасибо. — Шатен вернулся к окну.
    — Если вы настаиваете, я схожу и узнаю, сможет ли вице-кон-
    сул вас принять, — сказал Пухляк Арсению и ушёл в чрево кон-
    сульства.
    Он ходил минуты три. Всё это время Арсений то ставил свой
    старинный портфель на пол, то вновь поднимал его на колени. Ша-
    тен наблюдал за ним и видел, как его щёки то вспыхивали гневным
    румянцем, то бледнели от возмущения. Тонкая, худая шея произ-
    вольно клонилась вперёд, будто не было у неё силы, чтобы удер-
    жать прямо красивую, лобастую голову. На скулах нет-нет и взбу-
    хали желваки. Пальцы обеих рук плясали на острых коленках.
    Пухляк вернулся бодрым шагом и развёл руками.
    — Нет, не может и очень извиняется перед вами, — сказал он,
    хотя услышал в том сановном кабинете совсем другое:
    — Изобретатель? Скажи ему, что он не туда попал. Здесь не
    техотдел, а дипломатическая миссия. Забодали.
    Визит был закончен. Надо встать и уйти. Но у Арсения не хва-
    тало сил на это. Нет, не физических, духовных. Он был раздавлен.
    Угнетённость превысила все мыслимые пределы. Это видел ша-
    тен по лицу Арсения. В таком состоянии или умирают сразу, мгно-
    венно, или же лезут в петлю, оставив записку — в моей смерти
    прошу никого не винить.
    И вновь, в который уже раз, глухая стена непонимания и от-
    чуждённости воздвиглась между человеком и государством. На этот
    раз необоримая, роковая. В то время, как Пухляк трогал Арсения
    за локоть, предлагая ему освободить место для следующего по-
    сетителя (А может, просителя?), в его голове звучали гневные сти-
    хи — «Вот парадный подъезд. По торжественным дням. . . «
    Арсений, опёршись руками на колени, с трудом поднялся и по-
    шёл к выходу. Сначала на лестничную площадку, а оттуда, держась
    за перила, спустился вниз мимо двух гогочущих милиционеров и
    оказался на воздухе. Долго стоял, отрешённо глядя себе под ноги.
    Двинулся в одну сторону, потом в другую. Наконец, остановился в
    тени и опустился на корточки у стены. Перемалывая в себе неуда-
    чу, качал головой и двигал губами, «муссолинил», как некогда де-
    лал Николай Петрович. Поёрзал спиной о стену и посмотрел с тре-
    вогой вверх.
    Шатен понял, что он хочет подняться, и протянул ему руку.
    Арсений распрямился. Сделал несколько падающих шагов на оне-
    мевших ногах и остановился.
    — «Крепкая рука друга спасла его от неминуемой гибели», —
    процитировал он и спросил: — Чьё?
    Шатен пожал плечами:
    — Не знаю.
    — Я — тоже, — сказал Арсений. — С детства осталось в го-
    лове, как мусор.
    — А если это действительно так? — сказал Шатен. — Я слы-
    шал весь ваш разговор с этим тупым чинушей и возмущался вмес-
    те с вами.
    Сами не заметив как, они двинулись от консульства и вышли на
    центральную улицу с невообразимым шумом автомобилей, говором
    людей и толкотнёй. И здесь Арсений неожиданно увидел Зеру со сво-
    им неразлучным лотком. Выглядела она устало. Ему захотелось сде-
    лать для неё что-нибудь приятное и он обратился к Шатену.
    — Вы можете расплатиться за меня вон с той татаркой? —
    спросил он, кивнув головой в сторону Зеры. — Всего-то пять дол-
    ларов. Она часто выручает меня.
    — Конечно. — Шатен вынул из портмоне пятидолларовую бу-
    мажку и протянул её Арсению. — Пожалуйста.
    Арсений двинулся через улицу уверенной, твёрдой походкой,
    какой идут в магазин за бутылкой алкаши, заимевшие немного де-
    нег. Шатен тонко улыбнулся. В то время, как Зера смотрела на него
    испуганно. Может, начальник? С портфелем, да такой решитель-
    ный! Вдруг прогонит? Её пальцы суетливо забегали по лотку. Но,
    узнав Арсения, она радостно засмеялась:
    — Живой? И слава богу. А я уж думала... Убежал в кусты.
    Милиция туда пошла.
    — Живой. Куда я денусь? Это вам спасибо, что поддержали.
    —Арсений быстро сунул купюру под металлическую коробочку с
    мелочью, наперёд зная, что Зера обязательно начнёт отказывать-
    ся от денег. Он уходил и слышал вслед её недоумённые возгласы:
    — Зачем, дорогой? Да так много! Я от души. Подходи, когда
    трудно. Храни тебя Бог.
    Оказавшись рядом с Шатеном, Арсений помахал Зере рукой и
    сказал:
    — Прекрасная душа. Побольше бы таких людей. Тогда б и ре-
    шёток было поменьше. — Арсений ухватился обеими руками за
    какую-то пузатую, ребристую решётку и потряс её. По другую сто-
    рону стекла сразу же замелькали испуганно-злые лица. Нo Арсе-
    ний подхватил портфель и убежал вперёд. Выскочившие из высо-
    кой двери два мужичка и тётка претензий к Шатену не имели, на-
    мётанным глазом признав в нём иностранца.
    — Гуд монинг! — поклонилась толстушка в кружевном кокош-
    нике.
    Шатен улыбнулся. Арсений вышел к нему из-за угла и показал
    на узорную решётку во всю стену.
    — Да. Это удивляет, — сказал Шатен с улыбкой. — Как и ог-
    ромное количество охранников. Вы не хотите поехать в Австра-
    лию? — неожиданно спросил он. — Идеальное место, как мне ка-
    жется, по всем параметрам для осуществления вашего проекта.
    Экономическим, техническим, климатическим, географическим,
    природным и человеческим. Это, пожалуй, самое главное.
    — Нет. Я хочу осуществить его дома.
    — Вряд ли вам это удастся. Россия — страна официоза! Во
    всех областях знаний. Здесь человеку из подворотни никогда не
    пробиться. Без высоких званий, без высокой официальной должнос-
    ти ничего не внедрить. Разве что третьим в списке. Здесь никогда
    не понимали, что озарение нисходит на избранных, но не назначен-
    ных, — сказал Шатен ровным, приятным голосом. Так говорят давно
    отстоявшиеся мысли и тем самым сразу уходят от их оспаривания,
    т. е. от пустых разговоров. Такое Арсений замечал и за собой, ког-
    да был в чём-то неоспоримо уверен.
    — А где понимают? — спросил он. Вопрос был риторический,
    и ответ прозвучал из уст самого же Арсения. — В Австралии?
    — Хотя бы, — сказал Шатен.
    — Вас там поняли? Вы для этого сбежали туда? — Издёвка
    слышалась в голосе Арсения. В глазах появилась злобинка.
    — Вы такой же прямолинейный, как и всякий русский, — с нот-
    кой сожаления сказал Шатен. — Я не сбежал. Я просто уехал. И
    состоялся там как учёный. Мои философские труды там оценили.
    Они вернулись сюда и оказались нужными. А раньше их отвергали.
    Так что я не предатель. Я хочу добра своей заскорузлой родине. В
    России — горе от ума. В России — это навсегда, — сказал убеж-
    дённо Шатен и предложил, указав на кафе под зелёным тентом:
    — Зайдёмте, перекусим? С утра есть не хочется, а сейчас око-
    ло одиннадцати. Вроде, самый раз.
    Арсений ничего не ответил и свернул к ближнему столику.
    Шатен сел напротив.
    — Нам обед на двоих по-настоящему. С борщом, селёдочкой,
    отбивной котлетой под острым соусом и с гарниром картофельным,
    с салатом из зелени и крепким чаем, — сказал он подскочившему
    официанту. — А может, с выпивкой? — Шатен выжидательно смот-
    рел на Арсения.
    — Я не пью, — сказал Арсений.
    Та небрежность, с какой Шатен сделал дорoгoй заказ покоро-
    била Арсения. Выглядела показной.
    — И тем не менее, я буду пробиваться здесь, на родине, —
    сказал ворчливо Арсений.
    — Вольному — воля, спасённому — рай, — улыбнулся Шатен.
    — Но, думаю, ваш друг Кирилл это намерение не одобрит.
    — А я-то думаю, откуда подворотня и прочее! — Арсений пыт-
    ливо смотрел на Шатена. — Значит, Кирюша там. Он тоже состо-
    ялся? Но почему же не отвечает на два моих письма? Или так
    состоялся, что и на конверт не имеет?
    — А почему вы не отвечаете на его письма?
    — Я их не получаю, — задиристо ответил Арсений.
    — Так же и он. Пришло только одно. Второе. Ругательное по
    поводу задержки с БЭКом.
    — Но его я писал на имя какого-то мюнхенского Шикльгрубе-
    ра, — озадачился Арсений. — А он оказывается. . .
    — Да, — оборвал его Шатен и показал глазами на двух моло-
    дых людей, усевшихся рядом, словно не было других свободных
    мест поодаль.
    Но Арсений продолжал говорить громко, так и не поняв намёка
    быть сдержанным. Продолжал высказывать своё недоумение:
    — Как же так? Я писал в Германию, а...
    Шатен знал, что он скажет дальше, а потому остановил его:
    — Да, почти Шикльгрубер, — сказал он. — Почтенный стари-
    чок. Он жил у него на квартире.
    — А теперь?
    Шатен сделал вид, что не заметил насмешки и ответил спо-
    койно:
    — Теперь у него есть приличная комнатка в общежитии и ра-
    бота на картонной фабрике.
    — Вот так состоялся! — захохотал Арсений.
    Он вряд ли понял предостерегающий сигнал Шатена. Просто
    потерял нить беседы из-за своего нервного состояния. И Шатен
    был рад этому, потому что соседи почти в открытую прислушива-
    лись к их разговору.
    Борщ подали по старинной русской манере — в глубоких фар-
    форовых тарелках, чего давно не видел Арсений. Он перекрестил-
    ся и сказал:
    — Тогда с Богом.
    Он был голоден и манерничать не собирался. Уплетал за обе
    щеки шумно, как проголодавшийся работяга, мало знакомый с пра-
    вилами застольного этикета. Не успел Шатен съесть и полтарелки,
    как он уже приступил к котлете, разделив её ребром вилки на кусоч-
    ки всю сразу. Мясные кусочки перемежал дольками селёдки и зеле-
    нью. Управлялся одной правой рукой, а левой держался за подлокот-
    ник пластмассового кресла. Взял было ею нож, но он так застучал о
    край тарелки, что оглянулись даже двое молодых за соседним столи-
    ком. Усмехнулись и ушли. Шатен проводил их, чуть покосившись.
    Остатки гарнира и соуса Арсений собрал кусочком хлеба и отодви-
    нул тарелку. Чай он выпил неспешно и только тогда спросил колюче:
    — А как вы узнали меня?
    Шатен не стал ничего скрывать.
    — Вот по этой фотографии, — сказал он, раскрыв нужную
    страницу записной книжки и показывая небольшое чёрно-белое фото
    Арсения в тёмном пиджаке и белой сорочке.
    — Это я фотографировался для студенческого билета, — ска-
    зал Арсений.
    — А новее у вас есть?
    На этот раз Шатен не оставил его колючек без внимания. Он
    отодвинул начатую котлету и внимательно посмотрел ему в глаза,
    видимо, ожидая от него, чего-то злого, а может, и враждебного. И
    не ошибся. Арсений весь подобрался, напружинился и, наклонив-
    шись над столом, прошипел в ярой ненависти:
    — Я знаю, кто вы. Вы — из спецслужб. Охотитесь за мной. —
    Арсений резко поднялся. — Оттуда, где носят погоны.
    — Не оттуда, и без погон. Кирюша над этим весело посмеётся,
    — сказал Шатен и придвинул к себе котлету.
    — Деньги за угощение я вам верну при случае, — крикнул Ар-
    сений. Был он смешон и жалок в потёртых адидасовских штанах с
    красной лампасиной, но с дорогим кожаным портфелем.
    Шатен доел обед, рассчитался за двоих и вскоре был в своём
    дорогом гостиничном номере. Здесь он набрал номер телефона не
    менее, чем из двадцати цифр и сказал в трубку:
    — Это — Владимир. Я встретился с ним. Это — живой труп с
    явными нарушениями психики.
    Звонок разбудил Кирилла среди ночи. Он зажёг светильник над
    широкой двуспальной кроватью, вторая половина которой была ак-
    куратно застелена.
    — Что делать? — спросил Шатен. — Он никому не верит. Сбе-
    жал от меня.
    — Я это предчувствовал, — сказал Кирилл. — Встретимся
    послезавтра в Киеве.
    Арсений в это время быстро шагал по улице, незаметно (так
    ему казалось) оглядываясь через каждые десять шагов, и очень
    обрадовался, вдруг оказавшись напротив распахнутых ворот. Без
    колебаний свернул в них, не зная, где окажется через минуту. Ему
    хотелось побыстрее спрятаться.
    А оказался он в церковном дворе в ту минуту, когда на невысо-
    кой колокольне, скорее даже, просто на каменном помосте, моло-
    дой длинноволосый парень в чёрном подряснике начал дёргать за
    верёвки колоколов, пританцовывая при этом, словно был на диско-
    теке. Две-три прихожанки смеялись над ним. Они были из церков-
    ной прислуги. Одна из них позванивала связкой ключей, другая скру-
    чивала небольшой коврик, третья промывала веник в ведре.
    Она и сказала, оглянувшись на Арсения и бабульку, клавшую
    низкие поклоны высокому резному кресту над крышей.
    — Ведь всё это лажа, но ведь верят и пятаки несут.
    Услышав это, Арсений в полном недоумении и растерянности
    вошёл в храм. Молельный зал был просторен и высок. По бокам
    темнели глубокие притворы. Арсений перекрестился на далёкий лик
    Иисуса Христа со словами благодарности и свернул в правый при-
    твор, чтобы поскорее оказаться в уединении и безопасности. Поно-
    марь начал зажигать лампадки. Какая-то сухонькая старушка с чув-
    ством крестилась и что-то шептала, но когда чёрный человек нап-
    равился в Царские врата, она решительно загородила ему дорогу.
    — Туда нельзя, — сказала она твёрдо.
    Но чёрный человек легко отстранил её.
    — Ты, богомать, не суетись под ногами, — сказал он, и по го-
    лосу Арсений узнал Фаддея.
    Чернобородый, упитанный батюшка встал на пути бесцеремон-
    ного гостя.
    — Непосвящённому нельзя, — сказал он, однако, это не смути-
    ло Фаддея.
    — Да будет тебе, — сказал он, обходя батюшку и скрываясь в
    алтаре.
    Батюшка пошёл следом и закрыл за собою обе створки ворот.
    Старушка-богомолка, крестясь и бормоча — какое богохуль-
    ство. Прости его, Господи! — спешно покинула храм.
    Они вышли минут через десять. Фаддей шёл впереди. Батюшка
    за ним, что-то говоря негромко. В проёме двери он поклонился Фад-
    дею и кротко пожал протянутую руку. Застучали каблуки по камен-
    ным плитам, и хлопнула дверца машины. Батюшка перекрестил ше-
    лест шин и, повернувшись, неожиданно увидел Арсения. Он сразу же
    насупился и сверкнул на нежеланного свидетеля злыми глазками.
    Увиденное было так необычно и страшно, что Арсений сразу же
    направился к выходу. Он ещё раз издали поклонился Иисусу Христу
    и спустился по ступенькам. «Сколько их, равнодушных и жирных под
    этими куполами? Несть числа. Для них Иисус — повод для сытой,
    безбедной жизни, предмет обогащения. Кто издревле первый богач
    на Руси? Церковь. А нынешние священники — это менеджеры под
    крестом. «Скажут вам, Христос здесь, но там меня нет», — вспом-
    нил он великое провидение Иисуса. И тут же всплыла в памяти тре-
    вога святого Серафима Саровского: «Будет время, когда архиереи
    Земли Русской и прочие духовные лица уклонятся от сохранения
    Православия во всей его чистоте. Хотя и будут учить заповедям че-
    ловеческим, сердца же их будут далеко от меня».
    Арсений вышел за ворота, чтобы никогда больше не приходить
    сюда. За перекрёстком он обогнал старушку, довольно громко шеп-
    тавшую: — Анафема тебя забери, сребролюбец. Проходимец в рясе.
    Серебристый «Боинг» приземлился в Борисполе из минуты в
    минуту. Наблюдая за его посадкой, Владимир подумал, если и есть
    совершенное творение рук человеческих, то это самолёт.
    Кирилл — высокий и совершенно неузнаваемый по сравне-
    нию с тем, что уезжал, сошёл по трапу и по-приятельски поздоро-
    вался с Владимиром. Через час они уже летели в Крым на само-
    лёте местной авиакомпании. Вместе они подошли к «Мерседесу»,
    заказанному на прокат по телефону. Учтивый клерк в красивой
    униформе отдал им ключи и получил чек за три дня аренды. Ки-
    рилл сел за руль. Они высадили его на первой городской троллей-
    бусной остановке.
    Не прошло и двадцати минут, как они въехали в переулок Весё-
    лый, а точнее спустились в подворотню, где Арсений со слезами на
    глазах обнимал Кирилла и лепетал, глотая слова:
    — А твои-то умерли. . . Угорели. . . Бедные, бедные. . .
    — Я знаю, — сказал Кирилл. — Сомнения развеяны? Это — я,
    это — мой друг Владимир. А впереди Австралия и воплощение
    проекта. Едешь? Только чётко и коротко, по-мужски, да или нет?
    Если нет, я тут же улетаю обратно, — говорил отрывисто Кирилл.
    Как и всякий деловой человек, он дорожил каждой минутой.
    — Дааа, — сказал протяжно Арсений и разрыдался. — Я хоро-
    нил их. . .
    — Ты сегодня завтракал? — Кирилл вытер ему слёзы поло-
    тенцем.
    — Не. е. е. т. Я не хочу. — Арсений виновато посмотрел на
    пышущего здоровьем Кирилла.
    Его вялость, безразличие ко всему о многом сказали Кириллу.
    Было очевидно, что он погибал. И в первую очередь душою.
    — Где твой паспорт? — спросил Кирилл.
    — На божничке, — промямлил Арсений.
    — О, Господи! — вырвалось у Кирилла.
    Он вынул паспорт из-за иконки и первым вышел из подворотни.
    Арсений едва выбрался следом. Владимир подстраховал его сзади.
     — Пошли. — Кирилл грубо взял Арсения за локоть (увидеть
    такую размазню он не ожидал) и привёл в комнату № 9.
    — Здравствуй, тётя Маша. Накорми-ка, пожалуйста, этого па-
    ренька до отвала. А для аппетита налей ему сто пятьдесят. Возьми
    на расходы, и никому не говори, что я объявился.
    — Конечно, никому. Здравствуй, крестник, здравствуй. — Она
    полезла к Кириллу с поцелуями. — Ни слова, вот те крест. — Тётя
    Маша засуетилась на кухне.
    — Поешь, и спать, — приказал Кирилл Арсению. — Утром
    никуда не отлучайся. Жди Владимира. Понял? Повтори.
    — Ннне от. лу. чатьс. . . я. Ждать Влади. . .
    — Молодец. Возьми с собой всё необходимое. Ты — не изоб-
    ретатель, а писатель-фантаст. А им нынче трудно живётся. Понял?
    Понял? Понял? — пытал он Арсения, пока тот не кивнул, вразумев.
    — А теперь — к столу. Яичница с салом? Годится на подхват. Чай,
    колбаса, хлеб, сыр, буженина. Корми его, тётя Маша как своих гос-
    под. Налей ему.
    Но Арсений от выпивки отказался.
    — Ты — дома! — приказал Кирилл, встряхивая Арсения за
    плечи. В третий или пятый раз Арсений кивнул. День был вторник.
    Тётя Маша тащила на стол ещё что-то.
    А Кирилл и Владимир ехали тем временем в центр города. За
    рулём, как и прежде сидел Кирилл. Город он знал хорошо. Измене-
    ний больших не видел.
    — Вот тебе чеков на пятьдесят тысяч, — говорил Кирилл. —
    Покупай всех и вся. От уборщицы до министра, но чтобы завтра
    «Кауфман» увёз вас в Германию по туристической визе. Арсений
    — твой сводный брат. Ты везёшь его на лечение. Он запустил бо-
    лезнь, потому такая срочность. Вот его внутренний паспорт. Тебе
    — тут. — Он остановил машину и взмахом руки указал на огром-
    ную вывеску — «Туристическое бюро «Вокруг света». — Мой ад-
    рес — Ракетная сто восемьдесят шесть. Частный дом. Дядя Гри-
    ша и тётя Валя. Завтра увидимся на автовокзале.
    Владимир находился под сенью вывески минут пятнадцать, не
    более. Он сказал молодому, подтянутому человеку, подавая ему
    чек и паспорта:
    — Здесь пятнадцать на два билета до Мюнхена. Остальные
    оставьте себе. (Что составляло четырнадцать тысяч семьсот дол-
    ларов!) А эти два по десять дайте, кому надо. — Владимир поло-
    жил чеки на стол.
    — Хорошо. Спасибо, — сказал молодой и подтянутый, закры-
    вая дверь за гостем и поспешно набирая номер телефона. Спешил
    он не зря. Седоватый подполковник вернулся от двери на звонок и
    сказал в трубку недовольно:
    — Да.
    — Жди меня. Я еду, — сказал фирмач из «Вокруг света».
    — Я — в отпуске, — буркнул подполковник.
    — Тем лучше для тебя. — Молодой положил трубку. Подпол-
    ковник сел к столу и открыл сейф.
    Никому-никому не сказала тётя Маша о приезде Кирилла, кро-
    ме Оксаны Ивановны, которая спросила её между прочим, когда
    она вошла к ней в спальню, чтобы помочь госпоже одеться:
    — Кого ты привечала, вчера и сегодня, тётя Маша?
    Она мельком видела вчера двух молодых людей, приезжавших к
    Арсению, но Кирюшу не узнала. Видела, как Владимир уводил се-
    годня утром Арсения и садил в такси. Видела и служанку возле них.
    — Да ведь это... это.., — замялась столбовая дворянка. Одна-
    ко, под строгим взглядом госпожи продолжила. — Кирюша объя-
    вился. Такой бравый, упитанный. Арсения забрал, чтобы в Герма-
    нии лечить.
    Когда служанка ушла, выполнив свою миссию, Оксана Иванов-
    на скоренько подошла к телефону. Номер оказался свободным.
    — Фаддей Григорьевич. Ой, как я хочу тебя... видеть. Прямо
    сейчас, — сказала она торопливо.
    Владимир сделал всё возможное, а деньги — невозможное. Ут-
    ром Молодой и подтянутый доставил билеты, паспорта и визы пря-
    мо на перрон за десять минут до отправления автобуса.
    Арсений не смог самостоятельно подняться по ступенькам.
    Даже тощий портфель казался ему большой тяжестью с приторо-
    ченным к нему тоненьким свитком. Ему помогли Владимир и води-
    тель. Кирилл наблюдал за посадкой издали, сидя в машине.
    Так же издали наблюдали за посадкой ещё три крепких челове-
    ка. В сторонке от них, около своей машины, стоял Фаддей в чёрных
    очках. Но показать Кирилла своим хлопцам он не смог, так как не
    увидел его, хотя и был уверен, что он где-то здесь. Оксане Ивановне,
    примчавшейся к нему ни свет, ни заря, он сказал, снимая с неё бюс-
    тгальтер и накрывая её пышные груди своими широкими ладонями:
    — Про Арсения забудь. Я видел этого полусумасшедшего в
    церкви. Он — отработанный пар. А вот из Кирюши не мешало бы
    вытрясти сотенку тысяч. Дождёшься меня? — Оксана Ивановна
    кивнула.
    — Время-золото, — продолжал Фаддей. — В Германию? Значит,
    на «Кауфмане». Будь на связи. — Фаддей выбежал во двор, торопя по
    мобильному кого-то и охранника, чтобы пошустрее отпирал ворота.
    «Шестисотый» крутанулся при выезде со двора и умчался.
    Когда автобус отчалил. Именно так — величаво и важно, как
    лайнер европейских дорог, — Кирилл тронул свой «Мерседес» и ка-
    кое-то время ехал вслед за «Кауфманом». Вот тут-то и увидел его
    Фаддей в щель приопущенного стекла. Скорее даже, угадал.
    Не видя «хвоста» за собою, Кирилл спокойно поехал на окраи-
    ну старого города. Могилу родителей он нашёл без труда по широ-
    кому «двуспальному» холмику и скромной табличке на металли-
    ческом колышке. Постоял, поклонился и вернулся к машине.
    Машинально оглядел знакомые места и в эту минуту увидел
    будто выпрыгнувшую из-за белого холма легковую скоростную
    машину, и почему-то сразу подумал — «наезд». Иначе зачем бы
    мчаться сюда этому шику по грунтовке да ещё сломя голову? И
    как только машина скрылась в распадке, он упал на сиденье и вклю-
    чил мотор.
    Толчком памяти он припомнил такую же (очень уж заметная!)
    машину на автовокзале и даже трёх мужичков около неё. Оказа-
    лось, что они стояли метрах в тридцати от него, но сесть на «хвост»
    не смогли из-за возникшей автомобильной пробки, и Кирилл улиз-
    нул. И вот сейчас, наверняка по наводке, они мчались сюда, понят-
    но же, не для того, чтобы поздороваться.
    Наводка действительно была и последовала она от Оксаны
    Ивановны, когда Фаддей позвонил ей и закричал паническим голо-
    сом:
    — Улизнул.
    — Он поехал на Старое кладбище к родителям, — уверенно
    заявила она.
    Через пятнадцать секунд Кирилл обогнал в ложбинке точно
    такой же «Мерс», на каком ехал сам, а ещё через полминуты, за
    крутым поворотом, нырнул в неширокий прогал в густом, придо-
    рожном кустарнике и видел, как проехал неспешно «Мерседес», а
    следом промчалась та машина, которую он видел вдали. Зелёная,
    скоростная. Вскоре он услыхал стрельбу. Совсем недалеко. Это
    бандиты расстреляли ни в чём неповинный «Мерседес», оказав-
    шийся, к великому сожалению не в нужный час, не в нужном месте.
    Возвращаться на дорогу Кирилл не стал. Продрался сквозь
    заросли и рытвины на широкую луговину с грунтовкой посередине и
    спросил у бабушки, пасшей коз, как проехать в посёлок ГРЭС. Знал,
    это рядом с аэропортом. Бабушка рассказала. Он дал ей бумажку с
    Мазепой.
    Из самолёта, находясь в воздухе, позвонил в фирму проката
    автомобилей и сказал, где стоит их «Мерседес».
    Через тридцать шесть часов он ехал на окраину Сиднея в
    свою фирму «Новая Фиалка» с вывеской на английском и рус-
    ском языках. Отделочные материалы этой фирмы успешно завоё-
    вывали рынок.
    Но прежде он дождался в Мюнхене приезда Арсения. Всё уст-
    роил с визой в Австралию и лишь потом, через Таиланд улетел
    домой, шепнув Арсению: — Твой проект заинтересовал всех вы-
    соких посадовых особ. А Владимир с Арсением остались ждать
    прямого рейса. Их радостно принял Костя Филимонов, герр Кост
    и Магда. Два дня пребывания у них были днями счастья для Ар-
    сения ещё и потому, что здесь Костя вручил ему один экземпляр
    его изобретения под названием Мобильный подогрев внутривен-
    ных лекарств (для краткости МПВЛ), а также Диплом на это изоб-
    ретение и Гарантию от «Сименса» по выплате изобретателю 2%
    от прибыли. Вручил, но лучше бы не спешил с этим делом. Арсе-
    ний расплакался и никак не мог успокоиться. Пришлось вызывать
    врача. Поуспокоившись, Арсений вручил Гарантию старшей Кос-
    тиной дочери имениннице.
    — Это мой подарок фройлен Анне, — сказал он счастливой
    девочке.
    А в пятницу их встречал Кирилл в Сиднее с машиной у трапа.
    Аэропортовское начальство сделало исключение ради тяжело боль-
    ного. Арсений, видимо, от долгого перелёта и массы ошеломляю-
    щих впечатлений, от невероятной, другой, бурлящей жизни, еле дви-
    гался. Владимир усадил его рядом с собой на заднее сиденье, а
    час спустя Арсения осматривал доктор в экстремальной клинике и
    не скрывал своего удивления при виде такой худобы пациента, ка-
    кую видел лишь в учебниках по медицине.
    — Полнейшее истощение, как физическое, так и душевное. Это
    верный признак безысходности, когда сверху — лёд, снизу — лёд,
    — сказал он, изумлённо и огорчённо одновременно. — Он жил в
    стране, где правит деспот и проводит политику геноцида? — спро-
    сил он, на что ни Владимир, ни Кирилл не нашлись, что ответить.
    — Мы его поддержим, — продолжал Доктор, — но его состоя-
    ние необратимо, как старость. Говорю вам откровенно. Его клетки,
    его нервы изношены до предела. Они, как у столетнего старика. Я
    не сложно объяснил? — спросил Доктор.
    — Нет, нет, — сказал поспешно Кирилл, с болью глядя на об-
    нажённого Арсения, пластом лежащего на кушетке. «Кожа да кос-
    ти. В чём только душа держится», — подумал он и спросил по-
    английски:
    — Сколько времени у него в запасе? — Он, как и Доктор, ре-
    шил не делать никаких дальних планов.
    К ответу на этот вопрос чутко прислушался молодой брюнет в
    белых брюках и белой рубашке. Он встретил Кирилла наклоном
    головы, а руку подал лишь в ответ и отступил в сторону, не мешая
    переправлять Арсения из машины в клинику. Вчера его представи-
    ли Кириллу как связующее звено между пациентом и властью.
    — Месяцев десять-двенадцать, — ответил Доктор. — Это
    может оказаться минимумом, но может оказаться и максимумом.
    Главное, чтобы у него был благоприятный эмоциональный настрой.
    — Настрой будет самый благоприятный. Самый наилучший,
    — заверил его Кирилл.
    — Это очень хорошо, — сказал Доктор.
    «Такое разбитое состояние невероятно для молодого челове-
    ка. Какое же надо было перенести потрясение, не перенести, а жить
    в нём, чтобы в двадцать семь лет превратиться в развалину? И всё
    это из-за отсутствия прагматизма у этих русских. Они всё пропус-
    кают через сердце. Для них неведомо, что такое разумный эго-
    изм», — думал Доктор, глядя на пациента, которого две сестры
    одевали во всё больничное.
    От услуг санитаров, прибывших за ним с электрокаталкой, Ар-
    сений решительно отказался и своим ходом добрался до простор-
    ной и светлой палаты здесь же, на первом этаже. Он понял, что
    друзья оставляют его под пригляд этого симпатичного доктора, и
    повернулся к ним. Его взгляд не был тупым и унылым, как в после-
    дние дни на родине. В нём зажёгся тот огонёк, который виден был
    и под пеплом. Это их обрадовало.
    — Если бы сейчас полную тарелку горячего борща, — в смуще-
    нии сказал Арсений, с помощью сестрички усаживаясь на кровати.
    Кирилл растерялся, но Доктор, когда ему перевели просьбу па-
    циента, успокоил его.
    — Через дорогу русский ресторан. Если он пожелает, может
    питаться там. Но у нас питание особое, восстанавливающее, —
    сказал Доктор и послал санитара в ресторан с записочкой.
    — Эти перелёты, эти часовые пояса и Южное полушарие пере-
    вернули во мне всё с ног на голову. Неужто я в самом деле на краю
    света? И где-то совсем рядом Антарктида? — сказал Арсений.
    И не успел он договорить этой длинной фразы, как ему был
    подан дымящийся борщ в широкой фарфоровой тарелке (Как вид-
    но, это входило в моду среди русских по всему миру), а на второе
    что-то под высоким колпаком. Это было янтарное рагу с румяной
    картофельной соломкой. На передвижном столике рядком стояли
    три бутылки вина (Это на выбор, пояснил Кирилл) и серебристая
    бутылка «Московской». (Это по желанию, — сказал Кирилл.)
    Арсений от горячительного отказался, однако, всё, что было
    привезено из блюд, съел с большим аппетитом.
    — У русских есть примета, если больной начал есть, значит,
    будет жить, — сказал Кирилл Доктору.
    Они сидели на диванчике перед выходом из палаты, за шир-
    мочкой.
    — Это действительно важная примета, — согласился Доктор.
    — Мудро замечено. Обязательно использую в лекции.
    Сестричка собрала ширмочку и поставила её к стене. Это оз-
    начало, можно входить — процедура закончена или, как в данном
    случае, трапеза.
    Кирилл, Владимир и Доктор перебрались поближе к Арсению,
    который встретил их фразой:
    — Где мой Керченский паштет и кильки в томатном соусе? —
    Говорил он без улыбки. Вздохнул, покачал головой.
    Друзья поняли, горевал он не только о себе.
    Официант с поклоном покинул палату. Сестричка повыше взби-
    ла подушки, Арсений лёг на них спиною.
    — Когда я смогу заняться оформлением своего проекта? —
    Вопрос был адресован Кириллу, но он движением руки переадресо-
    вал его Брюнету. Тот сразу же приблизился к Арсению, выжида-
    тельно глядя на Доктора.
    — Да, я понимаю. Моё состояние. Но это делу не помеха, —
    сказал Арсений. (Владимир синхронно переводил Доктору.) Мне ну-
    жен толковый технический рисовальщик и грамотный чертёжник с
    уклоном на гидроэнергетику. На его просьбу Брюнет сказал на не-
    плохом русском языке:
    — Я не вижу никаких проблем ни по одному из обозначенных
    пунктов. — Он мешал обычную речь с казённой, что с головой
    выдавало в нём чиновника. — Они могут работать как здесь, так и
    в специальном бюро. — Слово «специальном» он выделил голо-
    сом. Но Арсений этого ответа не слышал. От своей ни по силам
    тирады он устал. Его глаза закрылись, а голова упала на грудь.
    Длинная, костистая шея выгнулась дугой. Вчетвером Арсения уло-
    жили на постель.
    — Как я понял, — с лёгкой иронией сказал Доктор, — он рвёт-
    ся к работе?
    — Да, да, — сказал торопливо Владимир, забывший от заявле-
    ния Арсения о своей задаче переводчика.
    — Но это дней через десять не раньше, — сказал Доктор и
    потрогал пульс у Арсения. — Не сердце, а лоскуточек на ветру, —
    констатировал он. — Вам, господа, можно будет приехать лишь в
    понедельник к вечеру. Все эти дни он будет спать, чтобы, даст Бог,
    пробудиться совсем другим человеком. Оставьте свои координа-
    ты. Звонками нас не дёргайте. Мэри, — обратился он к сестре-
    метисочке, — вот назначения для него. Всё строго по часам. Но
    сон — это святое.
    В отличие от доктора Мэри не питала надежды на выздоровление
    этого симпатичного и ценного русского, о котором пекутся даже в пра-
    вительстве. Но она ошиблась. Русский уже в понедельник утром по-
    лез в свой пузатый портфель и вынул из него несколько листов чистой
    бумаги, ручку и упругую картонку. Её он положил на подогнутые коле-
    ни и начал что-то быстро писать. Для укола отвлёкся неохотно, а про-
    тив капельницы вообще взбунтовался, как и против кардиограммы.
    Внутривенная медсестра и врач-кардиолог стояли в недоумении. При-
    шлось звать доктора и опекуна, так они назвали Брюнета.
    — Всё, что они делают, делают для вашего скорейшего выздо-
    ровления. Они выполняют свои обязанности. И не надо их обижать,
    — сказал Доктор. — Капризы и спектакли оставьте для жены и
    для дома.
    Фраза была резкой. Брюнет её не перевёл. Доктор, глянув на
    него, шевельнул бровями.
    — Гуд, гуд. Эскъюз ми, — сказал Арсений, чтобы своим пер-
    вобытным английским разрядить обстановку. Это ему удалось. Все
    улыбнулись.
    Вечером Кирилл и Владимир пожурили Арсения за непослуша-
    ние. На листке бумаги они увидели вереницы чисел. Были там и
    отдельные слова, но они им ничего не говорили.
    На третий день Арсений поднялся и, смущаясь, нарисовал в
    воздухе два нуля.
    Мэри поняла и проводила его до самой двери туалета, находив-
    шегося в прихожей. До этого, по малой нужде она подавала ему
    «утку».
    Этот день Арсений пометил у себя в записках огромным воскли-
    цательным знаком и записью на русско-английском — сам соm in ОО!
    Над этим пещерным восторгом Кирилл и Владимир смеялись
    до слёз. Брюнет лишь улыбнулся. По всему было видно, что Арсе-
    ний пошёл на поправку.
    А тут новая радость — Арсений вспомнил о приборе МПВЛ,
    раскопал его где-то в недрах своего бездонного портфеля и вручил
    его Доктору вместе с описанием и Дипломом Германского патент-
    ного бюро.
    — О! Изучу!, — сказал Доктор и удалился. Но изучение дли-
    лось недолго. Вернулся он через пять минут с сияющим лицом. От
    неожиданности Мэри сдвинула брови. ТАКИМ своего «деспота»
    (но это между нами) она никогда не видела. А он, едва переступив
    порог, уже говорил возбуждённо.
    — Только за этот прибор вам полагается памятник.
    — Да, — поддержал его Арсений. — Но только из белого мра-
    мора, во весь рост и с этим прибором в протянутой руке. И как
    можно выше.
    — Вы можете иронизировать. Но я-то знаю, какой опасности
    мы подвергаем многие внутренние органы человека, вводя несба-
    лансированное по температуре лекарство. Ваш прибор эту опас-
    ность убирает. Я доложу о нём в министерстве.
    С этого дня во время капельниц у сгиба руки Арсения всегда
    лежал прибор МПВЛ, на крышке которого ярко светилось — 36, 6.
    На десятый день утром у Арсения появились помощники: жен-
    щина-чертёжница и мужчина-рисовальщик. Он схватывал образы
    (так он именовал устную обрисовку того или иного узла или дета-
    ли) буквально на лету. Возможно, это происходило от умения Арсе-
    ния подать тему рельефно, но, так или иначе, уже вслед за расска-
    зом следовали штрихи, линии, наброски. А затем, после уточнения
    садился в кресло перед окном и углублялся в работу. Как правило,
    она заканчивалась готовым рисунком. Но случалось и такое, что
    никак не ложилось «в образ» (опять выражение рисовальщика).
    Тогда Арсений делал макет из бумаги и рисовал, как мог.
    — О! О! О! — выкрикивал рисовальщик и шлёпал огромной
    ладонью по своему высокому лбу. — Тупица.
    Чертёжница молча превращала наброски Арсения в чёткие эс-
    кизы. Делала это быстро, умело. Хотела что-то смоделировать с
    помощью компьютера, но Брюнет резко возразил против этого. Дело
    вершилось без огласки, и ему вовсе не хотелось, чтобы какая-ни-
    будь глупая случайность повредила делу. Арсений подумал и согла-
    сился с ним.
    Под строгим контролем Мэри бригада работала не более соро-
    ка пяти минут. Но ещё более строгим был контроль со стороны
    Брюнета. Ни одна бумажка (даже клочок!) не покидала палаты. Он
    уносил их в свой офис — палату за стеной — и запирал в сейф.
    Но «трудом и отдыхом все твари живы». Испросив разрешения
    у доктора, Кирилл и Владимир взялись показать Арсению Сидней.
    Арсений был поражён красотой города и сказал с горечью: — Ну,
    почему у нас всё не так?
    — Потому что мы — есть мы. А далее тему разовьёт фило-
    соф, —сказал Кирилл.
    — Как-нибудь на досуге, — сказал Владимир, сжимая со спи-
    ны плечи Арсения. Простые, добрые отношения сложились между
    ними. И вообще замечено, что дружба двух умных мужчин всегда
    крепка и надёжна. Именно в такую дружбу перерастало то крымс-
    кое неприязненное знакомство.
    Кирилл вывел машину на какую-то возвышенность. Город, за-
    жигавший огни, был великолепен.
    — Боже мой! — не удержался Арсений от возгласа.
    И вот на двадцатый день работа была закончена, т. е. был со-
    здан в чертежах, рисунках, эскизах и расчётах один узел Билибин-
    ского электрического комплекса. Узел-близнец всех остальных де-
    вятнадцати.
    — До свидания, — сказала Чертёжница.
    — До свидания, — сказал Рисовальщик.
    Это были люди из старинных эмигрантских семей. Русским язы-
    ком владели хорошо — писали, читали, мыслили, но говорили с ак-
    центом.
    Назавтра, на свежую голову Арсений решил подвести итог ра-
    боте и попросил Брюнета принести всё содеянное. Однако, он
    предложил пройти к нему, чтобы избежать чьих-то чужих глаз.
    Возможно даже, глаз Мэри. Арсений пошёл следом за ним и был
    удивлён аскетизмом палаты-офиса Брюнета. Здесь, кроме стола,
    жёсткой деревянной кушетки и сейфа ничего не было. Правда, был
    ещё стул и телефон без номеронабирателя. «Прямой», — отметил
    Арсений.
    Брюнет вынул из сейфа скрученные в трубочку листы ватмана
    и положил их на стол. Арсений, один за другим, нумеруя, разложил
    их на кушетке, на полу и долго стоял над ними, подперев левую
    скулу рукой, будто у него болел зуб. Затем в такой же позе около
    часа сидел за столом. Отрешённый, в своих мыслях умчавшийся
    куда-то далеко-далеко. Может быть, в прошлое, может быть, в бу-
    дущее, но, скорее всего, находился в горьком настоящем.
    Иллюзий относительно своего здоровья он не строил. Зная не-
    много английский, он понимал смысл многих фраз, касавшихся его.
    Сидел над бумагами, пока не поник головой, и всё это время Брю-
    нет стоял у двери, как часовой.
    Арсений вздохнул, вернувшись в грешную действительность из
    своего далёка, перелистал записи с большим количеством расчё-
    тов и минимумом текста. Положил перед собой чистый лист бума-
    ги и крупно написал на середине:
    
    ДИПЛОМНАЯ РАБОТА
    «Альтернативные и возобновляемые
    источники энергии на Земле.
    Реальность и фантазии.
    Бесплотинный электрический комплекс.»
    Заглавный лист не может быть без фамилии автора. Он нари-
    совал её печатными буквами:
    Экстерн АРСЕНИЯ РОГОВА и после этого обратился к Брюнету:
    — Здесь всё написано от руки. Неплохо бы отпечатать.
    — Мне сказали, можно и так, — ответил Брюнет. — Защита
    диплома состоится в закрытом режиме завтра, в двенадцать ноль-
    ноль. Вы поедете?
    — Пожалуй, нет. Здесь всё ясно, — устало сказал Арсений,
    подвинул папку к Брюнету и с трудом поднялся со стула. Сделал
    шаг к двери, но его тут же повело в сторону. Брюнет подхватил его
    и стукнул кулаком в стену. Несколько секунд спустя обеспокоен-
    ные Мэри и Доктор были уже на пороге. Они отвели Арсения в
    палату. Вскоре прибежал и Брюнет. Арсений лежал на кровати с
    закатившимися под лоб глазами. Мэри вводила в вену какое-то ле-
    карство. Доктор щупал пульс.
    — У этих русских странная черта — работать до изнурения.
    Видимо, это от сурового климата. Не сделал сегодня, не сделаешь
    никогда. Пурга, морозы. А вы как думаете? Ведь вы их изучаете в
    своём ведомстве, — сказал Доктор.
    — Вы правы. Это у них в крови. Но никто не сделал для чело-
    вечества так много хорошего, как они, — ответил Брюнет. — Нет
    более щедрой и доверчивой нации, чем русские.
    — Через час он будет в форме, — Доктор отпустил руку Ар-
    сения.
    — Давайте отобедаем завтра все вместе? Часов этак в че-
    тырнадцать? — загадочно сказал Брюнет.
    Доктор возражать не стал, хотя и удивился этому неожиданно-
    му предложению.
    Арсений проснулся через час. Был он не совсем в форме, но всё-
    таки нашёл силы, чтобы в своём шифрованном дневнике отметить
    день, число и год знаком плюс и поставить жирный восклиц, как и пос-
    ле двух нулей. Затем он долго лежал, упершись взглядом в потолок.
    Он не ожидал, что проект окажется таким красивым, техни-
    чески совершенным. И видел его на местности. Только б не отвер-
    нулась судьба. И она не отвернулась. Не показала спину. Назавтра,
    в 13-30 представительная делегация вручила ему Диплом инжене-
    ра-энергетика. Так он стал выпускником Австралийского Техно-
    логического института. По этому поводу состоялся экспресс-фур-
    шет, а потом и обед на четыре персоны — Арсений, Доктор, Брю-
    нет и Мэри. Но съесть успели только борщ и выпить по фужеру
    вина, как Брюнет всё испортил своей деловитостью. Он сказал, по-
    смотрев на часы:
    — Когда вы будете готовы доложить проект правительству?
    Доктор крякнул и улыбнулся навстречу смеющимся глазам Мэри.
    — Думаю.., — Арсений замялся, поскольку речь шла о его здо-
    ровье. Он вопросительно посмотрел на Доктора.
    — Дня через два, —сказал Доктор.
    — Хорошо, — сказал Брюнет, высоко-высоко поднимая бутыл-
    ку с вином и опуская её к фужерам как бы с небес. — За удачу.
    Сибирские пельмени для всех оказались новинкой. Однако, всем
    понравились. А через два часа Брюнет сообщил Арсению:
    — Ваш доклад назначен на одиннадцать часов в воскресенье в
    загородной резиденции Премьера. Не упустите экологический ас-
    пект вашего изобретения. На это в нашей стране обращают особое
    внимание, — сказал он.
    Арсений подержал Диплом в руках и положил на тумбочку. Он
    понимал цель столь быстрой защиты. Правительство страны хоте-
    ло иметь дело с учёным, а не с самоучкой. Это слегка царапнуло по
    самолюбию. В ответ он мог бы сказать:
    — Институтский диплом и истинное образование далеко не одно
    и то же.
    Арсений вытянулся на спине. Проснулся он поздним вечером
    от ощущения чьёго-то присутствия в темноте. К присутствию Мэри
    он уже привык. Но тут был кто-то другой. Он быстро зажёг све-
    тильник, потянув за шнурок. В палате на диванчике сидели Кирилл
    и Владимир:
    — Однако, ты и всхрапнуть горазд, — засмеялся Кирилл. —
    Вечером спишь, а ночь куда девать будешь?
    — Куда вы, черти, пропали? Как ушли помощники, не с кем и
    словом по-русски перекинуться. Правда, Мария?
    — Правда, — подтвердила Сестричкa с ужасным акцентом.
    — Мы зашли узнать, как твоё ничего, поздравить и узнать. . .
    — В воскресенье, в одиннадцать, — сказал Брюнет. — Выезд
    отсюда в десять.
    Это был ответ и намёк оставить Арсения в покое, что и было
    сделано.
    В день «премьеры» Кирилл и Владимир были у Арсения уже с
    утра. Зная нашу природную неаккуратность, они решили подстра-
    ховать Арсения и Брюнета от каких-либо неожиданностей. Срыв
    или даже опоздание на встречу были бы губительны для дела. Внеш-
    не спокойные, они сидели в холле клиники, но как только у того и у
    другого пропел петушок на часах, они дружно встали.
    И в эту же секунду открылась дверь палаты. Арсений вышел
    по-летнему одетый. Костюм ему подобрали Брюнет и Мэри, а при-
    чёску сотворил парикмахер-художник, приглашённый Брюнетом. Он
    вообще всё устраивал так, что ни один человек вне сферы его вни-
    мания не проникал к Арсению. Посмотрел Арсений на себя в зер-
    кало и подумал:
    — Неужели и сейчас Мотя назвала бы моё лицо лицом крети-
    на? Ведь зачем-то же она подняла чёлку у меня на лбу?
    Это было первое воспоминание о Матрёне за полтора года, да
    и то куда-то оттёртое насущными заботами. Переболел, так пере-
    болел!
    Арсений прошёл строгий, со своим неизменным портфелем.
    Брюнет шёл следoм и нёс большую папку на «молнии». Ни одним
    словом Кирилл и Владимир не нарушили сосредоточенного состоя-
    ния Арсения и проводили его до ворот резиденции, следуя на почти-
    тельном расстоянии от правительственной машины.
    Помахали ему руками, когда он в сопровождении Брюнета под-
    нимался по широкому крыльцу старинного особняка за высокой,
    узорной оградой.
    Знакомство с проектом прошло по-деловому. В небольшой заль-
    це, видимо, предназначенной для конфиденциальных встреч, было
    всего лишь семь человек. Арсений был строг, сосредоточен. Ему
    здорово помогли Чертёжница и Рисовальщик. (Это были, несом-
    ненно, свои, проверенные люди.) В нужный момент они показывали
    именно тот чертёж или рисунок, который был необходим.
    Сначала Арсений показал один энергетический узел, а потом
    весь комплекс из двадцати близнецов, каскадом. Цифрами он не
    злоупотреблял. Хотя они и были, но звучали подобно аккордам в
    небывалой симфонии. В конце рассказа, длившегося всего двенад-
    цать минут, он жёстко сказал:
    — Если был бы хоть один намёк на вред окружающей среде, я
    не стоял бы перед вами. Напротив, я предвижу смягчение сухого,
    пустынного климата от присутствия водных поверхностей и зелё-
    ных насаждений. Индекс Неоспоримой Полезности Билибинского
    электрического комплекса равен единице, тогда как ИНП АЭС ра-
    вен лишь одной десятой.
    Премьер получал синхронный перевод. Лицо его было невоз-
    мутимо во всё время рассказа, но при упоминании АЭС передёрну-
    лось, как от чего-то мерзкого. Он задал один только вопрос, да и то
    в виде размышления:
    — Ваша фамилия Рогов, а комплекс называется Билибинским...
    — Это идея моего отца Николая Петровича Билибина. Он рас-
    чистил мне путь от всего второстепенного, убрал кучи мусора с
    дороги. Он жизнь положил за спасение человечества от экологи-
    ческой катастрофы.
    Умный, деликатный и очень собранный человек стоял с черте-
    жом в руках. Такая спокойная сосредоточенность присуща лишь
    тем людям, которые прикоснулись к великим духовным ценностям.
    К великим откровениям. Это был человек, безусловно, из когорты
    избранных. Только их посещает озарение. Наверно, поэтому он го-
    ворил короткими, лаконичными фразами.
    Своими большими, подвижными глазами и высоким лбом он
    напоминал мыслителя в том нашем представлении, какое сложи-
    лось благодаря скульптурным портретам из античных времён.
    Куда только девалось лицо «простолюдина». (Ах, как мне хо-
    чется, чтобы в эту минуту его видела Матрёна!) И только непокор-
    ный вихор-завитушка на голове напоминали о прежнем Арсении.
    — А что касается фамилии, так уж получилось, — сказал Арсений.
    Далее следовали вопросы посерьёзнее. Арсений получал их в
    переводе. Однако, адресованы они были министру энергетики —
    высокому, седому мужчине. Речь шла о стоимости пилотного про-
    екта, источнике финансирования, закупок недостающего оборудо-
    вания, в частности, турбин. Их решили закупить в России. Двад-
    цать два агрегата.
    Премьер сказал всем спасибо и встал. Когда все семеро шли
    по вестибюлю, то Министр энергетики сказал Премьеру:
    — Этот молодой человек обладает удивительной интуицией, а
    потому дорога его верна. А мне стыдно, что я, академик-гидро-
    энергетик не додумался до такого простого и гениального решения.
    Премьер похлопал его по плечу и сказал:
    — Вам ли обижаться на судьбу?
    Арсений вышел через час. Помахал друзьям рукой и сел в дру-
    гую машину, хотя та, что его привезла, стояла тут же. На этот раз к
    брюнету добавились ещё двое. Стройные, хоть и пожилые, но не
    брюхатые, как у нас после сорока пяти.
    Машина проехала мимо Кирилла и Владимира на хорошей ско-
    рости. Они засуетились, чтобы ехать следом, но перед бампером,
    спиной к ним встал один из охранников. Им оставалось только по-
    чесать затылок и вздохнуть. Вскоре рядом с ними затормозила
    машина Министра энергетики. Кирилл подошёл к открытой дверце.
    — А ваш протеже — гениальный человек, — сказал Министр.
    — Разве мог я предложить другого? — сказал с улыбкой Кирилл.
    А машина, в которой находился Арсений, мчалась тем време-
    нем по великолепному шоссе около часа. Затем круто свернула в
    лесистое межгорье, а ещё минут через пятнадцать въехала под
    шлагбаум на территорию какого-то охраняемого объекта на берегу
    моря. Высокий и длинный ангар упирался торцом в море. Из него
    тянулись мощные рельсы и пропадали в воде.
    В ангаре Арсения встретили пять человек, и каждый из них
    представился ему через крепкое рукопожатие и улыбку: — Джон.
    — Рой. — Смит. — Тони. — Дик. — Это был молодой, улыбчивый
    мужчина с простым, располагающим к себе лицом. Он, как и дру-
    гие, назвал свою специальность — электронщик. Среди остальных
    были — металлист, турбинист, электрик, гидролог. Не тратя зря ни
    минуты (Вот уж такой он!), Брюнет разложил на широком столе
    чертежи энергетического узла. Инженеры впились в них глазами,
    чтобы сперва иметь представление о будущем сооружении в це-
    лом и по своей специальности — в частности.
    Изучение материалов продлилось не более пятнадцати минут.
    Затем каждый получил свою калькуляцию. Куратор стройки — мас-
    сивный мужичок, стоявший всё время за спинами инженеров, ска-
    зал басовитым голосом:
    — Ознакомились? Документацию получили? Вопросы к Глав-
    ному конструктору есть? Нет? А вот у меня есть к вам ко всем.
    Как настроение? Оценили историчность момента? То-то. Завтра
    начинаем.
    Арсения и Брюнета отвели в небольшой особнячок, плывший,
    словно крошечный кораблик в море цветов.
    Арсений знал по своей родине, что слова «завтра начнём», ча-
    сто ничего не значили. К делу могли приступить через день, через
    два, через неделю, а могли и вообще не приступить. А потому он
    очень удивился, когда утром, ровно в восемь в ангар въехала тяже-
    ловесная фура с листовым прокатом. А в следующих он увидел
    швеллеры, уголок разного размера и снова швеллеры длиной от
    метра до шести.
    Ангар был оснащён мощными мостовыми кранами, свароч-
    ным и монтажным оборудованием. Через час зашипела электро-
    сварка. А к вечеру следующего дня через весь ангар протянулись
    две шеренги мощных стоек-швеллеров, соединённых понизу бал-
    ками. Чем дальше они уходили вглубь ангара, тем становились
    выше, а вдали, в ста метрах от главного входа, уже поднимались к
    потолку, т. е. на высоту семи-восьми метров. И тогда к делу при-
    ступили рабочие-судосборщики. Они знали своё дело великолеп-
    но. Этот гигантский лоток, который им предстояло соорудить, был
    для них тем же, что и корпус корабля. Работы велись в две смены
    без проволочек и задержек. Все комплектующие детали и мате-
    риалы доставлялись своевременно. Здесь не знали, что такое «ра-
    створ — бар, кирпич — ёк» и наоборот.
    Как ни странно вам, вероятно, покажется, но Арсений был со-
    вершенно спокоен. Большую часть времени он сидел в кресле на
    эстакаде, возвышавшейся над лотком. Отсюда был виден весь
    фронт работ. Перед ним лежали чертежи, схемы, графики. Иногда
    он делал какие-то пометки в своей записной книжке. Его вмеша-
    тельства ни во что не требовалось. Всё вершилось по технологи-
    ческой карте.
    А в чисто человеческом плане было приятным присутствие
    Мэри со своим саквояжиком невдалеке. В один из дней к ней при-
    ехали её родители. Она показала им издали симпатичного русского,
    ради которого она пропадает в этой глухомани.
    На седьмой день провели испытания запорного шлюза перед
    турбинами, так как приближался ответственный момент заполне-
    ния лотка двумя мощными насосами. Они будут работать по прин-
    ципу «море-море».
    С Джоном, Роем, Тони, Смитом и Диком с глазу на глаз Арсе-
    ний виделся только вечером, когда Куратор подводил итоги дня и
    уточнял, нет ли замечаний на завтра. Улыбнувшись друг другу, они
    расходились по своим коттеджам.
    Оголовок гигантского лотка представлял собою стену высотой
    в четыре с половиной метра с двумя круглыми симметричными
    отверстиями. Там вскоре засверкали бронзой лопасти турбин.
    И вот наступил тот день, когда со стройки ушли все рабочие и
    наступила тишина. В той вязкой тишине слышны были только шаги
    семи человек — это комиссия спускалась вниз по ребристому днищу
    лотка-водовода, погружаясь в него всё глубже и глубже, осматрива-
    ла каждый шов, сверяя его со снимком рентгенпроверки. Около во-
    рот шлюза комиссия остановилась перед отвесной стеной. Ворота
    открыли, а когда комиссия прошла к турбоагрегатам, закрыли. Арсе-
    ний нежно погладил лопасти турбин Виктора Каплана и сказал:
    — Не подведите, мои дорогие россиянки.
    Затем комиссия оценила компьютерную готовность узла, ос-
    мотрела подстанцию, насосный блок, электролинии. В конце пути
    Арсению подали Акт приёмки. Он расписался в нём размашисто и
    поставил дату — 11 августа 2009 года. Ниже расписались все ос-
    тальные. Куратор приписал — претензий и замечаний к выполнен-
    ным работам не имею — и тоже расписался мелким, бисерным
    почерком. Человек с юмором он явно потрафил Главному конст-
    руктору и подмигнул Арсению.
    Последняя подпись явилась сигналом к заполнению лотка во-
    дой. Она хлынула из двух полуметровых труб на самом верху и
    ринулась вниз, скапливаясь перед воротами шлюза. Через два часа
    лоток, шириною в шесть метров и глубиною от двух до четырёх с
    половиною метров, был заполнен до отметки. Компьютеры остано-
    вили насосы в нужный момент. Течи нигде не обнаружили.
    Арсений оставил в ангаре дежурную смену, а всех остальных
    отпустил на отдых. Испытания назначил на утро. В 9-30.
    Утром он появился в белой сорочке, белых брюках, побритый,
    спокойный и заметил, что все, свободные от работы тоже не в ком-
    бинезонах и робах, а в праздничных одёжках.
    Снова постоял перед лопастями турбин и прошёл на открытую
    площадку, где разместили пульт управления. Ровно в девять трид-
    цать дал сигнал — начинайте. Ворота шлюза поползли вверх. Вода
    хлынула на лопасти турбин. Инженер-энергетик поставил их под
    нагрузку, и тотчас послышался нарастающий, будто подземный гул
    по всему ангару. Красным светом засветились лампочки, но в ту
    же секунду засветились полным накалом. Шквал аплодисментов
    разразился вблизи оголовка. К подземному гулу присоединился гул
    наземный — это заработали генераторы нагрузки. Через час их
    остановили, переключив энергию от турбин на насосы. Энергети-
    ческий узел стал самообеспечивающим.
    В это время прибыли две правительственные машины. Высокие
    гости поздоровались с Арсением, встали рядом. Это были не просто
    чиновники из Министерства. Это были специалисты высокого класса.
    Об этом Арсений догадался по коротким взглядам на приборы, на ло-
    ток, по их прислушиваниям к работе турбин. К тому же двух из них —
    Министра и его помощника — он видел на «презентации» изобрете-
    ния. Министр и сказал в микрофон зазвонившего телефона — о,кей.
    Кто-то вдали проявил нетерпение. Возможно, это был Премьер.
    — Телеметрию снимут специалисты. Можно ехать домой, —
    сказал Министр после детального знакомства с сооружением. В
    этом путешествии его сопровождал Куратор стройки. Арсений ос-
    тался на пульте управления.
    — Нет. Я побуду здесь день-два и послушаю эту музыку, —
    сказал Арсений.
    Министр понимающе кивнул и пошёл к машине. Арсений под-
    нялся в лифте к себе на эстакаду и упал в кресло. Через минуту он
    спал, свесив голову на грудь. Чья-то рука положила перед ним кра-
    сивую алую розу.
    Спал он и дома, т.е. в клинике, куда его доставили два знако-
    мых охранника, Мэри и Брюнет. Доктор его состоянием остался
    доволен.
    — Кажется, он начинает быть разумным по отношению к сво-
    ему здоровью, — сказал он доверительно Мэри.
    Через неделю его вновь свозили на полигон, и Арсений не узнал
    некогда безлюдного ангара. Каких специалистов только здесь не было!
    И все с любопытством смотрели на него. Так вот он какой этот гени-
    альный русский с дипломом нашего АТИ! А контролирующих прибо-
    ров было не меньше, чем в хорошей институтской лаборатории. Соб-
    ственно, это и была лаборатория по изучению первого в мире Беспло-
    тинного электрического комплекса. Самыми важными выглядели те-
    леметристы, опутавшие проводами всё, что возможно. Датчики, слов-
    но блохи пестрели везде — от корпуса лотка до подводной его части.
    Энергетический узел гудел ровно, натруженно. Вода с рёвом вылета-
    ла из турбинных отверстий и сверкающей рекой возвращалась в море.
    Возможно, вовсе не случайно так получилось, что именно в этот
    день полигон посетил Премьер. Как старому знакомому, он пожал
    Арсению руку. Были с ним и знакомые Арсению энергетики. Они
    давали пояснения Премьеру, справляясь кое о чём у Арсения. Всё
    это было хорошо. Но Премьера, естественно, интересовала мощ-
    ность всего комплекса. Теперь уже не теоретическая, а реальная.
    — Двадцать два мегаватта, — ответил Арсений. — Шесть
    мегаватт заберут насосы. Шестнадцать мегаватт — «чистая энер-
    гия». КПД получается шестьдесят пять — семьдесят процентов.
    Но при определённых обстоятельствах он может быть девяносто
    пять — девяносто шесть процентов, — добавил Арсений.
    Это было ошеломляюще. Все видели, что премьер доволен.
    Напряжение ушло с его лица. Весь этот эксперимент он взял под
    свою ответственность, рискуя не только высокой должностью, но и
    своим состоянием, под которое и проводился эксперимент. Вот и
    рассуждай, где граница между риском и авантюрой!
    Премьер уехал раньше. Арсений до самого вечера сидел на
    своей эстакаде и подрёмывал в кресле. У него побывали все инже-
    неры-сподвижники. Они и проводили его до машины.
    — Поздравляю, — сказал Дик по-русски.
    — Вы — русский, — сказал уверенно Арсений. — Я об этом
    догадался по вашему рязанскому лицу.
    — Да, русский, — подтвердил Дик.
    — А почему же сразу не открылись?
    — Сразу было нельзя, — с улыбкой ответил Дик и посмотрел
    на Брюнета, который тут же найдя какое-то заделье, начал рыться
    в папке.
    — Понятно, — сказал Арсений.
    Три дня он отдыхал, получая лекарства как в виде инъекций,
    так и каплями, таблетками. Всегда сущий Брюнет был рядом. Он и
    сообщил Арсению наиприятнейшую новость.
    — Правительство выделило под строительство комплекса пять
    гектаров земли в долине за городом. Этого хватит?
    — Хватит. Когда мы поедем смотреть? — оживился Арсений,
    садясь на кровати.
    — Хоть сейчас. Землемер с бумагами здесь. Но у вас по рас-
    писанию через десять минут приём пищи, — напомнил Брюнет.
    — Пища подождёт. Поехали.
    Видимо, Брюнет понял, что ввязывается в непозволительную
    авантюру, и попробовал остановить Арсения.
    — Но вы заказали борщ, — сказал он многозначительно.
    Но и этот аргумент лишь на секунду притормозил Арсения.
    — Борщ тоже подождёт. — Он решительно поднялся.
    — И Доктор обидится, — сказал Брюнет. Он пытался испра-
    вить свою оплошность. — Как жаль, что он в институте.
    — Ничего, Доктор переживёт. Мы с ним опосля копытца обмо-
    ем, — успокоил Брюнета Арсений.
    — А что это значит?
    — Смочим горлышко.
    — И опять я ничего не понял.
    — Я потом объясню. У вас есть фотоаппарат? — спросил Ар-
    сений торопливо. Надо было успеть сбежать до прихода Мэри. Она
    куда-то отлучилась.
    — Да, есть, — ответил Брюнет.
    — Тогда в путь. В путь. В путь, — частил он, подразумевая не
    только эту поездку, но и что-то большее — осуществление своей
    мечты.
    Арсений пожал руку землемеру, пожилому и унылому человеку
    в соломенной шляпе и с папкой под мышкой.
    — В путь!
    С широкой трассы они вскоре свернули на узкую бетонку и сра-
    зу же оказались на окраине Сиднея. Затем с бетонки съехали на
    просёлок, но и с него пришлось уйти правым поворотом. Землемер
    уверенно показывал путь по бездорожью. Под конец они с трудом
    осилили песчаную осыпь и остановились на совершенно голом греб-
    не, уходящем куда-то в нагромождение скал и сизое марево. Дул
    горячий ветер. Перед глазами расстилалась пустыня с редкими
    плешинами выгоревшей травы. Солнце палило нещадно. Арсений
    накрыл голову газетой.
    — Вон от той скалы до этого гребня полоса вашей земли шири-
    ною пятьдесят метров, — сказал землемер.
    — Отлично! Прекрасно! Великолепно! Изумительно! — вос-
    торгался Арсений.
    Землемер не понимал, чему радуется этот русский, потому что
    видел мёртвую землю, тогда как Арсений видел зелёный оазис по-
    среди пустыни. Сейчас это был страшный кусок выжженных хол-
    мов с ночным воем гиен и шакалов, но потом будет весь в сиянии
    огней. С широкой трассой и тысячами туристов, приехавших полю-
    боваться восьмым чудом света.
    — Это — змеиное место, — сказал землемер, указывая на норы
    в земле и змею, уползающую под камень. — Неужели ничего лучше-
    го вам не смогли подобрать? — продолжал сочувственно землемер.
    Арсений ему не ответил, только спросил нетерпеливо:
    — Какое расстояние до моря?
    — Около двух миль, — ответил землемер.
    — Лучших условий не бывает, — сказал Арсений,
    С противоположного склона Змеиной долины Брюнет по просьбе
    Арсения сделал фотопанораму.
    Предложенное место всё больше и больше нравилось Арсе-
    нию. Он засмеялся и потёр руки.
    — Какие отметки? — спросил он, вглядываясь вдаль, на что
    землемер ответил так же кратко.
    — Двадцать восемь и семьдесят три.
    Это означало, что дно долины находится в двадцати восьми
    метрах над уровнем моря, а гребень в семидесяти трёх. И разница
    между ними составляет сорок пять метров. «Вполне достаточно
    для трёх ниток каскада», — подумал Арсений и пошёл к машине.
    На своё место он свалился кулём. Сердце колотилось пойман-
    ной птичкой. Впервые ощущение смерти посетило Арсения и впер-
    вые в жизни он проконтролировал своё самочувствие, положив паль-
    цы правой руки на запястье левой. Пульс был прерывистым и жё-
    стким. Казалось, аритмия и тахикардия соревновались, кто первым
    убьёт человека.
    — Кажется, мне каюк, — прошептал Арсений и весь обмяк.
    Брюнет вновь выругал себя за сговорчивость и гнал машину
    по ухабам так, что землемер летал по салону, будто мячик.
    Доктор встретил Арсения таким гневным видом, что ни о ка-
    ких «копытцах» не могло быть и речи. Получил от него пару ласко-
    вых и растерявшийся Брюнет. Два санитара усадили Арсения на
    свои сцепленные крепкие руки и отнесли в палату. Руки Арсения
    висели плетьми. Их он не мог поднять, чтобы обнять мужичков за
    шеи. Какая уж тут фанаберия. Несите, родимые, несите.
    К удивлению Арсения в палате уже стояли капельницы и ка-
    кие-то приборы по обе стороны кровати. Видимо, Доктор знал, что
    после поездки в такую жару, беглеца придётся спасать от смерти.
    Наверно потому, кроме него в палате находились ещё два доктора.
    Они пристально приглядывались к Apceнию и, конечно же, обрати-
    ли внимание на его пляшущие пальцы. Строгая, седая медсестра
    подключила приборы к раздетому Арсению и докладывала Докто-
    ру показания: — Давление... Пульс... Аритмия... Тахикардия... На-
    полненность... и прочее. (Не буду нагонять тоску.)
    Капельная сестра безжалостно вонзала иглы в ножные и руч-
    ные вены и не скрывала своего раздражения дурацким поведением
    Арсения, которого трясло, будто в лихорадке. Это было похоже на
    содрогание умирающего тела. Тяжелейший тепловой удар был на-
    лицо. По указанию пришлых врачей, Мэри, то и дело меняя шприцы,
    делала уколы в мышцы рук и ног Арсения.
    Обнажённому до трусов Арсению было неуютно. Кое-как пе-
    ребирая пальцами, он натянул на торс уголок простыни. Стесни-
    тельность — верный признак симпатии. Строгая медсестра внима-
    тельно посмотрела на него и на Мэри. Доктор дёрнул плечами. Са-
    мое время думать о любви!
    Мэри прятала заплаканные глаза. Ей, как видно, изрядно попа-
    ло от Доктора. Ведь и отлучилась-то всего на пять минут за лекар-
    ствами. Арсений чувствовал себя виноватым перед нею. Он за-
    держал её руку и поцеловал. «Капельная» осуждающе фыркнула —
    думал бы раньше.
    — Простите, — сказал Арсений склонившемуся над ним Док-
    тору. — И не волнуйтесь. Сейчас я не умру. Мне надо с полгодика
    пожить.
    Он скосил глаза на землемера, стоявшего в дверях с Актом
    землеотведения в руках. Он хотел, чтобы Арсений его подписал.
    — Давайте, — тихо сказал Арсений.
    Доктор вложил в его пальцы ручку, подсунул под руку Акт, на
    котором во всю его ширину Арсений поставил свою подпись и ска-
    зал землемеру:
    — Я не прощаюсь с вами. Вы подобрали для меня идеальное
    место. (Брюнет перевёл).
    Землемер был отличным специалистом, но человеком без меч-
    ты, без фантазии, без воображения. Он недоумённо пожал плечами.
    Арсений тихо засмеялся и подмигнул Доктору. Но того нельзя было
    провести на мякине. Он твёрдо знал, что эмоциональный всплеск —
    не суть здоровье. Что после каждого такого всплеска обязательно
    следует падение тонуса, амплитуда которого, как правило, опускает-
    ся ниже допустимого. Именно такое состояние было у Арсения. Вот
    почему он был встревожен и приник голым ухом к груди Арсения,
    отодвинув в сторонку крестик на потемневшей цепочке.
    Благодаря принятым мерам Арсений назавтра хоть и выглядел
    вялым, но был, по крайней мере, не подавленным, и поел с хорошим
    аппетитом. Перед Мэри он трижды извинился, и она простила его.
    После обеда он что-то писал на листке бумаги и несколько раз пе-
    речёркивал написанное. Он то улыбался, то, склонив голову набок,
    к чему-то прислушивался. А когда приехал Кирилл, очень обрадо-
    вался и подал ему полустраничное письмо.
    — Отправь, пожалуйста, — попросил он друга. — Адрес на
    обороте.
    — Хорошо, — сказал Кирилл, прочитав: — Ялта. До востребо-
    вания, и добавил с горечью: — Ты был на грани гибели. Что за
    фантазия ехать в такую жару, от которой и аборигены прячутся.
    Никого не предупредил. Веди себя разумно. Иначе твой дом никог-
    да тебя не дождётся.
    — Какой дом? — спросил Арсений.
    — Который тебе дали под жильё. Не век же тебе обретаться
    по клиникам.
    — Интересно. Когда поедем смотреть?
    При этих словах Брюнет нервно засмеялся и сказал:
    — Нет-нет. Теперь уже фигушки (Он тоже получил изрядную
    взбучку от начальства. Не меньшую, чем Мэри от Доктора).
    — Образовываешь на русский лад? — спросил Кирилл.
    — Образовывает, но не говорит, что такое обмыть копытца?
    — продолжал Брюнет, наконец-то, отбросивший официальность и
    неприступность. Кирилл покачал головой и произнёс со вздохом:
    — Беда!
    Он отдал письмо Арсения Брюнету, который, прочитав адрес,
    сказал:
    — Это ничего, если Матрёна получит его из Бразилии? Или
    лучше из Германии?
    Арсений и Кирилл недоумённо смотрели на него. Брюнет кряк-
    нул, видимо, поняв, что сболтнул лишнее.
    — Короче говоря, вы меня поняли, — сказал он и сунул письмо
    в карман, сложив его вчетверо.
    И всё-таки дом они осмотрели, стоявший в ряду коттеджей в
    зелёной зоне города, очень престижном районе. Осмотрели через
    неделю. Была весна. Все находились в праздничном настроении.
    Но никто не смог убедить Арсения, что это его дом.
    — Каждый розыгрыш должен иметь границы, — сказал Арсе-
    ний со злобинкой и направился по внутренней лестнице со второго
    этажа вниз.
    — Зачем мне одиннадцать комнат?
    Брюнет, Кирилл, Владимир и Мэри стояли в растерянности. Спас
    ситуацию нотариус. Он сделал вид, что не замечает замешатель-
    ство клиента и сказал подозвав его к столу:
    — Распишитесь, пожалуйста, что вы вступаете во владение
    домом с сегодняшнего числа.
    Пришлось расписаться и получить Акт на вечное владение недви-
    жимостью. Арсений был сконфужен. Во внутреннем дворике он позна-
    комился с привратником, садовником, служанкой и солидной экономкой.
    Вскоре Доктор разрешил ему покинуть клинику.
    Тот гадкий поступок, когда она трусливо проехала мимо Арсе-
    ния, подметавшего улицу, долго мучил Матрёну, вгонял в краску и
    лишал сна. Она и сама не понимала, как вместо того, чтобы на-
    жать на тормоз, она нажала на газ. Как потом, за углом искала и
    нашла оправдание своей подлости.
    С тех пор минуло чуть ли не два года. Она дважды заезжала в
    переулок Весёлый, но подворотня была пуста, и никто не знал, где
    Арсений. Не знал и участковый, не спускавший своих жадных глаз
    со стройных ног Матрёны и отступавший от неё подальше, чтобы
    видеть целиком её удивительную фигуру.
    — Знаю лишь то, что он находится в республиканском розыс-
    ке, —сказал Зуев.
    — Сразу видно, что вам некого больше ловить, — едко сказала
    Мотя.
    Зуев улыбнулся и пожал плечами. Две пятёрочки в номере не
    позволяли ему распустить язык и руки.
    Да и знать-то оставалось некому. Домом полностью владел
    Верченко, рассовавший жильцов по всему городу. Пока задержал-
    ся лишь Певец без голоса.
    А вот тётя Маша, родовитая дворянка, съезжать никуда не со-
    биралась, получив свою комнату под «казённое жильё» от новых
    господ. Вот вам орёл и решка.
    Долго упорствовали в своём закутке Смирновы. Они решили
    стоять насмерть, защищая жильё «в центре города». Косорукий
    Аким приготовил канистру с бензином для самосожжения, если
    придут выселять силой. Наивный, прямолинейный человек! Он сам
    погрузил свои пожитки на грузовик, когда на стол легла пачка «зе-
    лёных». В придачу, естественно, к завалюхе на выселках.
    Вы заметили, Серовы снова потерялись? Такая уж у этих него-
    дяев сущность — исчезать бесследно. Вот именно, без следа. Ста-
    рик после откровений Арсению повесился. Его похоронили с меда-
    лями (так он «завещал»), но в первую же ночь их сорвали грабите-
    ли, раскопав могилу. А старуха куда-то уехала, к великой радости
    Верченко, не взяв за комнату ни копейки...
    А переулок Весёлый стал называться Крутым. Новая эмали-
    рованная табличка извещала об этом, красуясь на гладкой, оштука-
    туренной стене.
    Двое реставраторов трудились над каменными тумбами по кра-
    ям ворот, очищая синеватый базальт от многолетних наслоений
    извести и грязи. И вдруг из-под их скребков проглянула витиеватая
    резьба. Срочненько призвали тётю Машу, и она со слезами на гла-
    зах пояснила, что это семейный герб князей Юхновских, к роду ко-
    торых принадлежит и она.
    — Ну, вот и слёзы, — рассердилась Оксана Ивановна. — Иди
    на кухню, тётя Маша.
    Верченко несказанно обрадовался находке и приказал вскрыть
    её со всей осторожностью. Он даже перестал руководить мужика-
    ми, привёзшими новые глухие ворота, и не сводил глаз с обнажав-
    шегося герба, заранее предвкушая тот момент, когда он появится
    на его золочёных визитках с этим изумительным девизом — «Ве-
    рой и Правдой». Певец восторженно смотрел на хозяина.
    Трудяга «Беларусь» то ковшом, то лопатой крушил песочницу,
    газоны, клумбы с цветами, подворотню Арсения и его огородик.
    Вырыл он и «послание в вечность», т. е. бутылку с чертежом, зако-
    панную Арсением. Верченко выхватил её прямо из-под ножа буль-
    дозера. Да вот денег в ней не оказалось. Какие-то каракули на по-
    желтевшей бумаге.
    Недалёк был тот час, когда весь двор освободится от плебей-
    ского хлама. Дом без прилепок выглядел выше и стройнее.
    Два мужика с мотопилой крутились вокруг огромного пня. Это
    было всё, что осталось от красавца-платана. Мужики навесили во-
    рота и перед ними в классической позе встал охранник с дубинкой у
    пояса. Он решительно преградил дорогу Певцу, отчего тот едва не
    получил инсульт.
    — Да ведь я здесь, — пропищал он тоненьким фальцетом. С
    его губ не успели слететь слова — «тридцать два года живу», как
    Верченко сказал охраннику:
    — Его пока пропускай.
    — Спасибо. — Певец униженно поклонился Хозяину и шмыг-
    нул в калитку.
    Его друг Лектор уже два месяца жил в люмпен-общежитии (быв-
    шей военной казарме) и с нетерпением ждал Певца, чтобы вдвоём
    противостоять оголтелой шпане. А он никак не мог «порвать пупо-
    вину и покинуть родную обитель».
    «Но теперь, кажется, дело сдвинется. Два-три раза не пропущу
    на территорию, и сам убежит», — подумал Верченко.
    Матрёна улыбнулась надменности охранника и поехала в Ялту.
    Жила она пока не в своей квартирке, но всё шло к тому, что эта
    комнатка с небольшим балкончиком скоро станет её собственной.
    Она неплохо зарабатывала не только как мастер компьютерного
    набора, но и как индивидуальный гид, когда «разогревала» Южно-
    бережными красотами и рассказами о них пресыщенных инозем-
    ных туристов.
    По выходным дням, когда не было туристов, она уезжала к
    матери в небольшую степную деревеньку и наслаждалась неогляд-
    ными просторами. Горами она восхищалась, но не любила их. По-
    кидала шумную, кичливую Ялту с радостью. И почему-то была
    уверена, что однажды покинет её навсегда.
    «Ах, если бы найти Арсения! — вздыхала она на своём бал-
    кончике. —Простил бы он меня, или нет?»
    Вот и в это прекрасное утро мысли об Арсении не покидали её.
    «Господи, как мне найти его, чтобы вымолить прощение? Пусть он
    отвернётся от меня, но только бы простил!» — думала она, прибли-
    жаясь к почтамту, чтобы получить обязательное субботнее пись-
    мо от матери-учительницы. Но ей подали ещё и заграничное. В
    плотном конверте и со множеством марок.
    Она хотела его вернуть, как ошибочное, но увидела своё имя и
    фамилию, написанные печатными буквами, и отошла от девушки-
    оператора, с завистью смотревшей ей вслед. Милой девушке каза-
    лось, что такие красивые конверты несут только радость. Она, ко-
    нечно, ошибалась. Но это письмо было именно таким, потому что
    от первых же слов у Матрёны застучало сердце.
    «Милая моя Мотя! Любимая моя! Единственная на всю жизнь!
    Неповторимая! Чудная! Волшебная! Удивительная! Сердечная!
    Добрая! Желанная! Незабываемая! Я обязательно заберу тебя к
    себе, если ты до сих пор не разлюбила меня! Ответь как можно
    скорее по адресу на конверте. До скорой встречи, любовь моя веч-
    ная. Твой (?)Арсений.»
    Читая письмо, Матрёна плакала неудержимо, как плачут о ве-
    ликой потере. На неё обращали внимание сначала в зале, а потом
    на набережной.
    Её душа ликовала, когда она ехала по горной дороге над морем.
    Она дважды останавливалась и перечитывала письмо. Целовала
    его, прижимала к груди, веря и не веря случившемуся.
    Так же, с письмом в руках она ходила невдалеке от своей ма-
    шины на АЗС и не видела, как из проехавшей «Мазды», на неё вни-
    мательно посмотрел мужчина в тёмных очках. Это был Фаддей.
    Увидев её, красивую, стройную, с распущенными до плеч ромашко-
    выми волосами, он хмыкнул и метров через двести приказал шофё-
    ру остановиться. Он вышел из машины и встал на обочине, отойдя
    назад с десяток шагов.
    Когда появилась машина Матрёны, он поднял руку. Иномарка
    плавно подрулила к нему. Пока он усаживался рядом с Матрёной
    (разъевшийся, пыхтящий) она не спускала с него тревожного взгля-
    да и едва успела убрать письмо с сиденья. Положила его перед
    собой, перевернув лицевой стороной вниз.
    — А ты всё хорошеешь, — сказал Фаддей. Сделал знак, что-
    бы ехала и взял письмо. Прочитав его, хмыкнул.
    — «Неповторимая!» — усмехнулся и посмотрел на адрес. —
    Так вот он где наш солнечный рыцарь. В Германии. — Вернул письмо
    на место и сказал с улыбкой:
    — Ты не хочешь поразвлечься с нами недельку-другую? — Он
    положил ей руку на коленку. —А?
    От его слов Матрёна сжалась в комок и вцепилась в обод руле-
    вого колеса так, что пальцы побелели. А злорадная память подбро-
    сила ей сцену «забав» с десятью голыми, пьяными мужиками, удов-
    летворявших свою похоть самым извращённым образом.
    После каждой часовой оргии она едва добредала до душевой,
    чтобы смыть с себя мерзкое, липкое, которое было везде — в под-
    мышках, на спине, в волосах, на голове, на груди, не говоря уже о
    нижней части тела. Ее подолгу мучила рвота. До зелёной слизи.
    Вот уже два года она не подпускала к себе мужчин на пушеч-
    ный выстрел. Всё, что произошло с нею в предыдущие два года,
    казалось ей кошмарным сном. Гадким, отвратительным, вызыва-
    ющим омерзение. А стоило ей вспомнить Фаддея, как всё её суще-
    ство каменело.
    — Ты же дал слово, что не будешь меня трогать, — сказала
    Матрёна сдавленным голосом. Ей казалось, прошептала. Но Фад-
    дей расслышал. Улыбнулся приятельски.
    — Слово — эфир. А ты — реальная. — Он похлопал её по
    коленке. — Что я могу сделать, если ребятки мои хотят только
    тебя? Хотят видеть и... насладиться. Как не однажды.
    — Так же? Скопом? — выдавила из себя Матрёна.
    — Ну уж, такие словечки, — обиделся Фаддей. — Нестандар-
    тно, другое дело. Вот здорово! Нестандартно! Надо запатентовать.
    Ведь и жизнь у нас нестандартная. Сегодня жив, сегодня и мёртв.
    Ну, что? Молчание — знак согласия? — Он набрал номер телефо-
    на, и сказал весело:
    — Мы едем. Готовьте штыки!
    Ответ он дал послушать Матрёне, и она услышала восторжен-
    ный рёв нескольких крепких мужских глоток:
    — Шеф! Мы слов не находим. Ты делаешь для нас праздник.
    — Каково! Вот как они любят тебя, — сказал Фаддей, падая
    на спинку сиденья и вытягивая ноги.
    Матрёна не смотрела на него и вела машину на бешеной скоро-
    сти, то и дело выскакивая на встречную полосу. И хотя Фаддей
    боялся прослыть трусом, всё-таки сказал Матрёне, кривясь:
    — Ты, однако, шибко ездишь.
    Но его улыбка тут же превратилась в гримасу ужаса, потому что
    машина, сбив дорожные ограждения, уже летела в пропасть. На трас-
    се никто не заметил исчезновения голубого «Пежо», только шофер
    Скарабея бежал вниз, где оседала пыль над искорёженной машиной.
    Он вытянул вначале мёртвого шефа, а потом еле дышащую
    Матрёну. По мобильному телефону вызвал милицию и скорую, кото-
    рые прибыли быстро и одновременно. (Ещё бы, такая персона, как
    владелец ФГС, попал в аварию!) Врачи суетились над пострадавши-
    ми. Милиция изучала место происшествия. И тут зазвонил «мобиль-
    ник» в сумочке Матрёны. Старший лейтенант поднёс его к уху.
    — Доченька, твоя любимая пицца уже в духовке, — услышал
    он приятный женский голос. — Через сколько минут ждать тебя?
    — Всё это хорошо, — сказал старший лейтенант. — Но вам
    надо срочно приехать в больницу скорой помощи. Да не забудьте
    выключить духовку.
    От дальнейших объяснений он уклонился и не вынимал из су-
    мочки непрерывно звонившего телефона...
    Мать упала на колени перед Матрёной, лежащей на кровати с
    забинтованной головой.
    — Доченька! Милая моя!
    — Мамочка, обними меня на прощанье. За мною ангелы при-
    летели. О, какая сияющая, бескрайняя даль! Как это прекрасно и
    как страшно!
    Такими были последние слова Матрёны, покинувшей навсегда
    нашу грешную действительность. Она ушла в иной мир с улыбкой,
    как праведница, обласканная ангелами.
    А пять минут спустя произошло второе знаменитое Крымское
    землетрясение, когда среди сотен разрушенных зданий оказалось и
    то, где размещалась фирма ФГС. Тяжёлые перекрытия в лепёшку
    раздавили всю пьяную камарилью.
    Ответ на своё письмо Арсений получил через два месяца. Кто-
    то писал дрожащей рукой, что Мотя погибла в автоаварии. Арсений
    не поверил этому сообщению, наверно потому, что оно было напи-
    сано под словами его признания в любви. Крутилось дурацкое в
    мозгу —когда рвут навсегда, то возвращают старые письма. Но
    сердце выстукивало совсем другое — она тебя любит. Она тебя
    любит! А потому он держал ответное письмо перед собой и видел
    её то улыбающуюся, то надменно оглянувшуюся при первой встре-
    че, то полуобнажённую на нищенской лежанке в подворотне и гово-
    рил, как вполне реальной:
    — Милая Мотя! Если уж ты не веришь в это чудо, то что гово-
    рить обо мне! Всё задуманное свершается, будто по мановению
    волшебной палочки. Я молю Бога, чтоб это был не сон. Я боюсь
    спугнуть птицу счастья. Наступит тот день, когда ты пробежишься
    своей лёгкой походкой по всем этим лестницам, по всем дорожкам
    этого чудного сада. Без тебя всё это мне ни к чему. Уж не в лапах
    ли ты у Фаддея? Милая, родная. Мы будем вместе счастливы, вот
    увидишь! Мы будем вместе навсегда!
    Из клиники Арсений уже давно перебрался в свой дом «Пода-
    рок», так он называл своё новое жилище. Он ему очень нравился
    простором, большими окнами, ловившими свет круглый день, и он
    переходил вслед за ним из комнаты в комнату. И всё-таки большую
    часть времени он проводил не в нём, а на стройке электрического
    комплекса, где у него, в общем ряду со всеми, был уютный вагон-
    чик. Пока шли земляные работы, но уже завозили металл, бетон-
    ные блоки, опоры, провода и турбины. К ним Арсений приходил по-
    чти каждый день. Они были для него приветом из России. Легко и
    радостно было на душе у Арсения. А вот телесно он увядал, сам
    это вряд ли замечая. Но замечал Доктор и, в конце концов, забрал
    его чуть ли не силой назад в клинику.
    После месячной отлучки Арсений не узнал Змеиной долины.
    Прежде всего исчезли рытвины, колдобины. На стройку пролегло
    прекрасное бетонное шоссе. Почти всё, что было в чертежах на
    ватмане воплощалось в металле, бетоне, эстакадах, подстанциях и
    водотоках, от вида которых у Арсения слёзы навернулись на глаза,
    а ноги задрожали, и он повис на перилах переходного мостика. Мечта
    становилась реальностью. Она шагнула в жизнь, как и опоры элек-
    тропередач, убегавшие лучами в разные стороны. На них навеши-
    вали провода, по которым получат свет аборигенские резервации,
    энергию фермерские хозяйства и промышленные посёлки, города.
    Экономя силы и щадя изнурённое сердце, он на машине под-
    нялся на самый верх комплекса, где заканчивалось возведение из
    металла на мощном бетонном основании бассейна-питателя объё-
    мом в четыре тысячи кубов. При нём испытали работу затвора, из-
    под которого вода хлынула в лоток. Так состоялась пробная подача
    воды из океана. Под искусственным водопадом, радуясь и дура-
    чась, побывали все труженики этого участка. Дольше всех, пожа-
    луй, не выходил на солнце Арсений. Мэри не выдержала и тоже
    забежала под сверкающий поток в кофточке и брючках.
    Рабочие, инженеры, киповцы уважительно здоровались с уми-
    рающим русским конструктором. Ловили на лету все его вопросы.
    Да их почти и не возникало — профессионалу достаточно одного
    взгляда, чтобы иметь исчерпывающий ответ.
    Крупные монтажные работы всегда впечатляют объёмами,
    тогда как самое главное, основное всегда сокрыто от глаз людских
    — это наладка оборудования, что и происходило в подстанциях, в
    шлюзах, в турбинных отсеках.
    Ещё этот, пилотный комплекс не был запущен, а для двух дру-
    гих уже выбрали площадки в лесостепном и пустынном районах
    материка, где не хватало энергии в угольных, урановых и золотых
    шахтах. Арсению эти две площадки показали с вертолёта. Домой
    он вернулся разбитым. Ощущение новизны и радости притупила
    общая физическая слабость. И в этот раз, как и раньше, приврат-
    ник развёл руками. Это означало — писем нет.
    Его одиночество скрашивал Кирилл, заскакивая на часик-пол-
    тора, и Владимир, имевший свободного времени намного больше,
    так как ради Арсения он отказался от лекций в других странах. Тут
    уж они отводили душу в многочасовых вечерних, а то и ночных
    беседах, во время которых Арсений часто засыпал, на что Влади-
    мир нисколько не обижался. Он видел, что предвидение Доктора
    сбывается — финал близок. А ему очень хотелось, чтобы Арсений
    увидел пуск комплекса.
    Австралийской осенью Арсению стало гораздо лучше, и он стал
    снова бывать на стройке. Ходил мало. Иногда выезжал на какой-либо
    важный участок на прикреплённой машине и всякий раз заворачивал к
    Кириллу на отделочные работы подстанций и пультов управления. За-
    каз был многомиллионным, но Кирюша успешно справлялся с ним,
    расширив производство по изготовлению своей уникальной плитки.
    Арсений понимал, что во всё это, сейчас кажущееся само собой
    разумеющимся, Кириллом вложено много сил и хлопот, и был благо-
    дарен ему за эти хлопоты. Иначе, кто бы ему, безвестному, разрешил
    приехать в другую страну, выслушал и взялся бы воплощать в жизнь
    его идеи, пусть и многообещающие, даже гениальные?
    У творческого человека мозг всегда в работе, вот и Арсений
    восстановил по памяти рецепт напитка «Топи-Тони» и попросил эко-
    номку, так по старой русской традиции назвал он домоправительни-
    цу, пожилую русскую женщину, родившуюся в Австралии от совет-
    ских, угнанных в Германию фашистами на принудительные рабо-
    ты, купить набор необходимых трав. Они нашлись, а вот «свиня-
    чью еду», т. е. топинамбур, пришлось выписать из Штатов.
    Напиток особенно нравился тем, что не имел привкуса пере-
    жжённого сахара, как у Пепси или Кока-Колы. В его составе не
    имелось и грамма химических веществ. Там были только травы.
    Однажды напиток попробовал и Премьер, заезжавший на строй-
    ку всё чаще по мере окончания работ. Своего волнения он не выда-
    вал, но частые визиты говорили об этом — волнуется, а может,
    даже тревожится. Экая махина, а должна заработать, как хорошие
    часы! Арсений же, напротив, был совершенно спокоен и завершал с
    двумя помощниками комплектацию чертежей для тиражирования.
    В тот суховейный полдень Премьер вошёл в палатку к Арсе-
    нию, поздоровался и, присев к столу, налил себе полный стакан на-
    питка. Выпил его залпом, думая, что пьёт вездесущую Пепси. Но
    вкус был другим. Необычным, а главное, приятным. Он повёл бро-
    вью, посмаковал на языке оставшуюся в стакане капельку. Повер-
    тел в руках бутылку без этикетки.
    — Пожалуй, лучше, чем Пепси, — сказал он удивлённо. — Что
    это? Без углекислоты, а пощипывает.
    — Это от мяты холодной, — сказал Арсений.
    — И без сахарной горчинки.
    — Да. Это — «Топи-Тони». Напиток из одиннадцати трав. Изоб-
    рёл на досуге, — ответил Арсений. — У вас довольно жарко.
    — Говорите, у нас. Вы — гражданин нашего государства. Се-
    годня я подписал указ об этом, — сказал Премьер.
    — Спасибо, — поблагодарил Арсений. — А у моей девушки не
    будет проблем с гражданством? — спросил он.
    — Ни одной минуты, — заверил Премьер. — А можно взять с
    собой одну бутылочку?
    Брюнет подал ему пол-литровую под пробкой.
    — Мне кажется, это стоит миллиард, — сказал Премьер. Брю-
    нет перевел.
    Арсений занялся чертежами и даже не предполагал, что завт-
    ра у себя дома увидит трёх из семи директоров знаменитой компа-
    нии. Они приехали к нему на трёх лимузинах и без лишних разгово-
    ров спросили, сколько стоит рецепт «Топи-Тони». Арсений вспом-
    нил фразу Премьера и написал на листке единицу с девятью нуля-
    ми. Директора мельком взглянули на череду нулей, не выразив ни-
    каких эмоций. Они понимали, мир устал от химии и требовал есте-
    ственных, безопасных продуктов.
    Один из директоров, видимо Генеральный, вынул из внутренне-
    го кармана пиджака чековую книжку, расписался на первом листке
    и, протянув его Арсению, сказал:
    — Здесь то, что вы просите.
    Арсений выбрал из стопки папок самую тоненькую с надписью
    на английском языке Топи-Тони и подал её Генеральному. В папке
    оказалось всего три аккуратно исписанных странички.
    — Здесь рецепт и технология приготовления, — сказал Арсений.
    — У вас его не было и нет, — сказал Генеральный.
    — Да. Не было, нет и никогда не будет, — сказал Арсений. —
    В том числе и здесь. — Он хлопнул себя по лбу.
    Все трое пожали ему руку и уехали.
    Назавтра Арсений отдал чек Премьеру и сказал:
    — Один миллиард, и так спокойно выложили.
    — Для них это — пустяк. Они вернут его за три месяца. Во-
    семьдесят процентов от сделки по нашим законам — ваши, — до-
    бавил он. —Чековую книжку на восемьсот миллионов американс-
    ких долларов вам сегодня же доставят.
    — Мне хватит и одного миллиона, — сказал Арсений. — А все
    остальные — государству . Можно так?
    — Можно. Эти деньги нам очень пригодятся при строитель-
    стве ещё пяти комплексов на западном побережье Австралии. Толь-
    ко сделайте соответствующее распоряжение. А как вы думаете,
    сколько может стоить лицензия на БЭК, пока новшество не украли?
    — Понятия не имею. — Арсений втянул голову в плечи и мо-
    литвенно сложил руки на груди.
    Премьер и Министр энергетики (он приехал с Главой государ-
    ства) рассмеялись.
    — Кстати, — сказал Премьер на выходе из палатки, — созда-
    ётся акционерная компания «АвстралБЭК». Приберегите деньги.
    У русских широкая душа.
    Арсений очень тосковал о Моте. Ждал от неё писем. Но их не
    было. Та неожиданная и последняя встреча в переулке Весёлом,
    десятки раз прокрученная им в сознании, всё больше убеждала,
    что она его любит. Ночные воспоминания были приятны, но они
    изнуряли. Бессонные ночи — это самое разрушительное для любо-
    го организма, даже крепкого, а что уж говорить о физическом со-
    стоянии Арсения. Измученный предчувствием радостной встречи,
    он засыпал тяжёлым сном. И только утром солнышко возвращало
    его в нормальное психическое состояние. Одиночество станови-
    лось противопоказанным ему.
    Но жизнь есть жизнь. Никого из чужих он не мог насильно при-
    вязать к себе, даже Владимира, имевшего семью и круг научных
    интересов, а потому часто оставался один во всём доме.
    И вот в одну из таких осенних, тёмных ночей, когда полубред-
    полусон изнурили его, он услыхал чьи-то мягкие шаги, но они были
    такими тяжёлыми, что весь дом ощущал их и не то чтобы вздраги-
    вал, но как бы приседал и сжимался в испуге. Это ощущение нео-
    бычности разбудило Арсения, и когда открылась дверь и на пороге
    появился большой чёрный человек с едва различимым лицом, Ар-
    сений уже не спал и внимательно смотрел на пришельца, сразу до-
    гадавшись, кто это. Сознание было ясным. Всё происходило не во
    сне, наяву. При слабом свете ночничка. Это не было видением. Это
    была реальность, которой Арсений не боялся. Его пугали сны. От
    них он просыпался в поту. Особенно тогда, когда грудь давило что-
    то тяжёлое, чёрное.
    Спокойствие Арсения, как видно, озадачило гостя. Уж он-то
    знал, как трепещет пред ним весь мир, а потому замер на полушаге
    и сказал странным, шелестящим голосом:
    — Ты готов?
    — Да, я готов уйти, но только не с тобой, — резко отозвался
    Арсений и запустил в гостя тяжёлой настольной лампой, сам удив-
    ляясь той юношеской силе, какая вдруг обнаружилась в нём.
    Громоподобный крик Чёрного человека и грохот в темноте,
    казалось, оглушили всю Вселенную. На минуту он зажал уши. Забы-
    тое ощущение бодрости и крепости вернулось к Арсению. Он выиг-
    рал свой самый главный бой. Остаток ночи Арсений спал безмя-
    тежным детским сном и даже не слыхал приезда Премьера, выз-
    ванного Брюнетом.
    К его сообщению о ночном происшествии он отнёсся серьёзно,
    потому что был далёк от мысли, что рядом с нами никого больше
    нет. Но всё-таки очень удивился каплям чёрной крови на паркете и
    клочьям чёрной шерсти на проломленной двери. Нужна была дей-
    ствительно дьявольская сила, чтобы произвести такие разрушения.
    Дверь еле держалась. Вокруг валялись обломки древесины. Но ещё
    больше премьера поразило вывернутое наружу окно под потолком
    двухэтажной гостиной. Он огляделся и остановил свой взгляд на
    портрете измученного человека.
    — Это его отец. Инженер Билибин, — сказал Брюнет.
    Арсений проснулся в прекрасном самочувствии и понял, что
    дни eго сочтены. Как свеча вспыхивает ярко перед тем, как погас-
    нуть, так и жизнь человека делает всплеск, чтобы оборваться на-
    вечно. Ни во вторую, ни в третью жизнь Арсений не верил.
    Радуясь отличному настроению, он поспешно написал завеща-
    ние, которое ему очень понравилось. Однако, через час он порвал
    его на мелкие клочки, твёрдо уверенный в том, что никем и никогда
    оно не будет исполнено. Тем более такая просьба, как похоронить
    его на родине.
    А время неумолимо приближало как финал работ, так и финал
    для Арсения. Когда начались пробные прокрутки турбин, испыта-
    ния подстанций и сетей, проверка слаженности работы всех агрега-
    тов, он не уезжал домой. Спал на раскладной армейской койке в
    палатке, где было больше воздуха, чем в вагончике, сам себе бо-
    ясь признаться, что боится умереть, так и не увидев свет первой
    лампочки. От возвращения в клинику он категорически отказался.
    Но против присутствия Мэри с иглами и уколами не возражал. Он
    часто улыбался ей, вгоняя в смущение.
    Наладка тонкая после предварительной продолжалась ещё ме-
    сяц. Всё было готово, чтобы заработать не по отдельности, а в
    комплексе, как и намечалось.
    И этот день наступил восемнадцатого апреля. По сигналу с
    центрального пульта открылись все двадцать шлюзов, закрутились
    все сорок турбин, вырабатывая ток для разгрузочных агрегатов.
    Шесть часов шли испытания комплекса в разных режимах. Созда-
    вались искусственно нештатные ситуации. Но не подкачали ни люди,
    ни техника.
    Приехавший к этому моменту Министр энергетики остался дово-
    лен результатами и назначил день торжественного открытия комплек-
    са. Он выпал на воскресенье, ровно через девять дней. Такая удалён-
    ность испугала Арсения. Он боялся, что не доживёт до этого дня, од-
    нако, согласился, так как ожидался приезд многих сотен людей, как из
    самой Австралии, так из многих других стран. Об уникальной стройке
    знал весь мир. Арсению как-то Брюнет показал снимки из космоса,
    сделанные американскими, российскими, английскими, бразильскими,
    индийскими, китайскими, японскими спутниками-шпионами. Снимки
    были чёткими. Различались даже отдельные машины.
    — Где уж тут что-то утаить. Мир становится прозрачным, —
    сказал он.
    Кирилл заметил волнение Арсения и правильно истолковал его
    — дожить бы. В последние дни Арсений чувствовал себя очень
    плохо, и поэтому он повёз его прямо в клинику, минуя дом. Арсений
    благодарно пожал ему руку.
    Доктор встретил их у парадного подъезда. С помощью двух са-
    нитаров Арсений едва доковылял до знакомой палаты и повалился на
    кровать. Он не мог даже сидеть. Мэри испуганно смотрела на него,
    забыв, что воздух из шприца уже выдавлен, и лекарство бьёт фон-
    танчиком. В эту минуту тревоги за любимого человека она была
    изумительно прекрасна. Арсений беззаботно подмигнул ей.
    — Если до трёх ночи не умрёт, то дней пять-шесть ещё протя-
    нет, — сказал Доктор Кириллу и Владимиру, отведя их в двухмест-
    ную палату.
    — Надо восемь дней, как минимум. На двадцать шестое апре-
    ля назначен всенародный экологический праздник. Вот вам пригла-
    сительный, — сказал Кирилл.
    — На каких ресурсах он держится, загадка. — Доктор пожал
    плечами. — Лекарства не в счёт, так как уже не действуют. Тут
    что-то другое.
    — На ответственности перед людьми, — сказал Владимир.
    — История повторяется?
    — Да, —ответил Кирилл.
    Всю ночь Кирилл и Владимир провели без сна. Мэри часто
    выходила к ним, Арсений спал спокойно. Никаких признаков беды
    не было.
    Рано утром Владимира всё-таки выдернули на лекции, а Ки-
    рилл зашёл к Арсению и застал его не спящим.
    — Привет.
    — Привет, — ответил Арсений. — Xoрошо, что зашёл, — ска-
    зал он шёпотом, так как Мэри спала, положив голову на стол.
    — Измучилась она со мною. Ну, ничего. Теперь уже скоро. —
    Он взял с тумбочки чековую книжку и сказал:
    — Вот тебе чек на двести пятьдесят тысяч и моё огромное
    спасибо.
    Кирилл открыл было рот, чтобы возразить, но Арсений остано-
    вил его злобным шипением:
    — Только давай без этого. — Он полистал несколько чеков и
    сказал, отдавая их Кириллу:
    — Сто пятьдесят отдашь Матрёне. В её смерть я не верю.
    Это проделки Скарабея.
    На это Кирилл чуть было не возразил, что это правда, так как
    буквально вчера получил письмо от герр Коста с вырезкой из газе-
    ты, где описывалась гибель владельца фирмы «ФГС» и его любов-
    ницы Марины. Называлась и причина аварии — «лихачка не спра-
    вилась с управлением».
    — Десять отдашь Мэри. А далее по списку, когда меня не станет.
    — Но... Может... — Кирилл хотел сказать «всё обойдётся», но
    Арсений остановил его с явной досадой в голосе:
    — Да не смотри ты на меня такими испуганными глазами и ника-
    ких «авось». Праздника я не испорчу. Я умру в течение одной минуты,
    и никто этого не заметит. Только не забудь отвезти меня в долину.
    —Арсений устало закрыл глаза. Однако, на шелест бумаги сно-
    ва открыл их и вопросительно уставился на рисунок, который перед
    ним держал Кирилл.
    — Ну, как? — Он указывал на массивное кресло с высокой
    спинкой.
    — Царский трон, — усмехнулся Арсений.
    — Вот именно.
    — Это для Премьера?
    — Это для тебя. На праздник. Всё согласовано.
    — Удостоился, стало быть? — сказал Арсений. И столько го-
    речи было в его гоосе, что Кирилл смущённо кашлянул. По усмеш-
    ке Арсения он понял, что он не сядет в него никогда. Ещё раз каш-
    лянул и без жалости разорвал листок.
    — Привези-ка мне то, обжитое и счастливое, — попросил Арсений.
    Визиту Владимира под вечер он очень обрадовался и вручил
    ему свою опробированную разработку «Электростат» и чек на две-
    сти тысяч долларов.
    — Заземление — это целая мировая индустрия, — сказал Ар-
    сений. — В тебе я заметил техническую и организационную жилку,
    и это мой тебе подарок.
    Владимир был ошеломлён. Он только развёл руками.
    Как видно, сам Господь позаботился о том, чтобы двадцать
    шестое апреля выдалось солнечным, нежарким и тихим. К двадца-
    ти часам вся линия комплекса, трибуны, вышки для ТВ и кино были
    заняты гостями. Арсений сидел в своём рабочем кресле, привезён-
    ном с полигона, на главной смотровой площадке чуть впереди из-
    бранной публики. Отсюда был виден весь комплекс.
    И вот когда дневное освещение упало до определённого уровня
    автоматически включился в работу весь каскад — вода хлынула
    по водотокам, шлюзовые затворы открылись и загудели турбины.
    На этот раз лишь пять минут энергия от них шла на разгрузочные
    генераторы, а потом хлынула не только по дальним адресам, но и в
    Сидней, под боком, где одна за другой были остановлены две теп-
    ловые электростанции.
    Яркими огнями осветилась главная трасса, ведущая к столице
    Канберре. Крики восторга, аплодисменты ошеломили как самих
    гостей, так и строителей. Такого ликования Премьер не ожидал. Со
    слезами на глазах он обнял Арсения, который чуть приметно улыб-
    нулся, когда вспыхнули две дорожки огней и умчались вдаль, как
    бы приглашая его за собой. Премьер отошёл к гостям.
    Чинный порядок нарушился. Все подались вперёд, к балюстра-
    де, оставив Арсения в одиночестве у себя за спиной, и с восторгом
    глядели, как от одного узла к другому бежали стремительные огонь-
    ки и зажигали там разноцветные гирлянды. И тут грянул гимн рес-
    публики со всех двадцати площадок.
    Кирилл заметил, что Арсению необычайно плохо. Он упал перед
    ним на колени, схватил его запястье, но пульса не почувствовал, а
    когда поднял глаза вверх то увидел страшное — нижняя челюсть
    Арсения медленно опускалась. Он вскочил на ноги и отшатнулся от
    его широко раскрытых глаз, будто остекленевших и отражавших
    тысячи огней. Мэри стояла в оцепенении. Кирилл махнул ей рукой, но
    она замотала головой и попятилась. Она была молодой сестричкой и
    впервые видела смерть человека наяву. (Это потом она привыкнет
    закрывать глаза покойникам и при этом слушать смешной анекдот.)
    Подбежал Владимир с санитарами. Они унесли Арсения вмес-
    те с креслом по за толпой в карету скорой помощи, где переложили
    на носилки. Здесь Кирилл смежил Арсению веки. Удивлённые гла-
    за сомкнулись навечно.
    А праздник гудел радостным гулом, отмечая начало новой эры
    в жизни человечества. И только один человек был серьёзен на этом
    торжестве. Этим человеком был Николай Петрович Билибин! На
    увеличенном портрете. Он вглядывался за какую-то черту, вытя-
    нув шею вперёд и поджав свои синие губы.
    Но через месяц этот неуместный своей серьёзностью облика
    очень изменился. Всех приходивших сюда встречал портрет весё-
    лого человека с едва уловимыми чертами лица Николая Петрови-
    ча. А под ним сверкала бронзою табличка:
    Билибин — русский инженер. Изобретатель энергетического
    комплекса «Каскад».
    * * *
    Хоронили Арсения человек двадцать-тридцать. В основном —
    рабочие. Кирилл горько плакал и целовал руки Арсения и крестик
    на его груди. Мэри сказалась больной и на кладбище не поехала.
    — Я пришла в медицину лечить, но не хоронить, — сказала она
    Кириллу, но от десяти тысяч долларов не отказалась.
    * * *
    Всей невесёлой процедурой деловито и корректно распоряжал-
    ся Брюнет. Ни в чём не было заминки. Даже с православным ба-
    тюшкой, доставленным невесть откуда.
    Из официальных лиц присутствовал один лишь Министр энер-
    гетики, да и тот скоренько уехал, нетерпеливо бросив горсть зем-
    ли на крышку гроба. Он косо посмотрел на трёх представителей
    Технологического института, низко поклонившихся своему вели-
    кому выпускнику.
    Последними покидали кладбище Кирилл и Владимир. Шли уд-
    ручённые мыслью, что они здесь такие же чужие, как и Арсений.
    * * *
    Примерно месяц спустя на крайнем могильном холмике появил-
    ся живой крестик из горькой русской полыни. Ни даже крошечной
    таблички на холмике не было.
    * * *
    И в эти же дни главная российская газета опубликовала репортаж
    своего австралийского корреспондента с экологического праздника под
    броским заголовком — Бомж-то оказался гением! Ха-ха-ха!
    В середине текста газета поместила две фотографии Арсения —
    обе из милицейской заготовки. В профиль и анфас.
    
    02.12.2005 года,
    Крым, Симферополь.
    
    
    


    

    

Жанр: Роман


предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

29.10.2010 17:07:20    Марина Ершова Отправить личное сообщение    
Виктор! Вы совсем не похожи (письменно) на вашего однофамильца, моего любимого писателя, Домбровского. Но в своем роде, пишете интересно. Удачи!
     
 

Главная - Проза - Виктор Александрович Домбровский - Горькая родина (Книга первая)

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru