Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Светлана d Ash - Кондратий Рылеев и Каролина Собаньская. СМЕРТЕЛЬНАЯ ПЕТЛЯ АМУРА ЭПИЗОДЫ ЛЕГЕНДЫ, ЖИЗНИ, СУДЬБЫ, ЧУВСТВА…
Светлана d Ash

Кондратий Рылеев и Каролина Собаньская. СМЕРТЕЛЬНАЯ ПЕТЛЯ АМУРА ЭПИЗОДЫ ЛЕГЕНДЫ, ЖИЗНИ, СУДЬБЫ, ЧУВСТВА…

    Кондратий Рылеев и Каролина Собаньская.
     СМЕРТЕЛЬНАЯ ПЕТЛЯ АМУРА
    
    ЭПИЗОДЫ ЛЕГЕНДЫ, ЖИЗНИ, СУДЬБЫ, ЧУВСТВА…
    Предисловие автора.
    
    Об этой любви почти никто не знает. Об этой любви почти никто не писал. Да и была ли она, эта любовь? Я перелистываю пожелтевшие страницы книг, вчитываясь в них, думая над сухими эпизодами биографии, в которой так мало личного, так мало сказано о чувствах и так много – странного, самолюбивого героизма, так много горечи! Но можно ли было иначе сказать о человеке, который сам написал о себе так сурово: « Я не Поэт, а Гражданин!» Можно ли писать о сердце, якобы, вмиг растаявшем от пыла любви, если сердце это с ледяным хладнокровием тирана принимало решения о цареубийстве и замене монархического правления - республиканским; если сердце это, пылая лишь восторженным тщеславием Диктатора,, казалось, ничем иным, жестко диктовало другим сердцам, более робким, волю своих непреклонных решений..
    
    Можно ли писать о писать о сердце, истерзанном горечью предательства любимой, и обожженной горячим огнем страстей, если сам герой повествования считал себя навеки обрученным с Другою, и нес свой долг преданности этой, Другой? Можно ли? Допустимо ли?
    
    В сомнениях и раздумьях, я все – таки решаюсь, ибо по моему разумению, только искренние чувства имеют право на существование, на признательность и вечность памяти..
    
    Итак, перед тобою, читатель, несколько глав о жизни Сердца, Души, Чувства… О Судьбе, о Любви. И, быть может, что называют так странно, кратко, емко и страшно: Роком..
    
    Кто знает, не именно ли в нем таится то самое сладкое, самое неизъяснимое, самое гибельное наслаждение для Души человеческой.. То самое, что мы порою, ошибочно и тщеславно, по незнанию нашему величаем - Счастьем…
    1.
    
    Если бы только кто – нибудь мог сказать Кондратию Феодоровичу Рылееву, что через пять лет после его счастливой женитьбы на тихой и милой дочери помещика Острожского уезда Воронежской губернии, Наталии Михайловне Тевяшовой, и рождения у четы Рылеевых прелестной малютки - дочери Насти - , все будет так, как оно и было потом: то есть, что он молниеносно потеряет голову от «волшебного взора» и пламенных речей некой синеглазой колдуньи в шелках и кружеве, забудет, все прежде святое для него и нерушимое… Забудет до такой степени, что станет ездить к колдунье той в дом, не только днем, в часы приемов, но и по ночам, и что будет он немыслимо, невыразимо страдать оттого, что не может, презрев узы семейного долга, быть рядом с Нею, Любимой тайно, и покусится, в конце концов в страшной смертной тоске на лишение себя жизни, то Рылеев, несомненно, немедля назвал бы того человека, сумасшедшим, фантазером, лжецом, Бог знает еще – кем!
    
    Кондратий Феодорович всегда был энергичен, горяч, остер на язык его эпиграммы и эпистолы - сатиры на всякого рода «начальство» еще в Петербургском кадетском корпусе, с самой юности, исправно служили к вящей славе его, как человека, не прощающего обид, уязвляющих достоинство человеческое! Самолюбие грозного «кадетского пиита» было столь чрезмерным, что сотоварищи по корпусу и по службе просто боялись задевать понапрасну грубыми шутками конного артиллериста – подпоручика: не задумываясь и не считаясь с чинами тот мог вызвать обидчика на мгновенную и жестокую картель, тем паче, что армейскою должностью своею, мундиром с золотыми петлицами на воротнике и серебряной трубою, - дорожил не особенно, то и дело повторяя, что «унизительно для человека, понимающего самого себя, подчиняться подобному себе, и быть постоянно в прямой зависимости к начальнику - не то ли это самое, что быть куклою, марионеткою на веревочке?»* (* А. Коссовский – сослуживец К. Рылеева.)
    
    Окружающие недоуменно пожимали плечами, но в споры – не ввязывались, ибо помимо вспыльчивости и великого самолюбия, слыл Кондратий Рылеев в батарее своей еще и беспримерным храбрецом: ни пули ни шпаги не боялся, шутливо отговариваясь от опасности странною фразой: «Кому суждено быть повешенным, тот от пули не умрет!»
    
    Острослова – безумца, «горячую голову с неуемным сердцем» спешили оставить в покое все и всюду, признавая лишь за ним единым безраздельное право владения собственными тайнами души.
    
    Он и не посвящал никого и никогда ни в мысли свои. Ни в планы, ни в воспоминания детства, что были достаточно тяжелы: не раз сиживал малолетний Кондратий за непослушание отцу и малейшие провинности вместе с горячо любимою матушкою, Анастасией Матвеевной и сестрою Аннушкою, в сыром и темном погребе или, хуже того – бывал нещадно и со смаком порот папенькою свежей розгою. Из – за бесконечных строгостей «чрезмерно любящего» родителя и поспешила бедная матушка малолетнее свое чадо отдать в кадетский корпус, на казенное содержание, благо, дворянское звание на это право давало, хоть и были Рылеевы, что называется, «голь благородная»: из сорока восьми душ крепостных в матушкиной деревушке Батово, что под Петербургом, было всего – то ничего – семнадцать работников!
    2.
    
    Через тринадцать лет после поступления, в 1814 году, Кондратий Рылеев был выпущен из знаменитого столичного военного корпуса, в чине подпоручика, и почти сразу же попал в действующую армию. Заграничный поход молодого артиллериста длился недолго, но увидел он предостаточно: Дрезден, Швейцария, Франция – воздух горный и стать вольных европейских людей, в том числе, и – хлебопашцев, основательно вскружили ему голову, смутили разум и подвигнули на неожиданное и дерзкое решение уйти в отставку и добиваться торжества справедливости на гражданском поприще, что он и выразил недвусмысленно прошением об оставлении военной службы.
    
    Начальство,, со своей стороны, весьма радо было избавиться от столь пылкого и неудобного во всех отношениях вольнодумца, с постоянно тлеющим огнем мысли в глубоких карих глазах.
    
    Часто, очень уж часто темные очи эти вспыхивали недоброю искрою, вовсе неуместною для доблестного служаки, должного, по разумению начальства только лизать следы сапог командирских, а не ухмыляться ядовито в спину «начальственного мундира с золотым шитьем».
    
    В декабре 1814 года, то есть, в самом начале благородного военного поприща своего, был господин подпоручик Рылеев доброхотно и спешно уволен начальством на «гражданское житие, по домашним обстоятельствам». ( Весьма мягкая и изысканная формулировка, чаще всего на самом деле, означающая «высокую» немилость.)
    
    Как бы то ни было, но в 1819 году энергичный отставной подпоручик Рылеев переезжает на постоянное место жительства в северную столицу, неспешно устраивает семейный очаг с молодою женою – в тихом «старорусском» стиле: с обедами гречневою кашею и щами, огурцами и квасом, расписными ложками и канарейками в клетке; а в январе 1821 года, подав прошение в Министерство юстиции, определяется на службу заседателем от дворянства в Петербургскую палату уголовного суда.
    
    Слывет там господин Рылеев человеком честным и неподкупным,, не крючкотвором. Потому – то и поручаются ему самые сложные и запутанные дела, ибо пылкий ум его и скрытый огонь честолюбия и тут неукоснительно служат натуре его лишь во благо: он не проигрывает ни одного процесса!
    
    Крестьяне, купцы, мещане толпятся в его скромной приемной. В конце 1823 года, по усиленным рекомендациям влиятельных лиц туда попадает и некая госпожа К***, приехавшая в столицу хлопотать по делам мужа Тогда - то и начинается головокружительная история, в которую не верит почти никто. Но которая – имела место. Впрочем, чуточку терпения, Читатель! Всему в нашем рассказе – свое время.
    3.
    
    Внешне Кондратий Рылеев к тому времени – 1823 году – благонадежный чиновник на службе Отечества, создавший свое собственное реноме строгостью и неподкупностью. Отец семейства. Верный муж, почтительный сын и брат. Все так. Но, помимо дел государственных, присутственных, частных, весьма занят был Кондратий Феодорович и некими тайными «общественными, якобинскими» делами: с осени 1823 года он - полноправный член Тайного «Северного общества»; а после отъезда князя С. П. Трубецкого в Киев, в начале 1824 года, и вовсе был неугомонный отставной артиллерийский подпоручик избран в Директорию (Верховную Думу) Общества, и, фактически, стал руководителем тайных собраний вчерашних «благородных масонов» в белых перчатках с перстнями, а ныне уже – «князей бунтовщиков, захотевших в единый миг сделаться сапожниками»* (*гр. Н.Ф. Орлов, член Госсовета, имперский сановник)
    
    Влияние Рылеева в окружении тайных обществ, что разбросаны были по всем рубежам огромной Империи Российской, возрастало с каждым часом непомерно! Искали благосклонного внимания управителя Северной Директории и представители Патриотического польского союза. Как обрели его – будет рассказано ниже. А пока – немного истории. Через своего полномочного представителя – князя Ходкевича – члены союза уже давно вступили в переговоры с Южным отделением тайного общества о совместной подготовке к восстанию.
    
    Их требования были таковы:
    
    В случае успеха готовившегося дворянского восстания Польша должна была быть отделена от России, с возвращением ей еще не обрусевших территорий- Белостокской, Гродненской, части Виленской, а также – Минской и Подольской губерний. Южное общество, под руководством Павла Пестеля выставило свои условия – поляки должны были заручиться поддержкой Литовского корпуса и начать восстание в Польше одновременно с Россией; всеми средствами препятствовать возвращению цесаревича Константина в Россию; после победы установить в Польше республиканское правление.. Связь между собою русские и польские повстанцы осуществляли через особо доверенных лиц. От Южного общества таковыми были избраны Сергей Муравьев и Михаил Бестужев – Рюмин, от польского Патриотического союза- некие паны Гродецкий и Черкосский, позднее замененные одним лицом – князем Антонием Яблоновским, состоявшим в дружеских отношениях с неким графом Иеронимом Собаньским и в натянуто ревнивых – с графом Виттом.
    
    К чему такое обилие фамилий, читатель поймет позднее.
    
    А пока вернемся, хоть и ненадолго, к сложному польскому вопросу, ведь именно он породил раскол в рядах дворян – повстанцев, прежде единых. Отношения, замешанные на польской проблеме обострились между ними весьма быстро, увы! Обратимся лишь к некоторым фактам…
    4.
    
    В 1823 году Павел Пестель вместе с князем Сергеем Волконским вел усиленные и весьма напряженные, нервные переговоры с Антонием Яблоновским по поводу соединения сил повстанцев. Председательствовал на переговорах – заседаниях, вплоть до отъезда в Киев, князь Сергей Трубецкой. Павел Пестель спокойно и очень категорично излагал позицию южан: избрание одного верховного правителя и директора обеих управ. Совершенное и беспрекословное тому повиновение. Принятие общей конституции и программа незамедлительных действий, как – то: низвержение царя, создание временного республиканского правительства.
    
    Был остро поставлен и самый щекотливый вопрос :об истреблении всех членов царской фамилии, в том числе вдовствующей императрицы Марии Феодоровны и государыни Елизаветы Алексеевны, всех прочих великокняжеских жен и детей. Присутствующие на заседании ужаснулись хладнокровию и спокойствию, с которым обо всем этом говорил Пестель. В умах многих собравшихся тогда промелькнула мысль о его полном сумасшествии и даже сходстве с узурпатором Бонапартом, вначале своих шагов к имперскому трону, расстрелявшем герцога Энгиенского и еще некоторых царственных отпрысков!
    
    Сергей Трубецкой тотчас попытался возразить Пестелю: «Но ведь это сущее злодейство!» Какой ужас произведет сие действие в народе! Какое вызовет отвращение к цареубийцам! Да и готова ли Россия к подобным переменам?!»
    
    Но генерал сухо твердил свое: грозные перемены уже начались в Европе, всюду брожение умов от Португалии и Англии, до России и Турции. Спорили долго, сравнивали конституцию Никиты Муравьева и конституцию Пестеля, вчитывались в листы, покрытые усердными помарками. Никита Муравьев осторожно вынул из заветного портфеля карту Российской республики, расчерченную Михаилом Бестужевым – Рюминым. И затихший было спор вспыхнул с новой силой и горячностью. На карте были обозначены новые административные границы будущей Российской республики со столицей в Великом Новгороде. Польша находилась за рубежом. И тут Кондратий Рылеев внезапно побледнел и закричал:
    
    - Никому не позволю играть судьбою моей Родины! Кромсать Россию?! К чертям вашу республику! Предатели! Враги отчества! Долой Пестеля – второго Бонапарта!
    
    Пылкое нервное выступление Кондратия Феодоровича внезапно поддержали многие. Возбужденный Вильгельм Кюхельбекер вообще вскочил на стул и разорвал пресловутую карту. Князь Трубецкой, стремясь водворить порядок на заседании, как можно спокойнее возразил шумевшим товарищам:
    
    - Отторжение исконно русских территорий, на которые претендует Польша, многим будет не по душе…
    
    - Слово уже дано полякам: на то была воля «Южного общества» - резко и холодно отрезал Пестель. К общему согласию на том вечернем собрании прийти так и не удалось..
    
    Вскорости участники его подавленно разошлись, несогласные меж собою и борющиеся с разными сомнениями. Начало брожению духа в рядах «сиятельных якобинцев» было положено именно тем вечером.. Весьма сильное. Приведшее мятежников к поражению.
    5.
    
    О том бурном заседании в Петербурге стало вскоре известно и в Варшаве – руководителям польского Патриотического союза.. Из точного рапорта князя Яблонского, разумеется.
    
    Главы союза тотчас весьма встревожились. У них появились все основания не доверять не доверять южанам, ведь основная цель их – освобождение Польши из – под власти России, воссоздание независимых, прежних ее границ, оказалась – под угрозой.
    
    Поляки решись действовать самостоятельно, полагаясь на свою природную обходительность, ловкость, изворотливость и .. Божью милость.
    
    Полетели тайные инструкции в Санкт – Петербург, согласно которым князь Антоний Яблоновский потребовал от Пестеля сообщить имена главных руководителей Северного общества – в обмен на твердое обещание назвать имена польских «сиятельных заговорщиков».
    
    Во «Всеподданнейшем докладе комиссии для изыскания о злоумышленных обществах на имя императора Николая Первого» именно так резко и начертано: «потребовал, что наводит на весьма странную мысль: Южная управа русских бунтовщиков дворян могла каким – то образом зависеть от пылкого, гордого, заносчивого, нетерпеливо – амбициозного Польского патриотического союза. Как и чем именно – неясно.. Морально, финансово?
    
    Известно, например, что Патриотический союз получал большие денежные средства от влиятельных и знатных польских магнатов Именно с помощью их ассигнованных благотворений удалось полякам поднять восстание вскоре после поражения «декабристского мятежа» и продолжить упорную и кровавую борьбу за отделение княжества Польского от границ Российской империи. Но это всего лишь осторожная версия большой, таинственной страницы истории, не более того.
    
    На основании ограниченного числа документов, даже при весьма кропотливом и внимательном чтении их, о многом и многом судить, Читатель, - весьма затруднительно. Да и время еще не пришло.
    
    Потому то – просто постараемся вернуться к нашей частной, небольшой хронике, эпизоду Судьбы, пока еще – недописанному…
    6.
    
    Вполне естественно будет предположить, что Павел Пестель ответил на требование князя - эмиссара Яблоновского прохладно, уклончиво. Ему было строжайше запрещено называть кому – либо имена руководителей общества и товарищей. Данной инструкции генерал Пестель не нарушил.. И тогда хитрые и ловкие поляки решили идти своею тропой. Наведя обстоятельные справки о Рылееве, сменившем на посту руководителя уехавшего князя Трубецкого, узнав о его характере и скрытых амбициях «диктатора» , польские патриоты решили на сей раз действовать без промаха, а, проще говоря, - прибегнуть к испытанному средству: чарам прекрасной женщины перед которой – непременно, непременно дрогнет сердце сурового северного «рыцаря Свободы», Поэта - философа, создателя пылких «Дум» и поэмы «Войнаровский, о которых шумела вся просвещенная Россия!
    
    Разве может быть иначе?!
    
    Разве сердце Поэта, пусть и с суровой Лирой в руках, может остаться равнодушным к красоте женской и к нежно – наивной пылкости патриотических речей?!
    
    Того – не станется, весьма здраво рассудили в тайно – мятежной Варшаве. И на жизненном пути Рылеева тотчас предстала «до невероятия полька» (А. Пушкин), блистательная Каролина Собаньская, та самая «незнакомка К***», о которой мы уже упоминали в начале нашего повествования.
    
    Графиня Каролина Адамовна Ржевусская, была женою пана Иеронима Собаньского, члена Патриотического союза, связанного с князем Яблоновским тайными поручениями, интригами и пылью депеш в толстых конвертах с темным сургучом. Выполняла ли госпожа Собаньская, с подачи мужа, с которым, кстати, давно жила в разъезде, «вдовою по разводу», весьма тонкое поручение Яблоновского – склонить несговорчивого Рылеева к мыслям о независимости Польши? Скорее всего, можно ответить утвердительно. Просто документов об этом сохранилось весьма мало. Лишь воспоминания Николая Бестужева о Кондратии Рылееве и его странной и несчастной Любви, названные автором кратко и емко: « Исповедь Рылеева».
    
    В них графиня Собаньская предстает перед нами в взволнованном пленительном описании влюбленного в нее честного безумца, который до мгновения первой встречи с Нею считал себя хладнокровно недоступным вихрю сердечных страстей и мук. Все в его жизни было подчинено лишь единственной цели – освобождению страждущей Отчизны. Но вдруг он «увидел женщину во всем блеске молодости и красоты, ловкую, умную,, со всеми очарованиями слез и пламенного красноречия, вдыхаемого ее несчастным положением»(*Ранним, тяжелым замужеством с человеком вдвое старше себя и очень сложными, смутными обстоятельствами семейного разъезда и дальнейшей жизни «вдовы по разводу» - С. М.)
    
    «Мое замешательство, - признавался в исповеди Рылеев, - увеличилось еще более неожиданностью моих впечатлений, видя в первый раз в жизни столько привлекательного в этой необыкновенной женщине. Однако же, после первого посещения я не унес с собою никакого постороннего чувствования, кроме разве желания ей помочь, если это можно».
    
    Так лед неприступности был растоплен. Первое впечатление оказалось поистине – ошеломляющим!
    
    Перед Рылеевым, словно греза, возникла внезапно стройная, высокая, красивая дама, с точеными чертами лица, изысканными манерами, роскошным и гибким станом, похожая на какую – то фею или волшебницу, ибо все в ней, решительно все, было до странности необычно: ее глубокий, отточенный, совершенно неженский ум, пылкость и образность речи. Голос ее – мягкий, влекущий, волнующий, необычайно музыкальный. Поразительная искренность, неожиданность всплеска чувств, эмоций: слез и смеха почти одновременно, с постоянною ноткою горечи в любом, даже самом веселом, рассказе; и блеск ее черных кудрей при бездонности голубых глаз – эта странная, чарующая, магическая игра природы, ведь чаще женщины с небесным взором – блондинки!
    
    Собаньская не могла не очаровать, не заинтересовать Рылеева. Встречи невозможно было не продолжить, да и запутанные обстоятельства дела графини требовали того настоятельно.
    
    Кондратий Феодорович взволнованно рассказывал Рылееву дальнейшее: « В последующих за сим свиданиях слезы прекрасной моей клиентки мало – помалу осушались, на место их заступила очаровательная застенчивая томность, которая прерывалась одним только вниманием ко мне…»
    
    Она сумела расположить к себе Рылеева. Он перестал дичиться в ее присутствии. Исчезла застенчивость, скованность, сухость. В графине же особенно приятна была сдержанному Рылееву ее милая рассеянность, серьезность суждений, стремление во всем прислушиваться к его советам, в чем то угодить ему, одарить теплым вниманием. Об уголовном деле супруга – Иеронима Собаньского, ради которого очаровательная пани и прибыла в столицу, желая получить окончательный развод, они теперь почти не говорили..
    
    План обольщения у графини был весьма глубок и тонок. Если это, конечно, был до конца – план, утвержденный в Патриотическом союзе, и в него не влились столь понятные, естественные, но – непредсказуемые капли аромата любовного головокружения..
    
    Пани Каролина часто не только снисходительно позволяла любить себя, но и отчаянно влюблялась сама. О ее романах ходили легенды, оставшиеся в истории. Наш рассказ – пример тому.
    7.
    
    Чародейка – графиня горячо и искренне рассказывала нечаянному конфиденту о своей жизни, муже – эксцентричном и вздорном старике, развратном воображением и холодным – изношенным сердцем. Разящая откровенность сиятельной пани совсем растопила чистое сердце ошеломленного ее чарами Рылеева. Волшебница – сирена была очень начитана, здраво и с тонким вкусом судила о литературе, искусстве, истории, театре… Сказывалось парижское аристократическое воспитание, «голубая кровь» польских королей и князей Ржевусских – шляхтичей, мятежных конфедератов!
    
    Стоило Кондратию Феодоровичу упомянуть о какой – либо литературной, журнальной новинке, как она тотчас же оказывалась ей знакомою или пани Каролина приносила ее с собою, предлагая просмотреть вместе. Она просила Рылеева стать ее литературным наставником. Все, что он предлагал ее вниманию, неизменно нравилось ей. Они часто обсуждали прочитанное, иногда она в чем то не соглашалась с ним, но выражала свое мнение весьма деликатно, тонко, с бдительною щекотливостью* (*выражение самого Рылеева), щадила его самолюбие.
    
    Иногда она очень ловко переводила разговор на политику, восхищалась его справедливостью, благородством мыслей, осыпала его комплиментами – не впрямую, а через друзей, а те мило подшучивали над отставным поручиком артиллерии, постепенно сдававшим бастионы своего сердца, столь неукрепленными они оказались, увы!
    
    Рылеев постепенно все больше и больше терял голову. Он признавался в горькой интимной исповеди преданному другу, Н.Бестужеву:
    
    «Я стал находить удовольствие в ее обществе <...>, я предавался вполне и без опасений тем впечатлениям, которые эта женщина на меня производила, и, наконец, к стыду моему, я должен тебе сказать, что стал к ней неравнодушен. Вот моя повесть, вот что лежит у меня на совести
    
    Неискушенный в любовных интригах Рылеев мучился несказанно: не спал по ночам, а если спал – мучился кошмарами, рыдал, писал и рвал написанное тут же в клочья, а уцелевшее – скрывал от любопытных глаз то среди деловых бумаг то в потайном ящичке бюро. Что это было?
    
    Быть может, вот эти стихи:
    
    Твой милый взор, твой взор волшебный
    
    Хотел страдальца оживить.
    
    Хотела ты покой целебный
    
    В взволнованную душу влить.
    
    Твое отрадное участье
    
    Твое вниманье, милый друг,
    
    Мне снова возвращают счастье
    
    И исцеляют мой недуг.
    
    «К N.N.»
    
    Весьма неожиданные строки для строгого гражданского поэта, редактора альманаха «Полярная звезда», недолгое время возглавлявшего даже Петербургский цензурный комитет. Неожиданная страсть открыла в Рылееве столь могучий, искренний дар Лирика, что задержись он на этой стезе то был бы, по предсказанию Александра Пушкина, просто – «министром на Парнасе»!
    
    Пушкин был, несомненно, прав.
    
    Вот строки еще одной из шести элегий, посвященных некой, таинственной «Т.С..К.», вписанные к ней в альбом самим Рылеевым. Дата: осень – зима 1823 года.
    
    Логически, эмоционально, документально, по датам, весь этот маленький, поистине, шедевровый – цикл связан между собою и образом, и чувствами, и настроениями, и посвящен, несомненно, лишь одному лицу – прекрасной и гордой полячке Каролине Собаньской.
    
    Немного вводят читателя в заблуждение только сами эти таинственные инициалы: «Т. С. К.» Кто сия дама – неизвестно было ни литераторам ни историкам. До недавнего времени.
    9.
    
    Впрочем, немного подумав, и им, незнакомым буквам, можно найти вполне разумное толкование: вероятнее всего, загадочное посвящение – лишь неумело зашифрованные и переставленные местами литеры второго официального имени графини Собаньской : Текла, и ее русифицированного же отчества – Станиславовна. Разгадано и убедительно аргументировано все это впервые С. П. Мрачковской - Балашовой в ее книге «Она друг Пушкина была!. (Том второй. Глава шестая. «Российская Мата Хари».) Итак, привожу строки вдохновенного мадригала Рылеева:
    
    Своей любезностью опасной,
    
    Волшебной сладостью речей,
    
    Вы край далекий, край прекрасный,
    
    Душе напомнили моей..
    
    Это было написано в самом начале романа. Рылеев еще на «Вы» с прекрасною незнакомкой. Но скоро, скоро, с его пера сорвется вот это:
    
    ****
    
    Покинь меня, мой милый друг
    
    Твой взор, твой голос мне опасен.
    
    Я испытал любви недуг
    
    И знаю я , как он ужасен.
    
    Но что, безумный, я сказал?
    
    К чему укоры и упреки?
    
    Уж я твой узник, друг жестокий,
    
    Твой взор меня очаровал!
    
    Я увлечен своей Судьбою,
    
    Я сам к погибели бегу…
    
    Боюся встретиться с тобою,
    
    И не встречаться не могу!
    8.
    
    Да, обретение и признание внезапно нахлынувшей в душу и сердце страсти было для Рылеева несказанно мучительным!
    
    Едва Собаньская исчезала из поля зрения Влюбленного, как он тотчас начинал терзать свою совесть сомнениями, доводящими его едва ли не до мысли лишения себя жизни! Днем он еще как то держал себя в руках: заседания в суде, обязанности редактора «Полярной звезды», встречи с друзьями, но ночами!...
    
    Он разговаривал вслух, сам с собою, ломал перья в спешной, жаркой попытке записать летучие, неожиданные рифмы, и боялся, Невольно чем либо выдав тайну сердца, причинить незаслуженное страдание верной и долго терпящей жене своей, Наталье Михайловне…
    
    Николай Бестужев, желая утишить огонь страстей в крови друга, с пристрастием расспрашивал позднее, в горький час исповеди последнего: «Может быть, с ее стороны все это – одно только желание быть любезною, желание, свойственное всем женщинам, особенно – полькам? Может быть, ты слишком строг к себе и обманываешься в своих чувствах, и желание воспользоваться обществом приятной женщины принимаешь за другое?
    
    - Нет, пылко возражал на все эти веские доводы Рылеев, - как я ни неопытен, но умею различать то и другое. Я вижу, каким огнем горят ее глаза, когда разговор наш касается чувствований; мне нельзя не видеть, нельзя скрыть от себя самого того предпочтения, которое она, зная мою застенчивость, самыми ловкими оборотами и так искусно умеет дать мне перед другими* (*Рылеев и Собаньская встречались, вероятно и в светском обществе, у общих знакомых. – С. М.) Если она одна только со мною , она задумчива, рассеяна, разговор наш прерывается, я теряюсь, берусь за шляпу, хочу уйти, и один взгляд ее приковывает меня к стулу. Одним словом, она дает мне знать о состоянии своего сердца и, конечно, давно знает, что происходит в моем!» Да, несомненно, пани - волшебница знала все. Ей ли было не знать?!
    10.
    
    Рылеев постепенно все более и более сходил с ума от любви и тревоги, думая, что чувства – взаимны. Бестужев же искренне полагал, что пани Каролина – просто кокетничает, водит друга за нос, ибо: « он не хорош собою, ни ловок, ни любезен с женщинами, а поэтического дарования его отнюдь не достаточно для того, чтобы столь быстро одержать победу над столь светскою женщиною!» Рылеев протестовал запальчиво: «графиня - отнюдь не кокетка все в ней слишком естественно для этого, просто, мило!»
    
    - В таком случае, - улыбался растерянно друг, исчерпав все свои доводы, - почему бы тебе не воспользоваться случаем, какого многие, или, лучше сказать, никто не поставил бы тебе в зазор совести?
    
    - Боже меня от этого сохрани! – пылко восклицал Рылеев в ответ. – Оставя то, что я обожаю свою жену и не понимаю, как другое чувство могло закрасться в мое сердце; оставя все нравственные приличия семейного человека, я не сделаю этого, как честный человек, потому что не хочу воспользоваться ее слабостью и вовлечь ее в преступление. Сверх того, не сделаю как судья. Ежели дело ее справедливо, на совесть мою ляжет, что я, пользуясь ее несчастным положением, взял такую преступную взятку; ежели несправедливо – мне или надобно будет решить его против совести, или, решив его прямодушно, обмануть ее надежды.
    
    Бестужеву оставалось только развести руками и предостеречь друга: «В таком состоянии до пропасти – всего один шаг – и все твои понятия о чести и совести рухнут.. Видно, ты затем и не велишь приезжать из деревни жене своей, чтобы продлить время твоего заблуждения!»
    
    Рылеев ответил смиренно, « что не для свободы своих дурачеств удерживает он жену в деревне, а чтобы не сделать ее невольною свидетельницею своих страданий и борьбы с совестью!»
    
    Но борьба эта закончилась поражением. Произошло то, чему поэт не в силах был противиться. Волшебница полячка положила конец мучительным терзаниям.. Подарив Рылееву то ли несколько часов наедине, то ли – ночь.. Истории неизвестно сие. Он не смог долее сопротивляться. Да и все вокруг будто сговорились потворствовать сладкоречивой графине! Если Кондратий Феодорович несколько дней не приезжал в дом Собаньской, являлся немедля кто – нибудь из их общих друзей – благо, таких, оказывается, было немало, и привозил его к ней почти насильно. В присутствии же обожаемой женщины Рылеев – неизменно счастлив и спокоен. Это безмерно удивляет его. Вместо пылающего жара чувства греховности он весь полон неожиданного счастья, блаженства, безмятежности. Именно тогда, наверное, рождаются строки «Элегии», в которой Рылеев, автор гражданских, жестких и жестоких сатир и эпиграмм – «первый политический Орфей России» - совершенно неузнаваем!
    
    Исполнились мои желанья,
    
    Сбылись давешние мечты:
    
    Мои жестокие страданья,
    
    Мою любовь узнала ты!
    
    Себя напрасно я тревожил,
    
    За страсть вполне я награжден;
    
    Я вновь для счастья сердцем ожил,
    
    Исчезла грусть, как смутный сон.
    
    Так окроплен росой отрадной,
    
    В тот час, когда горит восток,
    
    Вновь воскресает ночью хладной
    
    Полузавядший василек…
    11.
    
    Но одиноко зябнувшему на ветру сомнений сердцу Поэта, не суждено было долго греться в лучах сбывшихся надежд и мечтаний. Друзьям его неожиданно стало известно многое, весьма нелицеприятное в биографии графини Собаньской. На их взгляд, разумеется. Слишком ревниво оберегавшие честь Тайного общества, а, может статься, и самого Кондратия Феодоровича, как будущего Диктатора, они, наведя тщательные справки, установили многолетнюю любовную связь обворожительной «пани – сирены» с пресловутым графом Виттом, которого она тоже использовала в своих интересах – на благо Польского Патриотического союза много – много лет. (*Но об этом, увы, никто совершенно никто не знал!)
    
    Вита многие считали тайным агентом полиции. Это решило все. Стало последнею каплей. Собаньскую члены северного общества тотчас рьяно обвинили перед Рылеевым в шпионаже в пользу полиции, предательстве, коварстве, сводничестве – бог знает, в чем еще! Он поверил. Ему были предъявлены для доказательств жестоких обвинений какие – то документы и бумаги. Что это было? Подлинное ли дипломатическое и неискреннее письмо графини А. Бенкендорфу, письма ли графа Витта, написанные им под ее диктовку, и обращенные тоже - к Шефу жандармов - неизвестно.
    
    Известно доподлинно лишь одно: Рылеев, прочтя сии документы, пришел в страшное неистовство, хотел немедля ехать к коварной Возлюбленной, высказать ей полное презрение!
    
    Николай и Александр Бестужевы, находящиеся подле, (*не они ли и представили документы?) едва удержали его , успокоили, убедили не делать столь опрометчивого шага, иначе ведь он выдаст себя тотчас же, с головою! Это – недопустимо! Собаньская и так знает многое!
    
    Рассудив обреченно – здраво, Кондратий Феодорович согласился с друзьями – заговорщиками. Стал играть роль ни о чем ни подозревающего человека.
    
    Вероломство любимой женщины странным образом придало ему сил. Он мучился, словно барахтаясь в смертельной петле, постепенно сжимающей ему горло, сердце, душу, но при встречах держался с коварной красавицею свободно и спокойно, чуточку холодно и отстраненно…
    
    Николай Бестужев писал впоследствии: « Но, по мере того, как он внешне делался свободнее и спокойнее, и показывал ей все более внимания, она все более и более устремлялась к своей цели. Томность ее чувствований сменилась выражением пламенной любви к отечеству; все разговоры ее незаметно и неизменно клонились к одному предмету: к несчастиям России, к деспотизму правительства, к злоупотреблениям доверенных лиц, к надеждам свободы народов, и тому подобное… Рылеев мог бы обмануться сими поступками: его открытое сердце и жаркая душа только и испытывали сии ощущения. Но он был предостережен, и уже никакие очарования, никакие обольщения не выманили бы из груди тайны, сокровища, которые он ставил дороже всего на свете, и обманщица в свою очередь осталась обманутою..»
    
    В марте 1824 года Рылеев внезапно или – по уговору - приказу друзей? – оставил службу в Уголовной палате и перешел на должность начальника канцелярии в Российско - американской компании (Аляска) в Петербурге. Следовательно, более уже не мог заниматься делом госпожи К*** и встречаться с нею.
    
    Так вот, внезапным, резким, обреченным «ничем» завершился пылкий и горестный роман, о котором почти никто не знает. Почти никто не писал. Роман, в существовании которого вполне можно было бы и твердо усомниться, если бы не сверкали алмазной пылью в глубине скрижалей литературы русской такие вот строки:
    
    Я не хочу любви твоей,
    
    Я не могу ее присвоить;
    
    Я отвечать не в силах ей,
    
    Моя душа твоей не стоит…
    
    (К. Ф. Рылеев. «К N.N.»)
    12.
    
    Вместо эпилога.
    
    Мне не дано судить о том, встретились ли на Небесах, завершив свое земное странствии, Души ожесточенного жизненными бурями и печалями «государственного преступника, злодея, бунтаря «самолюбивого, но светлого духа» - Рылеева и его «волшебной мучительницы» (А. Бестужев) – пани Собаньской… Во всяком случае, мятежной, отравленной до конца жизни муками преданной Любви, гордой непомерно душе Кондратия Феодоровича пришлось ждать встречи с Нею, обольстительно - ветреной Душой некогда безумно Любимой Женщины, сладкоречивой обманщицы, очень – очень долго!
    
    Пани Каролина умерла в возрасте девяноста трех лет, в 1885 году, в Париже. При встрече, быть может, Влюбленный и смог простить ей ее патриотичное предательство во имя ее поруганной Родины. Если ему вообще – было что прощать… Ведь с высоты Небес все видится – по другому. И Души к земному более – не прикованы. Парят в вечности.. Одни ли, рядом ли с другими – Небу лишь ведомо.
    
    О графине Каролине Собаньской известно не очень много.. Имя ее только сейчас появляется из зыбких волн забвения и небытия. Документы и архивы графини, находящиеся в Париже, большею частью остаются недоступными для широкого читателя. В жизни сиятельной пани Собаньской множество тайн. Неизвестно, как она жила после «мятежного декабря» 1825 года. Доподлинно верно лишь, что в 1830 – х годах, после подавления первого польского восстания, она спасла несколько сотен мятежников – поляков от Сибирской каторги и виселицы, помогая повстанцам выправлять фальшивые паспорта и добывая средства для их бегства за границу. Неудавшуюся же миссию пани Каролины по обращению несгибаемого «вольного русича» Рылеева в не менее ярого полонофила взял на себя другой, пылко влюбленный в графиню Поэт, Адам Мицкевич, плененный могучим, властолюбивым, светлым духом Рылеева, его поэтическим дарованием..
    
    Кажется, она непременно увенчалась бы успехом сия миссия – поэты восторженно и молниеносно подружились. Но.. События 14 декабря 1825 года на Сенатской площади и их итог печально известны всем.
    
    13 июля 1826 года, на кронверке Петропавловской крепости Рылеев и четверо его соратников, мятежных бунтарей того декабря, были повешены. Жена Кондратия Феодоровича, Наталия Михайловна Тевяшова, несколько лет спустя после казни несчастного супруга своего, вышла замуж вторично, за безвестного помещика, лишившись тем самым государственной пенсии, выплачиваемой ей из императорской казны. До конца своих дней, по некоторым сведениям, она предавала тихой анафеме имя первого супруга. Жизнь ее во втором браке была не очень счастлива и не очень длительна, увы, но это уже 0 – совершенно другая история…
    
    Польский же след в «несчастливом декабрьском дворянском бунте» с течением времени становится все более заметен и очевиден. Но чтобы подробно говорить о нем, нужно иное время, иное место, иные обстоятельства, иные прочтения известных и неизвестных доселе истин и документов. Автор надеется на то, что Судьбою ему еще будет даровано все вышеперечисленное для воплощения уже раскрытых тайн на листе бумаги, на экране монитора, на страницах книги, в конце концов! Ведь у нас с Тобою все еще - впереди, не так ли, любезный Читатель?...
    
    3 – 9 августа 2004 года.
    
    Макаренко Светлана.
    
    В ходе подготовки данной статьи автором были использованы материалы личной библиотеки и веб - архива. В частности: антология В. В. Вересаева «Спутники Пушкина» и «Биографический Словарь Декабристов».
    
    Автор не настаивает на безоговорочном принятии читателями версии событий,
    


    

    

Жанр: Эссе, Рассказ, Новелла, Мемуары, дневники
Тематика: Психологическое, Любовное, Историческое


© Copyright: Светлана d Ash , 2010

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

31.05.2010 23:39:53    Член Совета магистров Уваркина Ольга Отправить личное сообщение    
Милая Светлана! прочитала Вашу новеллу. Сказать, что понравилась - мало. Чрезвычайно интересно с любого ракурса, как исторического, так и в плане человеческих чувств... Опять подумалось о том, как избирательна судьба: необычайно снисходительна и милостива к одним и жестока к тем, кто заслуживает прощения по человеческим меркам...
Отчего наши авторы не читают такую прозу? Неужели они уже всё знают?
С теплом. Ольга.
Комментарий изменён: Уваркина Ольга - 31 мая 2010 г. в 23:40:17
     
 

01.06.2010 08:09:56    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Член Совета магистров Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
Наверное, все знают:)))))))))) Спасибо Вам, ОЛьга Александровна, за столь сердечный отзыв и внимание. Очень благодарна.
       

02.06.2010 15:29:26    Татьяна Ротанова (Вирява) Отправить личное сообщение    
Светлана, меня очень заинтересовало Ваше повествование. Все что касается любви, на мой взгляд, не подлежит ни логическому объяснению, ни стороннему пониманию. Ни один, даже самый трезвый и холодный ум, не может ей противостоять. Необъяснимая тайна любви, ее неземное притяжение и неотвратимая гибельность - возможно, именно это так нас и влечет
     
 

02.06.2010 18:22:27    Лауреат Ежегодной премии Клубочка Член Совета магистров Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
Спасибо большое, очень приятно...
       

Главная - Проза - Светлана d Ash - Кондратий Рылеев и Каролина Собаньская. СМЕРТЕЛЬНАЯ ПЕТЛЯ АМУРА ЭПИЗОДЫ ЛЕГЕНДЫ, ЖИЗНИ, СУДЬБЫ, ЧУВСТВА…

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru