Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Александр Евдокимов

Джаз на траве

мини-повесть

в стиле «Rock-in-Room»

     Орган тревожил пространство: он звучал геометрией тьмы...
     Невидимые меха дышали вселенской гармонией, которая питалась вечным движением Леты – бесконечным движением жизни на энергии смертного, ограниченного и невечного, что гниёт и растёт во плоти этой, что горит, разбрасывая свет: оживляя и убивая, что укладывает Млечный Путь в гонке продолжений.
    
    
    
    
     Дождь потому и идёт, что он начинается из самого себя, – из своего трупа.
     Пронзает вода плоть, и в каждой капле искрится жизнь, и живёт в ней кусочек мира. Каплет время – от капли брызги...
     Смерть отделяет Чело от Тела в свой час, разрушая ограниченный альянс – человек. Чело устремляется в Лету, загнав свою лошадь – тело.
     - Он приказал долго жить...
     Смертный мясистый кусок, рождаясь, сливается с пространством мысли геометрии тьмы, и начинается путь до Креста. Плоть, зная, что её движение когда-то продлится движением червей, укладывает свои яйца в тёплые губы матки и выпаривает, продолжая себе подобное...
    
    
    
    
     Свеча освещает живот, в нём – матка, за ней – иони, потом – колени, под ними – простыня, мануфактура – на цветах, цветы – трава, трава – из Земли, Земля – в Душе, в Душе – чело, чело – в небе, небо – в глазах, за ними – плечи, ниже – грудь и живот... живот... живёт... живёт...
     Живёт: в руках – свеча, а напротив, – в ночи, – счастливые глаза с яйцами, и орган тревожит пространство, рождая – джаз...
     Попки вспотели – всё! Потом уже попка к попке, хоть и простыня одна, вместо свечи – лампочка, вместо джаза – хлеб.
    
    
    
    
     Морда под лампочкой, в глазах – тревога органных мехов, а в зрачках дно желудка. Тварь божия руками лампочку вывернула...
     Всё – один!
     Ест!
     Ест: челюсть падает вниз: разрываются губы, язык прижимается к дну полости рта, зубы впиваются в быт – челюсть поднимается...
     - Вы извините, – ничего не видно...
     Морда ввернул лампочку.
     - Спасибо.
     - Хлеу гахите? – выпихнул смущённый рот.
     - Нет-нет, я не голодный, – сказал совсем голый Тип и прошёл к темноте. – Мне надо успеть.
     - Вы её любите?
     - Любовь – это ненависть, почему я её должен ненавидеть, если она неизбежна... извините...
     Голый во тьме обнаружил дверь, распахнул её, и остановился.
     - Зима...
     Повернувшись, он вырвал из пространства пальто и утеплил себя мануфактурой.
     - Читали мы об этом.
     Дверь закрылась.
     Морда сглотнул слюну, нерентабельно болтавшуюся во рту. Есть не хотелось. Он осмотрелся: у кого-то, совсем рядом, горел свет.
     Постучал в плечо, – руки соседского тела метнулись к лампочке – она погасла ...
     Морда сунул во тьму свой кусок и отвернулся.
     Чьё-то дыхание коснулось его руки.
     Кура ожила в темноте, – воск на лице заиграл красками, – кусок, упавший ей в ладони, она прижала к животу!
     - О, боже!..
     Женские глаза опустились в жменю.
     - Ой, ой, ой, ой, ой!
     Острый язык вылез из обалдевшего рта и замахал собачьим чувством, облизывая верхнюю губу.
     : в ладонях мерцал драгоценный металл.
     Руки вспотели – каждую железячку обжигали пальцы Куры и, потом, проинвентаризированную укладывали к мягким мордочкам сосков груди женской.
     - Вы извините, – ничего не видно...
     - Ой!
     Последний кругляк остался в руке. Пот превратился в росу. Кура вкрутила лампочку: воск на лице отпечатал испуг: рядом стояло пальто, из которого торчали босые голова и ноги.
     В женских грудных шляпках окаменела боль!
     - Сирота? Да?! Возьми...
     Она протянула ему кусочек.
     - Спасибо, ничего не надо.
     Тип пошёл в тёмный угол.
     Камень возопиил кокетством:
     - Ушёл от неё? Изменила?
     Пальто остановилось.
     - Она девственница... Её табу нарушается только раз, чтобы опять стать девственницей.
     - После вас?! Останьтесь тогда!
     - Не могу: не успею.
     Тип распахнул дверь – шагнул в пространство, но тут же вернулся.
     - Лето...
     Его рука вытащила из пространства тёмные очки, и он пропал: в пальто, в очках, босиком и без шляпы.
     - Хам!...
     Камень пропал, – грудь потеряла кокетство, но боль осталась.
     Хлынул дождь, омывая лампочки под стеклом которых скрещивалась полярность, рождающая свет и это жёлтая масса расталкивала воду, чтобы быть внутри всёй росы.
     Морда отломил из пространства кусок и начал есть. Кура, не найдя место для деньги, припудрила вид и потянулась к плечу соседа.
     - Возьмите.
     Морда замер: лампочка влезла в ладони.
     - Не надо! Я знаю, что вы в трусах. Я ведь не в костюме к вам пришла...
     - Вы правы в этом, – повернув к ней свой желудок, заговорил он, – вас тоже прикрывают только два лоскута. И правильно: тепло, удобно, – мы ведь дома.
     Он бросил на свой язык её гостинец и, – дёрнулся кадык.
     - Хотите кушать?
     - Нет.
     - Вы как тот голый – не хотите.
     - Какой?
     - Голый.
     - Кто это?
     - Да вчера тут...
    Из дождя вышел Тип в пальто и в очках.
     - Зонт надо было взять: промок.
     Труп дождя потянулся за ногами паломника.
     - Ну что, – успели? – Кура приблизила свою лампочку.
     Гость остановился.
     - Нет, но ещё ничего не потеряно.
     - Поели бы...
     - Да и обсохли бы – я согрею.
     - Благодарю. Я тороплюсь.
     Тип подошёл к темноте, Кура сорвала с грудей чашки лифчика, оголив титьки, и посыпались кусочки металла...
     - Неужели вам трудно освятить моё тело!
     Он сорвал очки.
     - Это невозможно.
     - Один разочек!
     - Нет! – выбросил Тип, надел очки и распахнул дверь.
     В пространстве летела Луна, отражаясь в лужах.
     - Вы бы разделись и босиком! Тепло же. – Морда перекрыл собой женскую наготу.
     - Нет. Это чушь.
     Тьма подала ему сапоги.
     - Как ломать целку, – так все рады бы, а как целкой сделать так... Шляпу не забудь, – плешивый!
     - Спасибо, я мог её забыть.
     - Не грубите, дорогая моя, – учтиво влез Морда, – он и зонт не забудет, и лыжи, и даже грелку. Человек – футляр! Это же старо – классика!...
     Тип поправил шляпу.
     - От того она и классика, что ничего не меняется. – Парировал футляр и: в пальто, в сапогах, в шляпе, в очках и с зонтом – шагнул в тихую ночь...
     Морда повернулся к Куре.
     - Это у вас кошельки?
     - Нет, но...
     - Храните деньги в сберкассе! Перебил её желудок и натянул чашки на женскую мякоть. – Вы что при свете творите такое?
     - Какое?
     - Ну-у...
     - Но удобней без него, он мешает дышать.
     Её руки изломились, – вцепились себе куда-то между лопаток, и лоскут-мануфактура упал...
     - Можно я потрогаю?
     - Пожалуйста.
     Грудь утонула в руках Морды.
     - Вкусные, наверно...
     - Вам бы только есть.
     - Люблю вкусное.
     Желудок оставил титьки в покое.
     - Кстати, а вы какаете? – вздохнув свободной грудью, спросила Кура.
     У Морды прекратилось пищеварение.
     - Ну и вопросики у вас?! Как можно?...
     - Извините, но о пище мы говорим...
     - Да-да, конечно... бывает... я какаю, но ... бывает это только в темноте.
     Носик Куры обрёл крылья.
     - А я вот нет!
     - Вы при свете?!
     - Никогда!
     Морда от злости пукнул.
     - А вы хотели греть чёрт знает кого!
     - Я хотела спать с тем, после кого я опять стала бы девочкой!
     - Вы?
     - Да!
     Морда вырвал из пространства кусок и кинул в дыру своего рта, кадык утопил кухонную ценность.
     - Этот тип проходил здесь в первый день совсем голый и ...
     Желудок сытно потянул сквозь зубы воздух.
     - У него ничего – там – нет...: между ног.
     Кура засмеялась.
     - Что вы смеётесь? – подавился изжогой Желудок.
     - Я хотела просить вас подарить мне чёрные чулки!
     - Зачем?
     - Чтобы его завлечь и стать девочкой.
     - Значит: у вас уже было?!
     - Да.
     Захохотал Морда.
     От злости у Куры съёжились соски, её рука зачерпнула тьмы и наполнила рот Морде. Морда заткнулся.
     Дождь ушёл в сторону, – куда-то за стены, во тьму: и Луна, наверное, роняла литургический свет в его трупе, чтобы утвердить бесконечность.
     Жёлтая масса лапочек была похожа на этот свет.
     - А у вас есть?
     - Что?
     - Ну, этот? – она взглядом указала на трусы.
     Морда аппетитно проглотил жёваную кашу и гордо отрекламировал:
     - У меня имеется!...
     Из тьмы вышла куча одежды, на которой лежали капли дождя с лунным блеском и эти искры могли быть и хлебными крошками и лаской драгоценного камня и обыкновенными лучами рассвета, так как исходили они из крохотного тепла тамасичного беспредельного мира.
     Тип остановился.
     - Господа, я рад, что ваш свет пробивается через время и, я очень рад, что он пересекается с движением моим.
     - Какая погода сейчас? – пнув во тьму бюстгальтер, сменил тему Морда.
     - Ветер.
     - Свеча боится его... – блеснула глазами Кура.
     - Свеча боится лжи, – пробил кучу одежды Тип и двинулся из тьмы во тьму.
     - Скажите, ... – опять пропела она, – а у вас есть ...
     - Перестаньте! – зашипел у неё над ухом желудок. – Этого нельзя говорить, слышите, нельзя говорить… при свете!
     Кура вырвала из пространства кусок и вонзила его в зубы Морде, быстро выкрутила электрификацию и сквозь тьму прорвался ветер.
     - У вас есть...
     - Ны нага! – взвыл сквозь вату Желудок.
     - Хуй... – плюхнула Кура.
     - Тьфу! Какая гадость! – вывалил изо рта жёваный кусок Морда. – Дура! Я изнасилую тебя... при свете!... Падшая женщина!
     - Мне трусики сейчас снимать?
     - Замолчите!
     Тьма стала плоской. В каплях высох пульс Луны и они превратились в сырость, которую чувствовал и понимал только Тип: липкие нити душили движение тела.
     - Перестаньте! – раздался голос из мглы. – Нравственность это состояние Души, а разум – мысли в своем соотношении... Но души-то у вас нет! А мысли... мысли всегда бывают самые разные. Давно о таком говорили так: жить во хлеву, а по горничному кашлять... Ненавижу вас, вот поэтому и люблю...
     - Чем? – опять укусила Кура.
     - Сука ты! – гаркнул Морда.
     - Кобель!
     - Плотский жир! – вычеркнул перебранку Тип.
     Заскрипела тьма, – отвалилась дверь и: вошла женщина обнажённая и прозрачная...
     : обыкновенный свет...
     : обыкновенный цвет...
     : обыкновенное чудо...
     - Успел! – радостно выдохнул Бесполый. – Успел...
     Его ноги подломились...
     Добрые блики пронзили плоть дождя, исходящего от лёгкого тела дамы. Она обняла голову Типа и поцеловала его в лоб.
     - Ты успел, Серафимушка!
     От её рук вспыхнула кожа человека-футляра и побелела, пропитывая и плоть, и одежду тонкостью хрусталя, ангельской чистотой и невесомостью полной свободы.
    
    
    
    
     - Ты успел, Серафимушка!...
     Он встал, – органные меха возбудили ветер, – и они шагнули в бездну. Лунная дорога осветила своим рукавом мякоть Леты, поднимая два крыла в вечность. Тип сорвал с себя одежду, очки и отшвырнул зонт: белые хлопья завертели округу каруселью снегопада, и эта белизна затмила всё тьмой.
     Морда и Кура вспотели от чувства прозрачного ветра.
     Время растолкало часы, и этот ритм застучал в висках.
     - Что это? – просунула сквозь плотную ночь Кура.
     - Он приказал долго жить... сефиротовый миг...
     Дверной проём потерялся в ночи, интегрируя грани свои с беззвёздной округой: Луна покинула землю, освещая дорогу ушедшим, касаясь высот пути млечного, оставив надежду на утро.
     - А кто это? – голос Куры осыпал пространство.
     - Серафим?
     - Да.
     Морда натолкал воздуха не в желудок, а в грудь.
     - Дитё Татьяны... может быть сам Лев Толстой к этому причастный... А может быть и раньше... может быть... может быть они его дети?... Это классика, девочка моя, великое бесконечное полотно!... Сегодня Серафим отрёкся от жизни плотской при жизни и ушёл туда...
     - А зачем?
     - Он первый понял, что плоть наша уничтожала душу, вот и отказался от всего, чтобы вернуть её.
     - Поэтому избегал всего земного?
     - Да. Иначе бы он не успел дожить от первой смерти до второй, вернее от прозрения к вечному...
     Кура скривила губы.
     - Ты меня изнасиловать хотел...
     Ветер ворвался во тьму и если бы нашёл юбку, то задрал бы подол и обнажил бы запах секреции.
     Морда вырвал у воздуха свежую частицу и протянул её Куре.
     - Поешь.
     - Сам жри этот жир!
     Мякоть растворилась...
     Желудок не обиделся.
     - Я уже был с тобой как-то в темноте... Я сейчас узнал бы тебя...
     - Это был ты?
     - Да.
     - Ты растоптал во мне девочку?!
     Пошёл дождь, сливаясь с пульсом времени и, впервые, ветер втащил к ним озон.
     - Раздевайся!
     - Я трусики сняла сразу же, ещё тогда...
     Блеснула молния, и он увидел её!
     Короткой вспышкой огонь довёл Морду до каменного восторга!
     - Ты похожа на ту, что приходила!
     - На смерть?
     - Нет-нет: на жизнь!
     - Хочешь, свет включу?
     - Не надо...
     Морда медленно прижал её к себе, и остроносая грудь впилась ему в нутро, – Кура вздрогнула...
     - Я хочу...
     - Сейчас! – облизнул ей ухо Желудок и стянул с себя трусы.
     - Ты не понял: я хочу ребёнка!...
     Морда вздрогнул от прорвавшегося к ним дождя и его губы обхватили уста самки.
     - Ты знаешь, сколько много книжных полок уставлено книгами об этом?!
     - И все вокруг моей писи?
     - Нет, не об этом, – о любви!
     Гроза клацнула острыми зубами и на них упала тёмная туча.
     - Почему молчишь? Что с тобой?...
     - Извини, я пукнула... я испугалась… не ловко мне…
     Желудок прослезился.
     - Ну, ничего, ничего! Успокойся! Ничего: ты же в темноте! Ну? не убивай себя, слышишь...
     - Мне страшно!
     Кура влипла в Морду.
     - Ты так похожа на приходившую сюда Богиню!
     В чёрную вату вошёл белый свет.
     Через мгновение луч изваял в пепле густой тучи абрис Бесполого со свечёй в руке.
     - Это же его одежда!
     У Морды пропала изжога и в зрачках погас желудок.
     - А где же ваш зонт? – нерешительно раздвинул локтями тьму мужчина и выпустил из объятий женщину.
     Пятно протянуло им свечу и шагнуло на обоих сразу, разрываясь: чтобы укрыть их тела белой свежестью…
    
    
    
    
     Всё случилось очень быстро, – они не успели понять сути этого сближения: тьма раскололась о свет или свет растворил собой тьму. Сомнамбулическое состояние утратило чувство реальности, и влюблённые из земной темноты уже не могли знать: когда высох дождь? и почему внутри маленького пространства сейчас так свежо и светло!
     - Свеча...
     Оба удивленно смотрели на живое пламя!
     Рука женщины протянулась к воску и обняла его тепло пальцами, огонёк дрогнул в глазах! и...
     : вся её плоть засветилась сквозь лёгкую паутину души...
     - Я люблю тебя!...
     - Молчи... я знаю... любимая...
     - Я подарю тебе Серафима...
     Трава щекотнула им ноги и, извиваясь, начала заполнять этот ограниченный мир, выплескивая аромат цветов, который застилал глаза... Нежная мякоть флоры коснулась плоти оглупевших от чувств мужчины и женщины, – обвилась вокруг... Всё подчинилось тесному кругу движения безмерного косма: куда-то в ночь... – в дверь – в бесконечность... Всё для них открывалось...
    
    
    
    
     Бесполый тихо вошёл.
     Опустевшее место бытия опылело. Серафим ввернул лампочку и обнаружил гардеробный чулан Морды и Куры.
     - Жир, – обратился он к тряпкам, – нужен твой грех, чтобы возродить человека: они познали духовную высоту, а вы познаете для них плотское наслаждение...
     Бесполый уложил платье и укрыл его костюмом Морды...
    
    
    
    
     ...Цветы осыпали их близость, земная прохлада освежала чувства, нимфы кружили эту карусель возле самой Луны, почти взмываясь до её обратной стороны – до её тайны...
    
    
    
    
     ...Костюм сунул под платье свою нижнюю часть, и Платье вздрогнуло, – рукава её упёрлись в насильника, сдерживая движение.
     - Больно, – понял Серафим, – но не смертельно.
     Тряпки сжались, – нижняя часть костюма надломила своим напором рукава Платья, и они расслабились: и солью вспотели, и страсть возникла в раскачке экстаза...
    
    
    
    
     ...Прильнувшие к ним листья, вдруг, расступились, и огромное небо отразилось в глазах, свеча облила теплом руки, и через это трепетное пламя нежно потянулись друг к другу губы...
     - Больно... – она едва удерживала счастливую росу в глазах...
     - Я люблю тебя!...
     Свеча осветила цветы в ковре зелени, – трава освежила землю, – на траве распахнулась простыня – на простыни колени...
     - Ты слышишь?... – обожгла она его губы.
     Он крепко поцеловал её и выдохнул ей в глаза:
     - Джаз!...
     Дождь выскочил из чистого неба, – из радуги, – и начал хлопать ладошками по всему, что находилось на траве, и смеялся...
     - Пошли...
     - Пошли...
     Их ладони укрыли маленькое зарево свечи, и они утонули в пространстве.
     Дождь хлестал в дерзком ритме по раскинутой простыне, укрывая росой, кровяной клочок жизни, рождённый в тёмной ночи на белом, и пробивался влагой к траве, которая соединяла жизнь с Землей, а Земля была где-то в пространстве...
    
    
    
    
     Серафим сгрёб в кучу просоленное тряпьё, оторвал лампочку и бросил эту жёлтую искру быта внутрь этого праха. Одежда зашевелилась и занялась дымным вонючим пламенем.
     - Он приказал долго жить...
     Невидимые меха органа выдохнули в джаз свою тревогу, – костёр полоснул жадно тьму, осветив Бесполого, и сдох...
     Ночь укрыла всё до рассвета: дождь потому и идёт – он начинается из себя – из своего трупа...


    

    

Жанр: Повесть
Тематика: Мистическое, Психологическое


г Тюмень

предыдущее  


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru