Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Серж Фил - Роман Ангелины I
Серж Фил

Роман Ангелины I

    
     Фантастический роман о фантастической любви.
    
     Глава первая. БЕГСТВО.
     Россия. Окрестности С.Петербурга. 2003г.
    
    
    
    
    
    
     Тёмная пелерина неба незаметно, но настойчиво высветлялась и из чёрно-белой, вернее, чёрно-серой, превращалась в светло-серую, небрежно вымазанную небесным импрессионистом ало-малиновыми полосами. И эти полосы, едва заметно мерцая, придали небесной поверхности объём, высвечивая ярче и чётче те стороны облаков, что были обращены к солнцу, в то время как противоположные края облаков ещё не налились красками и их тёмно-серые кромки терялись на фоне неба. Стройные, но пышные ёлочки ухватили первые солнечные зайчики и повесили их на свои макушки, словно не июль только-только вступил в свои права, а рождественский декабрь заканчивал очередное турне по планете.
     Тишина.
     Покой.
     Но это всего лишь вздох, вздох певца перед началом выступления. Сейчас он наберёт в грудь воздуху и начнёт!
     И он начал! Но только в самое первое мгновение певец был один. Он не успел закончить даже первую ноту, как со всех сторон запело, засвистело, защёлкало, и от недавней, казавшейся такою прочной, тишины не осталось и воспоминанья. Где уж там какому-либо хору, пусть он даже будет трижды Пятницким, сравниться с хором этим! Этот хор перепоёт кого угодно и безо всяких спевок и репетиций! Какие коленца, какие рулады! Но вот хор умолкает на миг, и в тишине теперь явно слышимо хриплое карканье простуженной вороны. Она старается вовсю, ей её пение кажется самым лучшим, самым изящным (как нам, людям, близко это чувство!). Птичий хор, цепенея от такой наглости, рассыпается, и только из черёмуховых кустов доносятся стоны – это соловей, эталон и совершенство птичьего вокала, не может сдержать негодования. Но вот невидимый дирижёр взмахивает своею палочкой, и выступление хора продолжается!
     А восток уже цветёт красно-золотым заревом. Вот-вот солнце выползет на бледно-сиреневое небо и полновластно там воцарится.
     И, наконец, вот он, первый луч, яркий и резкий, как удар клинка в начале поединка!
    
    
     Роман стоит у окна давно, всю короткую, незрелую прозрачную ночь. Но для него нет ни времени, ни этой белой ночи. Не сразу он чувствует и уколы лучей-клинков, хотя они очень настырны и вышибают из глаз капельки слёз. Но, когда жжение в глазах становится невыносимым, а капельки превращаются в ручейки, Роман отворачивает лицо и смахивает влагу со щёк. Он подходит к зеркалу и долго вглядывается в него. Да, вряд ли ему нравится то, что он там видит: воспалённые глаза, трёхдневная щетина и полное отсутствие во взоре желания жить. И только муки, душевные муки так явственны и зримы на этом измождённом лице. Видать, здоров и массивен камень, что гнетёт душу. Такой бы взять, обрамить цветами и венками и он так здорово подойдёт к могилке! И будут приходить зеваки, и любоваться им, и восхищаться его величиной, и умиляться красотой, и… осуждать того, кто улёгся под ним до срока, но по своей глупости! А вы так разве не делаете? Не учите уму-разуму, стоя над цветущим холмиком, тех, кто жил не по вашим правилам, дышал не вашим воздухом, любил не вашею любовью?! Нет? Значит, вы просто молодцы, и памятник вам уже где-то высекают и переводят деньги за газ, чтобы вечный огонь возле него не угасал!
    
    
     Роман резко тряхнул головой, словно пытаясь прогнать отражение, но оно, криво ухмыльнувшись, засело в чреве зеркала намертво. Тогда он отвернулся, подошёл к столу, заваленному исписанными листками, и уселся прямо на него и на эти листки:
     - Ну что, поэт, закис? Струсил? Душонка и внутренности трясутся, и сохнет во рту? Ты же всё решил, всё разложил по полочкам, все потаённые уголки осветил лампочкой логики!
     Роман вытащил из лежавшей на столе пачки сигарету, сунул её в рот и, достав из кармана зажигалку, вновь заговорил сам с собой:
     - Видишь, до чего ты дошёл, даже курить начал. А ведь лет пятнадцать игнорировал это дело! Погоди, ещё и запьёшь горькую, коли тут на денёк задержишься, а то и того проще – дурдом или кладбище. Смелее, раз всё решено! Смелее! Вспомни Пушкина, уж он-то не колебался, пошёл на Чёрную речку, хоть и чётко знал, чем всё кончится!
     Роман чиркнул зажигалкой, прикурил сигарету и вновь подошёл к зеркалу. И его отражение не замедлило появиться:
     - А как же она? Ведь она так прекрасна, так хороша! Ты не боишься, что она без тебя погибнет?! Она тебя так любит!
     Роман глубоко вдохнул сигаретный дым раз, другой и энергично замотал головой, словно желал, чтобы она оторвалась от шеи и укатилась прочь:
     - Нет-нет! Это ей только кажется, она слишком юна, она так неискушённа! Она ещё совсем ребёнок. В этом возрасте все влюбляются, а после всё проходит бесследно, как майские заморозки.
     Отражение в зеркале скривилось, словно у него там, в зазеркалье, могли болеть зубы:
     - Ты всё придумываешь, нет, ты всё врёшь! Придумывать – это твоё ремесло, но ты – врёшь! Врёшь себе, врёшь ей. А она просто тебя любит, любит и совсем не думает о разнице в летах! А ты думаешь! Нет, ты её не любишь!
     - Я люблю её, это ты врёшь! Я и жив только ею!- Роман пытался вытянуть из сигареты дым, не замечая, что она совсем сгорела.- Я люблю её и поэтому я должен уйти!
     Он снова подошёл к столу и выудил из-под листков небольшой пузырёк. Поднёс к глазам, встряхнул его, и в пузырьке чуть слышно брякнуло. Роман открыл пробку и вытряхнул на ладонь содержимое пузырька. Это были несколько белых горошин величиной с большую дробину. Потом он закатил все горошинки обратно в пузырёк, оставив на ладони одну, а склянку спрятал в карман куртки:
     - Ну, вот и всё, пора. Пусть я решил неправильно, но я решил и назад шагнуть уже нельзя!
     В это время до ушей Романа донёсся певучий скрип входной двери и чьи-то лёгкие шаги:
     - Это она! Скорее!
     Роман без раздумий бросил в рот горошинку, и она, попав на влажный язык, мгновенно растаяла. Тело сбросило вес. Потолок плавно поменялся местами с полом, окно раздалось вширь и стало больше стены. Свет перед глазами Романа сначала погас, но тут же вновь появился, но был он голубым, с сиреневым отливом. Звуки пропали, и тишина осязаемо ударила по барабанным перепонкам, отчего внутри сделалось муторно и тоскливо. Но очень скоро стало покойно и приятно, и Роман понял, что его куда-то несёт невидимое течение. Свет и сознание стали меркнуть, и последнее что смог увидеть он, были глаза его любимой, полные слёз и печали…
    
    
    
    
     I.
    
    
     Роман в последний раз ударил по клавише пишущей машинки и откинулся на спинку стула. Старенький стул устало и привычно скрипнул, словно жалуясь на свои преклонные года и на своего хозяина, абсолютно не щадящего ни свою мебель, да и ни самого себя. Но Роман не слышал ничего. Ни этих жалостливых стонов колченогого приятеля, ни потрескивания деревянного дома, ёжащегося от февральского мороза.
     Вот и закончено произведение, вот и поставлена последняя точка в романе. Но где же радость на лице творца? Где ликование? Или не получилось то, что было задумано? Сюжет ли порастерял кружевную изящность, рифмы ли вышли тусклы и банальны или финал – основ основа – не разложил всё по своим полочкам? А может быть, просто усталость, обычная усталость всему виною? А как вы думали, только размахивание кувалдой утомляет до отрубания? Или рыхление грядок и перетаскивание с родных предприятий в милые дома излишков сырья и товаров? Конечно же, и перемывание косточек ближних, и выявление неправедного образа жизни дальних тоже работка ещё та – трудоёмкая и утомительная! И всё же, смею вас уверить, что написать что-нибудь путное – это работка будь здоров! И силы она отнимает и физические, и душевные, выжимая из писателя больше, чем он в состоянии отдать. Нет-нет, никакого противоречия в этом не высвечивается, но если вы не верите, то попробуйте сами что-либо сочинить, и, будь то проза-жизнь или стихи-смерть, вы поймёте, вы почувствуете всей своей сущностью, что не такое уж это лёгкое занятие – сочинительство!
     Но что-то мы отвлеклись от нашего героя. Итак, он закончил роман, но вместо радости и удовлетворённого изнеможения впал в хандру, затосковал. И нет больше, кажется, причин, объясняющих это. Точно нет? А вот и неправда. Есть! Есть, и это не просто одна из причин, это – главнейшая причина. Это – смысл жизни! Это – ЛЮБОВЬ!
     Всё? Отсмеялись? Отдышались? Да-да, я явственно слышу все эпитеты, которые вы щедро отпускаете в мой адрес. Но неужели же вы думаете, что я вам всё не объясню?! Все вы, конечно, испытали любовь, ну, или хотя бы о ней слышали, что есть, мол, такая штука, от которой люди умирают и воскресают, взлетают в небеса или обрушиваются в геенну огненную. И, любит ли мужчина женщину или женщина мужчину, либо, как это стало модно ныне, любовь голубеет и розовеет, но объект любви – человек живой, из плоти и крови (есть, правда, некие некрофилы, но они слишком смердят, чтобы о них стоило говорить). А вот ведь бывает любовь и иная. И в этом случае объекты любви не живые люди (но и не мёртвые, слава Богу!), они – придуманные! Да что я вам открываю тайны, вы же прекрасно всё знаете и помните и Пигмалиона, и Галатею. Вот так и Роман, подобно древнему ваятелю, влюбился в свой персонаж. Он её, придуманную самим собой, знал и представлял до мельчайших деталей, до завитка русых волос, до искорки лукавства в голубых глазах. Он ясно видел, как она хмурится или улыбается, как прикусывает губку, о чём-то задумываясь. Он чётко слышал её голос, звонкий, чистый и немного низкий. Он знал все её жесты, походку, привычки, он не просто всё это знал, он всё это лицезрел воочию. Он был уверен, что хоть это он её и придумал, но она есть, она реально существует! Единственное, чего не знал Роман – где она? И ещё он, цепенея от ужаса, понимал, что никогда и нигде её не встретит!
    
    
     - Вот и всё, роман закончен, а с ним закончена и жизнь!- Роман поднялся со скрипучего стула, походил минуту по комнате и упал на диван.- Как я ни оттягивал этот момент, как ни пытался обмануть сам себя, уповая на ненормальность психики, всё тщетно. Видно, дьявол подсказал мне этот сюжет.- Он уткнулся лицом в подушку, глуша стон, готовый вырваться из истерзанной души, и захрипел, словно пришло его последнее, смертное мгновение.
     Нет, не сразу, далеко не сразу вошла в Романа эта странная любовь. Да и не может писатель или поэт не влюбляться в свои персонажи, будь они самые мрачные и несимпатичные. Поначалу он только любовался своею героиней, восхищался её мыслями и поступками, следил с волнением за её жизнью.
     Тут нужно сделать маленькое пояснение, а то, я вижу, вы и на меня-то смотрите, как на человека со слегка сдвинутой «крышей». Я вас уверяю, что это только так кажется, что писатель сам, волею своей фантазии ведёт героев по лабиринту сюжета и определяет все их действия. Отнюдь нет. Придумав основную линию сюжета и главных героев, писателю остаётся только наблюдать за ними и всё записывать. Я ничуть не придумываю, это чистая правда, а если какой-то литератор станет вас уверять, что это он и только он хозяин своего произведения и своих героев, то… не читайте его «творения» и не вникайте в его слова, этот человек просто зарабатывает писаниной!
     Одним словом, любование и восхищение героиней своею легко и незримо переросло в самую настоящую любовь! Я и сам почти не верю, что так может случиться, но ведь… случилось же!..
    
     Час ли пролежал в полубредовом оцепенении на диванчике Роман или день, или прошло четверть вечности, а, быть может, промелькнуло лишь мгновение, неведомо, но внезапно всё изменилось. Роман резко поднялся с ложа, потянулся до хруста в суставах и потёр кулаками глаза.
     - Как странно,- пробормотал он,- кажется, я не спал, но мне снился сон. Но я ничего, абсолютно ничего не помню, ни единой детали! Но то, что это было прекрасно – несомненно!
     Он присел к столу, взял в руки последний исписанный листок своего романа и улыбнулся. Да, чёрт возьми, он улыбнулся! Впервые за последние дни или даже недели! Что же произошло? Не лишился ли, боже мой, бедный Роман последних крупиц разума под действием этой странной любви?!
     Нет-нет, не бойтесь, рассудок его не помутился, по крайней мере, больше, чем у кого-либо из нас. Всё происходит именно так, как и должно происходить, по всем правилам сочинительства. Необходимо максимально нагнести обстановку перед основными событиями. А поскольку вот-вот должно произойти явление героини (моей самой любимой героини!), то мне и приходится, волей-неволей, подчиняться этим правилам. И опять я слышу упрёки, что, дескать, не велик тот писатель, кто действует в угоду каких-то правил, пусть и общепринятых. Нужно экспериментировать и наплевать на все каноны, только тогда можно создать что-то действительно грандиозное! Тысячу раз, миллион раз согласен с вами! И всё же мне есть оправданья. Во-первых, если у вас хватит терпения дочитать этот роман до конца (или, хотя бы, до половины), то вы сможете заметить и, надеюсь, оценить, что меньше всего я стараюсь соблюдать какие бы то ни было правила. А во-вторых, кто вам сказал, что мне очень хочется прослыть великим? Хотя, конечно, это было бы не самым плохим, что случается в жизни художника, но тщеславие – хвала Господу Богу! – не моя стезя.
     А Роман, пробежав глазами последние строки своего творения, вновь улыбнулся:
     - Что со мною происходит? Почему мне так хорошо, почему я абсолютно спокоен? Может быть, Бог смилостивился и забрал обратно то, чем он меня так щедро, но по ошибке одарил?
     Конечно же, никто не шепнул на ушко ответы на эти глобальные вопросы, да Роман и не ждал этого, он был человеком, который сам задаёт вопросы, и сам же на них отвечает. Да будь иначе, не фиг было бы ему и браться за перо!
     Печка ли слишком добросовестно начала отдавать тепло прогоревших берёзовых дров или кровь побежала по телу быстрее, но Роману стало нестерпимо жарко. Он расстегнул ворот джемпера, а потом решил и вовсе его снять, но передумал. Он сделал по-другому: вышел сначала на верандочку, а потом и на крыльцо.
     А природа явно готовила сюрпризик. Ещё недавно яркое до рези в глазах звёздное небо помутнело, словно его задёрнули куском старого, измочаленного штормами паруса, а прозрачный, как ключевая вода воздух стал видим и осязаем. Проснулся ветер и негромко принялся что-то напевать. Вначале его пение походило на колыбельную и было приятно и мелодично. Сухая позёмка зашевелилась и начала искусно заплетать снежные косички, перевивая их в красивейшие узоры. Но вот ветру наскучило колыбельное однообразие, он на мгновение совсем утих, но тут же дунул мощно, порывисто, и аккуратный узор снежного макраме легко рассыпался на миллионы частичек. На сером небе уже появились первые гости. Хотя нет, это были вовсе не гости, это были завоеватели, вернее их дозор – тяжёлые чёрные тучи. Они надвигались быстро и неотвратимо, царапая свои брюшины об острые пики елей, и из этих разорванных брюшин просыпались грязно-белые хлопья. А ветер уже не пел, он рычал и бесновался. Он легко и грубо хватал за макушки сосны и берёзы и безжалостно гнул их к земле, пытаясь переломить напополам, а снежные массы свивал в огромные серые валы, но тут же их распускал и бросал в небо.
     Роман стоял на крыльце и восторженно наблюдал рождение пурги. А та, словно видя это, старалась вовсю. Она плакала, выла и хохотала, стонала и вздыхала с придыханием, как коварная соблазнительница. Но Роману она представлялась пьяной маляршой, которой стали вдруг ненавистны все цвета, кроме серого, и она окрасила всё-всё в грязные, неживые, мрачные оттенки этого колера.
     - Ах, чёрт, какая прелесть! Кажется, что весь мир встал на дыбы и потерял разум и расчётливость! Ах, какой ветер, какая свежесть!
     Роман вдохнул резко и глубоко коктейль из свежайшего ветра, на треть разбавленного снежной пылью, и внутри него будто вспыхнуло пламя бенгальских огней – оно горело, но не обжигало.
     А пурга, на мгновение умолкнув, вдруг яростно вскричала, как роженица в пик схваток, и утихла совсем. Этот крик эхом прокатился в голове Романа, а сердце как будто остановилось.
     Прекратилась и пурга.
     Плевра серой пелены медленно разорвалась и явила перед Романом ЕЁ!
     Да, это была ОНА! Та, которую он сам по крупицам вылеплял, со страстью, с великой любовью. Он, её создатель, вдохнул в неё жизнь, но он же и стал её рабом!
    
    
    
     II.
    
    
     «Нет, так не бывает! Это сказка!»- слышатся мне скептические возгласы. Да конечно не бывает, не бывает! Я и сам это прекрасно знаю. И всё-таки это произошло, это случилось, и именно так! Я ведь вам объяснял, что мог бы всё это придумать и представить более реально. Но в том-то и дело, что ничего я не придумываю, я лишь записываю то, что происходит, и уж коли я написал так, значит, так оно и было. Честно-честно, мне и самому-то верится во всё это с трудом!
    
    
     Роман застыл, как глыба мрамора. В первое мгновение он даже не понял, что же произошло. Эх, где же вы, родены и проксители, ведь вот, перед вами, такой бесподобный материал! Был бы я ваятель, я б такое высек из него! Оцепенение прошло быстро, и наконец-то наш бедный поэт стал осознавать, что перед ним не чудное видение его мечтаний, а существо земное, реальное!
     А ОНА же ничуть не удивилась такому приёму, словно предвидела его или, может быть, просто знала, как неотразима?! Ведь была ОНА так прекрасна, что, будь на моём месте даже сам великий Пушкин, и он бы не нашёл нужных эпитетов (Сергеич, надеюсь, ты на меня не в обиде?!). Мороз-эстет слегка подкрасил ЕЁ щёчки и оттенил припухлость губок, но он не груб с НЕЮ, не холоден, он нежен и осторожен. Угомонившаяся пурга, пошив из снежного пуха платье, бережно накинула его на НЕЁ и замолчала, знать любовалась своим шитьём и, конечно, ЕЮ. Налюбовавшись, она вскочила на спину ветру и помчала прочь отсюда, чтобы ломать покой другим.
     Да, здесь она покой сломала! Сердце Романа бьёт набат, лёгкие задыхаются, глаза слезятся. Весь свет плывёт и раскачивается, и глаза поэта не видят ничего и никого, только ОНА перед ним, только ОНА! Каждая чёрточка, каждая деталь ЕЁ ему знакомы, но ОНА ещё прекраснее, ещё милее, чем та, кем он любовался в своих реальных мечтах!
     Он бросился к НЕЙ, нет, он полетел к НЕЙ, как сокол, коршун, как орлан. Сейчас, сейчас он бросится к ЕЁ ногам, обнимет их и, наверное, умрёт от счастья! А если не умрёт, то расскажет, нет, пропоёт о своей любви и пусть ОНА решает дальше, как ему жить, да и жить ли вообще!
     Эх, как легко совершать безумные шаги мысленно, как легко признаваться в любви! Как легко находятся именно те слова, что нужны, как просто и непринуждённо они скатываются к стопам любимых! Вам это тоже знакомо? Тогда вы без труда поймёте, что никуда Роман не помчался, тем более, не полетел, и не упал к ногам любимой! Как самый зачуханный истукан с острова Пасхи стоял он на крылечке и явно не в состоянии был что-либо сказать или сделать. Скорее всего, он бы так и окочурился от холода, если бы ОНА не проявила инициативу:
     - Я вижу, вас я удивила!- ОНА потёрла носик варежкой и по-детски рассмеялась, но смех этот был некой защитой – и в НЕЙ тоже жили робость и неловкость.
     Роман от звуков волшебного голоска ожил и задышал, потом зачерпнул ладошкой мягкий пушистый снег, бросил себе в лицо, и его понесло. Он быстро о чём-то заговорил, засуетился, рывком распахнул дверь и предложил гостье войти.
     ОНА вошла и первым делом прижалась к горячему печному боку:
     - Как хорошо, боже мой!- прошептала ОНА как пропела.
     Потом скинула шуршащий пуховик и небрежно, но грациозно бросила его на стул. Красивый, узорчатый свитер был ЕЙ немножко велик, но всё равно он красиво подчёркивал безукоризненные формы ЕЁ фигуры.
     А Роман глядел, и всё больше узнавал в гостье свою любимую, в мгновение ока ставшую такою реальной и близкой. Да, это они, озорные, но ласковые глаза, это они, подружки-брови, отступившие друг от дружки, словно меж них промчала тень ссоры! Да, это они, нежные губки, которые слепил самый великий, но грозный ваятель! И эти губки, чуть влажные и сочные, разлепились, и полились певучие, как плачь свирели слова:
     - Если бы вы знали, Роман Петрович, как я рада видеть вас и этот дом! Я много раз тут бывала и всё здесь знаю. Вот там, за печкой, стоит столик, за которым вы так любите работать, особенно, когда на улице лютует мороз или колобродит метель. Ваша рука бежит, и на бумажной глади тянется цепочка неровных, иногда и вам не сразу понятных слов. Но это не неряшливость, это – вдохновение, наитие. Да и не может быть иначе, ведь если стихи пишутся ровными, чёткими строчками, значит, в них нет ни страсти, ни боли, ни любви!- ОНА умолкла, но внимательно смотрела на Романа, ожидая, каков же будет эффект от ЕЁ слов.
     А эффект был. Да нет, это был не эффект, это был аффект! Легко и непринуждённо покинула Романа логика, а, вместе с нею, и здравый смысл, ну, и за компанию с ними, реальность восприятия окружающего мира. Все умные и полугениальные мысли веером разлетелись кто куда, а в голове осталась лишь мыслишка одна, простая, но очень верная:
     «Да, много раз я прощался с умом, и часто это мне казалось самым правильным и нужным. Но чтобы сказать уму «прощай» именно сейчас, когда повстречался со своей мечтой!»
     Роман едва не застонал от непонимания, но одна из вернувшихся мыслей поспешила ему на подмогу:
     «Но ты же сам ЕЁ придумал, а вдруг и ОНА придумала тебя?!»
     Нет, эта мысль не помогла, она ещё больше запутала поэта:
     «Она меня придумала? Так что ж, меня, получается, и нет?»
     Скорее всего, рассудок Романа раскололся бы на несколько частей и отчалил в разные стороны, но опять помогла гостья:
     - Роман Петрович, вы меня простите за мой розыгрыш, но мне так хотелось вас удивить. А объясняется всё очень просто: мой папа – Геннадий Павлович.
     - Генка?!- широко распахнул глаза Роман.
     - Да. А меня зовут Гела. Ангелина. Папа говорил, что вы самый его близкий друг, и, если что с ним вдруг случится, то я у вас всегда найду помощь.- Голос Ангелины дрогнул, и слёзы, быстрые, как олени, помчали по шелковистой коже щёчек, обгоняя друг друга.
    
    
    
     III.
    
    
     Эх ты, литератор хренов, думаешь, что закрутил сюжет очень оригинально?! Да это всё так банально и пресно!
     Вы подумали, что это я сам себя ругаю? Нет, это вы произносите эти гневные словеса, снисходительно, и с чувством превосходства улыбаясь. И не нужно качать в благородном отрицании головою, если и не сказали вы этих слов, то уж подумали, точно! Но я абсолютно не в претензии, критика – дело святое. В своё оправданье я лишь опять напомню вам о вышеупомянутых правилах сочинительства. Как бы, интересно, я ввёл героиню в роман, чтобы это произошло максимально органично: объяснило бы её явление именно теперь и связало бы те нити повествования, которые до сего момента вольно змеились? Ну как, я вам доказал свою правоту? Нет?! Ну и прекрасно! Если честно, то я и сам-то ни шиша не знаю этих правил!
    
    
     Прекрасная гостья давно уже витала в сладком зефире снов, а наш бедный поэт, лёжа на верном диванчике, рвал свою душу на узкие длинные полоски, дымившиеся горячей кровью. Вероятно, это всё слишком выспренно, но иных слов я подобрать не могу. Вы скажете, что тут-то уж явное несоответствие, чего ради страдать, когда любимая под боком?! Расшнуровывай язык и своди с ума её своим красноречием! Конечно, конечно, всё так бы и случилось, но вот нравственность, что делать с нею? При чём здесь нравственность? Ах да, я совсем забыл сообщить одну важную деталь: возраст. Роман уже давненько топтал матушку-землю, он приближался к своему сорок седьмому дню рождения, и, конечно же, не испытывал от этого особого восторга. А вот для Ангелины нынешнее лето должно было стать лишь семнадцатым! И пусть Роман на вид казался гораздо моложе, а душою своей был просто юн, а Ангелина, напротив, выглядела, как вполне зрелая молодая женщина, но тридцать лет, что меж них проросли – это для поэта стало катастрофой! Для многих, вероятно, разница в годах не стала бы даже заминкой, и они с упоением, не стесняясь своего возраста, открылись бы любимым. Но наш поэт был личностью иною, он был рабом этой самой пресловутой нравственности! Только каноны её он устанавливал для себя сам, а, приняв их, следовал им неукоснительно. Ну и потом, если бы он во всём открылся Ангелине, а она взяла б, да и бросилась в ответ на его шею, то что бы произошло далее? Правильно, они бы поженились, нарожали детушек и жили б себе, поживали. Вам нравится этот вариант? Тогда бросайте к чертям чтение, считайте, что всё так и произошло, и наслаждайтесь счастливым житьём героев! А я всё-таки пойду за ними дальше, мне очень хочется узнать, как же сложатся их судьбы на самом деле!
    
    
     Роман плеснул остатки коньяка в стакан, сжал посудину в двух ладонях, поднёс к губам, но пить не стал и поставил стакан на стол. В утробе поэта уже плескалась приличная доза солнечного напитка, но опьянения не наступало, а, вместе с ним, не наступало и облегчения.
     Вообще-то, Роман практически не пил, да и курить бросил уже давным-давно, но сегодня, уложив уставшую Ангелину в постель, руки его сами, безо всяких команд мозга, достали бутылку, сорвали с неё резную шапочку, набулькали полный стакан и влили содержимое в несопротивляющийся организм. Организм вначале ужаснулся такому ударному количеству допинга, но, когда следом за первым стаканом влетели ещё два полустакана, он понял, что рыпаться бесполезно!
     - Боже мой, боже мой!- хрипло прошептал Роман.- Неужели это всё происходит в реалии, а не фантазия моего неугомонного мозга?! Ведь, увидев её, я почти поверил, что свершилось величайшее чудо! А потом… потом посыпались эти удары, и я всё потерял, всё, ради чего стоило жить! Нет больше друга. И она, мечтой о которой я только и жил, стала бесконечно далека и недосягаема! Нет, вряд ли есть страшнее муки, чем те, что я терплю сейчас! Неужели грехи мои так велики и тяжки, что мне послано во искупление их самое тяжёлое наказанье?! Но почему смерти, этой милой и работящей старушке не зайти ко мне, я бы теперь пошёл за нею с величайшей радостью!
     Роман схватил стакан и влил коньяк в себя с такой поспешностью, словно от этого зависела его дальнейшая жизнь.
     - А как же она?- вновь зашептал он.- Я с таким вожделением призываю смерть, но совсем не думаю о Геле. Она ведь приехала ко мне, потому что на всём свете у неё никого не осталось! Разве я имею право даже думать о смерти? Но что же делать? Что делать?!
     Роман застонал и заскрежетал зубами. Пальцы сжимались в кулаки с невероятной силой, до хруста в суставах. А душа его стонала, кричала, выла, совсем как та нынешняя пурга в пике своей разнузданности! И так же как пурга природная, разродившаяся прекрасной Ангелиной, пурга в душе Романа тоже свершила роды. Она родила успокоение. Или, быть может, эмоции, перебродив и перезрев, утратили свои силы и угомонились на время? Как бы там ни было, но Роман почти успокоился, и лишь грусть, засевшая в его душе, как осколок гранаты в теле, уютно высветилась в его воспалённых глазах.
     Роман взъерошил рукой волосы, в которых седина ещё абсолютно не освоилась, и, отчаянно махнув рукой, почти бодро произнёс:
     - Пускай! Пускай всё идёт так, как идёт, а что будет дальше, о том никто не сможет сказать. У меня же есть сила воли, да ещё какая! Я вырву, я выжгу эту свою ненавистную любовь!- и Роман яростно, с придыхом стукнул кулаком по столу, но тут же спохватился:- Господи, я ведь разбужу Гелу!
     И действительно, она проснулась и вышла из своей комнаты. На ней, поверх ночной рубашки, был накинут симпатичный халатик, разрисованный полевыми цветами. Чуть прищурив на свету глаза, Гела оглядела комнату: за столом, на котором валялись упавшие от удара кулака бутылка и стакан, сидел Роман, и выглядел он так печально, так скорбно, что она медленно подошла к нему, обняла его за шею, прижалась щекой к его голове и прошептала:
     - Как часто папа мечтал, что, вот, возьмёт большой отпуск, и мы приедем к вам на целое лето. Последние годы он только и жил этой мечтой. Но работа, эта его дурацкая работа, она его не отпускала. Она же его и убила.
     На глазах Романа набрякли слёзы, и Гела это почувствовала:
     - Не нужно плакать, Роман Петрович, папа бы это не одобрил.
     Но слёзы только сильнее закапали из глаз Романа, и было в них много горечи об ушедшем друге, но ещё больше горечи было о своей любви, которую теперь нужно было как-то убить!
    
    
    
     IV.
    
    
     Тропинка ловко бежала над берегом речки, словно клубок пряжи разматывался перед сказочным героем, но ступала по этой тропке ножка, конечно же, сказочной красоты, но героини абсолютно реальной. Это была наша Ангелина.
     Вот тропинка, словно змеиный язык, плавно раздвоилась: правая её сторона нырнула с высокого берега и помчала к реке, а левая устремилась на юг. Потом она легко вскарабкалась на небольшой холмик и, пробежав немного краем поля, изредка окунаясь в тень густых зарослей ольхи и черёмухи, резко отвернула вправо, прямо в эти зелёные кущи. Прошелестев сквозь кусты, тропинка с разбега влетела в небольшой ручеёк и словно растворилась в нём. Над самым ручьём, глубоко врывшись в его берег, будто вечный страж, навис огромный камень. С другой стороны этого камня разлеглась ровная, почти круглая полянка, метров двадцати в поперечнике. В её центре чернел ожог кострища, как видно, место это было часто посещаемо. Именно сюда и направлялась Ангелина. Камень этот показал ей Роман недели две назад, в самом начале мая, когда они, опьянясь чудной тёплой погодой, решили устроить пикник…
    
    
     Дрова в костре прогорели, и вот-вот уже испечётся картошка, зарытая в тлеющие угли. Роман и Ангелина сидят рядом, молча глядя на умирающие огоньки. Глаза поэта грустны, но это для нас не новость, ведь мы-то отлично знаем, как несладко ему приходится в последнее время. Но Ангелина, её-то волшебные глазки почему в плену такой же грусти?! Или скорбь об ушедшем отце не отпускает её ни на минуту? А, может быть, у неё сегодня всего-лишь плохое настроение? Хорошо, хорошо, не буду вас терзать, только, чур, прошу не обвинять меня в том, что я выстраиваю сюжет лишь себе в угоду, и пытаюсь сочинить какую-то идиллию. Ещё раз осмелюсь напомнить: я ничего не сочиняю, я лишь описываю то, что вижу!
     Ах, моя милая, любимая Ангелина, за что же тебе выпало всё это?! Мало было потери самого близкого человека, так нет, надо же ещё влюбиться! И в кого?! В старого, сумасшедшего, противного фантазёра! Хотя нет, это я перебрал. Роман, конечно, не очень молод, но о старости его говорить преждевременно, да и то, что он сумасшедший, я тоже слегка приврал. Ну, а о фантазёрстве – разве ж в этом есть что-то нехорошее? Но, как бы там ни было, и кем бы ни был Роман на самом деле, но Ангелина его полюбила! Она это почувствовала сразу, в первую же встречу, когда, осыпаемая снежной пылью, поймала этот взгляд, в котором были и удивление, и восхищение, и боль, и… любовь! Она так ясно видела эту любовь, что ощутила её всем своим существом, она пила её! И любовь, вливаясь в сердце и в душу Ангелины, наполняла их трепетом, радостью и… грустью.
     Так вот они и сидели, грустя каждый об одном и том же, но не зная этого и не смея признаться друг другу в своих чувствах.
     Роман вдруг остро ощутил неестественность ситуации, и поспешил это исправить:
     - А хочешь, Гела, я тебе расскажу об этом камне?
     - Конечно, Роман Петрович,- оживилась она.
     - А он тебе никого не напоминает?
     - Мне кажется, он похож на слона. Нет-нет, на мамонта, на старого, уставшего мамонта!
     - Поразительно! Ведь все и правда называют его Мамонт-камень!
     - Честно-честно?- не поверила Ангелина.
     - Честно-честно,- улыбнулся Роман и начал:- Жило-было стадо мамонтов: вожак, пять его любимых жён, несколько почти взрослых самцов и десять или девять детёнышей. Жили они хорошо и дружно, а вожак, понимавший, что он всё больше стареет, частенько стал задумываться, как бы ему передать власть молодому преемнику, но без боя – этот вожак так не любил драки. Однажды утром земля затряслась, а север дыхнул холодом. Очень скоро до мамонтов стал доноситься треск и скрежет, а потом мимо них помчались звери, и все они причитали: льды идут, льды идут! Да, это надвигался ледник! Его натиск был решителен и быстр. Ели и сосны он ломал как травинки, а небольшие холмы без усилий сглаживал, и властно занимал всё пространство. Долго стадо уходило от ледника, но тот был быстрее и неумолимо нагонял животных. Мамонтята устали и еле-еле передвигали ноги. И вожак понял, что им не уйти. Но вожак этот был могуч и упрям, а ещё он больше всего на свете любил своих детей и, конечно же, жён. И тогда он отправил стадо дальше, а сам повернул назад и пошёл навстречу леднику. И вот он совсем близко – серые, угрюмые льды, скрежеща, словно недобро усмехаясь, в нескольких шагах. Вожак затрубил громко и решительно, бросая вызов леднику, расставил ноги пошире и упёрся упрямой головой в ледяную стену! И затрещали бивни, затрещал череп, но затрещал и ледник! И остановился он, и не прошёл дальше!
     - Он его остановил! Ура!- закричала Ангелина, абсолютно поверившая в эту историю, придуманную Романом.
     - Да, остановил,- кивнул он, словно и сам в это верил.- И вот с тех пор вожак и стоит тут, он почти такой же, каким был тогда: лохматый, могучий, упрямый! Но – окаменевший. А этот вот ручеёк – всё, что осталось от злого ледника.
     Ангелина долго смотрела в глаза Романа, потом покачала головой:
     - Нет, вы это не придумали, это всё так и было!
     А Роман, залпом выпивший взгляд девушки, с ужасающим восторгом понял, что все его героические старания по умерщвлению любви к Ангелине полопались так же легко, как пузыри на лужах в конце дождя!
    
    
    
     V.
    
    
     На самой верхушке Мамонта-камня, на его загривке, обняв руками согнутые ноги и положив на колени голову, сидит Ангелина. Она неподвижна, словно спит. И нет для неё сейчас ни отцветающих черёмух, ни захлёбывающихся радостным пением жаворонков, ни сладкого, почти приторного аромата цветов. Её не радует высокое полуденное солнышко и чистейшее, словно отполированное ярко-сиреневое небо. Да и здесь ли, в этом ли мире она? Что произошло за две недели, прошедшие после пикника?
    
    
     На следующий день после похода к Мамонту-камню Роману понадобилось срочно уехать на два дня по каким-то неотложным делам. Ангелина тотчас же решила воспользоваться этим, чтобы прибраться в его комнате, потому что в своём присутствии Роман этого делать не позволял, заявляя, что чем больше беспорядка на столе, тем больше порядка в голове. Но Ангелина с этим соглашаться не желала, и, как только за Романом закрылась дверь, она засучила рукава и энергично принялась за дело. На столе она решила ничего не трогать, но посмотреть на то, что там находится, всё же рискнула. И вполне естественно, что последнее произведение поэта было ею обнаружено. За два с половиной месяца, которые Ангелина прожила тут, она прочитала почти всё, что было написано Романом, но об этой вещи даже не слыхала. Мгновенно позабыв про уборку, она уселась на диванчик и погрузилась в чтение.
     Время как физическая величина утратило своё значение. Ангелина не читала, она просто глотала страницу за страницей, и в её душе полыхал восторг. Она ещё чего-то не понимала, но знала, что вот-вот откроет то, главнее чего нет в жизни. И она это поняла: героиня романа – это она, Ангелина! Но не только это увидела она. Девушке открылось отношение автора к своей героине – он был в неё влюблён! И наивная, неискушённая Ангелина сделала вывод: поскольку автор любит героиню, а героиня – это она, то и её, Ангелину, он тоже любит! И от этого открытия её любовь, чистая, по-детски непосредственная, стала крепче, ярче, возвышеннее!
     Вот видите, к чему приводят выводы, не подкреплённые житейским опытом и достаточной любовной практикой! Но вы-то, надеюсь, не делаете таких опрометчивых резюме и твёрдо знаете, что автор по отношению к своим героям только сочинитель. Я ведь вам об этом так всегда и говорил. Или, почти так!
     Но в этом случае произошла ошибка во всех правилах, как литературных, так и житейских. Ангелина сделала вывод… правильный! И тут нет ничего необъяснимого – это всего-лишь обычное чудо, порождённое истинной любовью!
    
    
     В наипрекраснейшем настроении заканчивала Ангелина уборку в комнате Романа. Всё в ней ликовало. Невесомая душа порхала вокруг образа любимого, как колибри вокруг медоносных пряных цветков, и пела страстные гимны.
     Девушка ловко протёрла большое запылённое зеркало и улыбнулась своему отражению:
     - Привет, двойняшка! Как тебе там, в зазеркалье, не скучно? Ах, как жаль, что ты не реальна, вот бы подружки из нас получились! Хотя, мы ведь и так подружки, верно? И я вижу, как ты радуешься вместе со мною!
     Ангелина подмигнула отражению и повернулась, чтобы выйти из комнаты. Пальчики её уже взялись за дверную ручку, но глазки, окидывая комнату в поисках огрехов уборки, вдруг заметили маленький золотистый ключик, висевший на стене над письменным столом. Он был такой изящный, что не взять его в руки было просто невозможно.
     Чувствуете, как я нагнетаю обстановку? Сейчас, сейчас что-то произойдёт! И ключик здесь не спроста, найдёт Ангелина, ох, найдёт какую-нибудь важную вещицу! Вы совершенно правильно полагаете, что, коли нашёлся ключик, то отыщется и дверца с замочком под него, и героиня его обязательно отомкнёт. Но, вполне вероятно, вы немного удивитесь тому, что такая положительная девушка решится сунуть свой очаровательный носик в чужую тайну! Да, да, я и сам очень удивлюсь, если она так сделает! Но не будем терзаться в догадках, а посмотрим, как же поступит Гела.
     Ключик идеально подошёл к замочку ящика письменного стола, и Ангелина, ни секунды не колеблясь, отомкнула этот замочек. Но не было в её поступке ни малейшей доли наглости или, даже, порочного любопытства, нет! Разве Роман был ей чужим? Особенно теперь, когда она твёрдо знала, что он её любит так же страстно, как и она его! Да и найти девушка хотела не какие-то страшные тайны, а всего-то новые сочинения поэта, которые он стеснялся ей показать, а то, что он именно стесняется этого, Ангелина знала точно. И ещё она знала, что он стесняется своего возраста, вернее, разницы в годах между ними. Для неё же это было так мало значимо, что она об этом никогда бы и не задумалась, и только стеснение Романа направило её мысли на эту тему.
     Итак, замочек был отомкнут, ящик стола выдвинут, а из него извлечена потрёпанная тетрадка в коричневой коленкоровой обложке. В эту тетрадь Роман записывал всякие интересные мысли, новые сюжеты, наброски характеров героев.
     Ангелина, присев на краешек стула, неторопливо листала тетрадь. Она почти не вчитывалась в корявые, во многих местах жирно перечёркнутые строчки, она просто смотрела на них, и перед нею явственно представал Роман: вот он, на миг задумавшись, принимается порывисто писать, и рука его не поспевает за мыслью, а теперь он без сожаления резко зачёркивает то, что только что написал.
     И вот самая последняя страничка. Она заполнена лишь наполовину.
    
     «Господи, я никогда у тебя ничего не просил, да и никогда просить не стану. Но сегодня я умоляю тебя об одном: убей мою любовь, убей, а, если не любовь, то убей меня!
     Я столько раз в своей долгой жизни влюблялся, но об истинной любви не ведал. И вот теперь, когда она мне открылась, я понимаю, что это для меня не счастье, это – моя гибель! Неужели так кому-то нужно, чтобы я полюбил ту, которую посмею обнять и поцеловать только как ребёнка, только как дочь?! И, если даже произойдёт чудо, и она полюбит меня, то и тогда между нами всегда будет бездна, бездна лет. Ведь я её старше на целую жизнь! И это перешагнуть я никогда не смогу, да и не посмею!..»
    
    
     Солнышко давно переползло полуденную горку, а наша бедная героиня всё ещё сидит на камне. Она почти каждый день приходит сюда и думает, думает. Ангелина пока не призналась Роману ни в прочтении его произведения, ни в том, что невольно заглянула в заветную тетрадь. И она абсолютно не понимает, а что же ей теперь делать, теперь, когда Роман стал ещё ближе, ещё дороже, ещё любимей и желанней! Но, в то же время, он стал и дальше, вернее, недоступнее с его неистребимым стремлением уничтожить свою любовь!
     Ангелина легко спрыгнула на землю и прижалась всем телом к каменному мамонту:
     - Ах, как жалко, что я не такая сильная, как ты, я бы его сдавила в своих объятиях так, что он позабыл бы все свои морали, и утонул бы в моей любви!
     Ангелина погладила рукою шершавый, поросший грязно-зелёным мхом бок валуна:
     - До свидания, вожак, я приду ещё. Ты, как никто, прибавляешь мне силы, ведь ты смог остановить ледник! Я постараюсь, а вдруг и мне удастся совершить чудо, а вдруг и я смогу остановить ледник в душе любимого!
    
     А что, кажется, у нас что-то получается. И сюжет постепенно разматывается, и герои приобретают всё более осязаемые черты. Или я слишком самоуверен, и мне это только мнится? Может быть, вы осыпаете меня самыми сочными, но отнюдь не лестными эпитетами и лишь ехидно посмеиваетесь надо всей моей писаниной?! Нет, не могу поверить в это, не могу этого даже представить!
    
    
    
     VI.
    
    
     Июль в самом расцвете!
     Полдень. Жара.
     Роман медленно, ссутулясь, бредёт по знакомой нам тропинке. Но направляется он не к камню, так полюбившемуся Ангелине. У этой тропинки есть ещё ответвление, и ведёт оно к одиноко стоящему домишке. Он умело замаскировался пышными зарослями акации, и лишь почерневший от времени шифер крыши указывает на наличие здесь жилища. Из давно небелёной, покрытой сеткой мелких трещинок трубы тоненьким столбиком поднимался дымок, внизу узкий, но расширяющийся вверху, и создавалось такое впечатление, что из этой трубы вот-вот появится дежурный джинн и устало произнесёт: «Да когда же вы оставите меня в покое?!»
     Роман немного замешкался перед дверью, и тут же из-за неё донёсся сочный женский голос:
     - Заходи, заходи, не стесняйся!
     Дверь распахнулась, и на пороге появилась стройная черноволосая особа. Да, это была настоящая красавица! Её чёрные глаза были так выразительны, прекрасны и манящи, что если бы я не был по самую последнюю чёрточку своей души влюблён в Ангелину, то уж в эту роскошную женщину влюбился бы безоговорочно!
     - Входи, Роман, входи, я, признаюсь, уже давненько тебя поджидаю.
     - Поджидаешь?- удивился поэт, но спохватился.- Ах да, конечно.
     - Ну, молодец, хоть вспомнил, к кому пришёл! Боже мой, мне даже тебя жалко. Посмотри на себя, ты же стал похож на члена Политбюро, в тебе я вижу те же молодость и задор!
     - Мне нравится твой юмор, Ванда, но, поверь, не теперь.
     - Конечно, какой там нынче юмор, когда вот-вот концы отдашь!- Ванда прищурилась, и от этого её взгляд стал менее красивым и заблистал жестокостью.- Очень хочется стать святым? Не получится, поверь мне!
     Роман ничего не ответил, но голова его дёрнулась, словно щеку обожгла смачная пощёчина. А Ванда вновь приветливо улыбнулась и указала рукой в глубь дома:
     - И всё же заходи, если не передумал просить у меня совета.
     Роман вошёл в жилище и присел на табурет перед огромным чёрным столом. Стол этот был таким древним, что вполне мог служить мебелью ещё Адаму и Еве, когда их выдворили из райских апартаментов за страстные занятия любовью.
     - Вот, испей-ка,- поставила Ванда перед Романом большую керамическую кружку,- это мой квасок, энергетический!
     Роман с подозрением покосился на посудину, но хозяйка, присев за стол рядом с ним, властно произнесла:
     - Пей, не бойся, и тебе станет легче.
     Невероятно, но несколько глотков прохладного и очень ароматного напитка вернули Роману способность мыслить и рассуждать логически.
     - Я расскажу тебе, Ванда, всё с самого начала.
     - Нет, Роман, это я тебе всё расскажу. Жил ты, не тужил, стихи пописывал, пером поскрипывал, книжонки почитывал, прожить лёгкую жизнь рассчитывал! Да не тут-то было! Свалилась снегом на голову девчоночка-красоточка, и закружилась головушка, и забухало сердечко, и пересох ротик, и заслезились глазки! И вот, подумал ты, пришла любовь-кручина безответная! Ан нет, а девчоночка-красоточка и сама тебя полюбила, да как! А ты взял, да и забил свою головушку всякою дребеденью о губительности возраста в любви! Всё это, пиит мой, я знаю. Но я ещё знаю то, чего ты знать не желаешь. Девчоночка-то эта действительно тебя любит, и страсть её куда твоей жарче, а решимость – прочнее!
     Ванда умолкла, а чувства, переполнявшие её, раскрасили смуглые щёки алыми полосками. Пышная, безукоризненно правильная грудь живописно вздымалась под расшитым сарафаном, и Роман невольно залюбовался ею:
     - Красивая ты, Ванда!
     - Неужели?- зло выгнула она бровь.- Что-то раньше ты этого не замечал!
     Роман не ответил на упрёк, он схватил кружку обеими руками и жадно прильнул к ней.
     - Люби её, Роман, люби и ничего не бойся!
     Поэт, осушив посудину, отставил её к краю стола и спокойно, почти холодно отчеканил:
     - Вот видишь, Ванда, не всё ты знаешь, хоть и колдунья. Не за советом я пришёл к тебе. Мне нужно ТО средство!
     - Ну почему ты такой упрямый?! Кому ты хочешь сделать лучше? Ты губишь себя, и её ты хочешь погубить?!
     - Нет, я всё решил, и доказывать мне что-либо глупо. А она… Она просто ребёнок, это у неё всё возрастное, оно быстро пройдёт. А у меня не пройдёт никогда. Жить же с этим я не смогу.
     - А ты хоть представляешь, что ты хочешь с собою сделать?
     - Да, я представляю. Память моя умрёт, и я начну всё с чистого листа.
     - Как просто ты рассуждаешь!- Красотка всплеснула руками и звонко хлопнула ладонями по своим округлым коленям.- Умрёт не только твоя память, но и рассудок! И кем ты станешь, обычным человеком или безвольной плесенью, не известно!
     - Пусть!- упрямо скрипнул зубами Роман.- Что будет – то будет! Так или иначе, а рассудок свой я всё равно потеряю!
     - Нет,- печально покачала головой Ванда,- или ты её не любишь, или ты упрям, как сто миллионов ослов!
     Но Роману надоел этот разговор:
     - Так ты мне дашь то, что я прошу или нет?
     - То, что ты просишь, я тебе не дам! Но у меня есть средство другое. Я думаю, это как раз то, что тебе просто необходимо!
     Ванда скрылась за низенькой дверцей, но очень скоро появилась:
     - Вот!- и она поставила на стол маленький пузырёк.
     Роман взял его в руки, открыл и высыпал на ладошку несколько белых горошин:
     - Что это?
     - Когда ты проглотишь эту конфетку, то исчезнешь из нашего времени. Я не знаю, куда ты попадёшь, но, глотая по одной горошинке, ты всегда будешь перемещаться в какую-либо эпоху. Кем ты там станешь, как сложится твоя жизнь, я тоже не знаю. Но держи этот пузырёк всегда под рукой, ибо, если ты его потеряешь, то останешься там навсегда! А последняя конфетка вернёт тебя сюда, если ты, конечно, этого захочешь.
     Роман крепко сжал пузырёк в руке:
     - Спасибо тебе, Ванда!
     - За это не благодарят. Но я верю, пиит, ты поймёшь, что я была права! Я только верю в это, потому что, хоть я и колдунья, но такие вещи даже мне знать не дано!
    
    
     О, какие гневные возгласы в свой адрес я слышу! Вот, мол, колдунью какую-то приплёл! Слабо самому придумать что-то оригинальное! Нет, вы просто не понимаете всей сути. Мне вам хочется показать не только любовь во всём её величии и божественности, но ещё и провести вас по разным эпохам, что бы вы узнали, как жили ваши далёкие предки. А как, интересно, я отправлю героя туда, не прибегая к колдовству? Ну, и ещё, неужели же вам совсем не симпатична эта роскошная женщина?!
    
    
    
     VII.
    
    
     В начале июля ночи белые, мягкие, тёплые. Как чудесно в такую ночь бродить вдвоём с человеком, который тебе ближе и дороже всех! Но как же тоскливо и тяжко, если этот человек не с тобою, не рядом, и вовсе не потому, что он где-то далеко или занят неотложными делами! Нет, он совсем близко, но сам, по своему непонятному хотению, не желает этой близости!
     Ангелина долго и бесцельно бродит одна. Её не радует ни нежная прозрачная ночь, ни бестолковое радостное птичье пение, ни рождение нового дня. Что ей тёплая ночь, если любимый холоден, что ей птичье пение, если любимый молчалив, что ей светлый день, если любимый мрачен!
    
    
     За неделю до этого Ангелина, устав от неопределённости, понимая, что ожидать от Романа каких-либо действий глупо, решилась сама всё расставить на свои места. Она, наивная, полагала, что, открывшись поэту в своих чувствах первой, снимет с него обузу условностей, которую он взвалил на себя, и он, увидев всю глубину и жар её любви, страстно раскроет свои объятия! Это решение ей казалось таким простым и очевидным, что она только недоумевала, почему же не пришла к нему раньше!
     Бедная Ангелина, бедная девочка, как же мне жалко её! Чего только она не услышала от Романа! Она узнала так много интересной информации и о своём детском возрасте, так склонном к мимолётным влюблённостям, и о годах поэта, близящихся к финишу, и о приличиях, имеющих хождения в человеческом обществе! Она с ужасом, проникающим в каждую клеточку её сильного, жаждущего ласки и тепла тела, осознала, что не быть им вместе, не позволит поэт этого себе! Только что-то невероятное, что-то сумасшедшее сможет изменить устои Романа!
     Дни и ночи сплелись для Ангелины в непонятный сюрреалистический клубок. Она бродила у речки, просиживала часами на хребте каменного мамонта, ожидая чуда и веря, что оно произойдёт. Но капли дней падали в океан вечности, и ничего не менялось. А Роман стал угрюмым, рассеянным, запирался в своей комнате, и что он там делал, Ангелина не ведала, лишь изредка до неё доносились не то хрипы, не то стенания. Она знала, что он любит её ещё страстнее, чем прежде, но признаться в этом не посмеет, даже если будет лежать на смертном одре! Ангелина за эти дни изменилась, она повзрослела, словно каждый прожитый день был для неё годом.
    
    
     Солнце больно ткнуло своим слепящим перстом в глаза Ангелине, и она вдруг чётко поняла, что ей нужно делать.
     Осторожно прикрыв за собою входную дверь, девушка вошла в свою комнату. Она быстро, рывками, скинула с себя всю одежду и посмотрела в зеркало:
     - Я хороша! Я просто божественна! Если и это его не убедит, то я жить больше не буду!
     Да, она была божественна! Я не смогу, хоть пожелай этого больше жизни, описать красоту её небольшой, но изящной груди, соблазнительную округлость бёдер, благоухающую чашу живота и нежный тёмно-русый шёлк, обрамляющий низ его!
     - Я пойду к нему, я помутню его рассудок своими ласками, и он не устоит, он упадёт в мои объятия!
     Ангелина решительно распахнула дверь и шагнула в комнату Романа.
     Комната была пуста. На столе, как одинокое облачко в небе, белел листок бумаги, исписанный неровными строками. Ангелина взяла его задрожавшей рукою и, с чётким осознанием непоправимой беды, вгляделась в эти строки:
     «Ангелина, ты уже не ребёнок, завтра тебе исполняется семнадцать, поэтому всё должна понять. Я не могу, хоть и желаю этого больше жизни, оставаться с тобою рядом! Я уезжаю, может быть, на год, может быть, больше, я ничего не знаю! Но, что бы ни было, и где бы я ни был, я буду жив только тобою!
     Дом я оформил на тебя, все деньги тоже.
     Прости глупого и старого поэта! Будь счастлива!
     P.S. Искать меня не нужно, это бесполезно, но, поверь, жизни я себя не лишил».
     Листок затрепетал в руке, а из глаз Ангелины покатились жемчужные горошинки и забарабанили по последнему сочинению поэта.
     - Впервые в жизни меня так поздравили с днём рождения!- печально улыбнулась она, и внезапно до неё дошёл весь трагический смысл послания.- Всё, это конец, его больше нет! Я его никогда не увижу!
     И скорбь, горе траурными тенями легли на лицо девушки. И оно, и так прекрасное, стало ещё красивее, ещё прелестнее!
     Силы покинули Ангелину, и она рухнула на диван.
     Она уснула, или просто душа её умчала вслед любимому, хотя следов-то он и не оставил!
    
    
     VIII.
    
    
     Дверь осторожно приоткрылась, и в комнату вошла Ванда.
     Долго она смотрела на лежащую неподвижно обнажённую Ангелину, то ли изучая её безукоризненное тело, то ли любуясь им.
     - Да, хороша! Будь я мужчиной, я бы не устояла перед нею, нет, архангел крест в меня вгони!
     Ванда заметила исписанный листок и, взяв его, быстро пробежала глазами:
     - Что ж, не поэтично, но делово. Так и нужно, нечего чувства размусоливать. Эх, Роман,- вздохнула она шумно,- дурак ты! От такой красоты уйти! Да миллионы мужиков отдали бы жизни за одну ночку с нею! Где там Клеопатре, она была страшилищем по сравнению с этой девчонкой!
     Ванда опять долгим взглядом посмотрела на Ангелину, и восхищение в её глазах вдруг сменила злость:
     - Да за что ж всё ей?! Чем я хуже? Почему он на меня всегда смотрел только как на подругу, только как на колдунью?! Чем моё тело хуже этого?- и Ванда, неожиданно даже для самой себя, принялась судорожно срывать с себя одежду, а потом бросила взор в зеркало: - Ну, это ли не идеал?
     В зеркальной глади отразились красивые, почти безукоризненные формы. Всё в них идеально, но не было той нежности, которую просто источало тело юной Ангелины, и Ванда это поняла:
     - Да, возможно, это одно из прекрасных творений Создателя, но это,- и она повернула голову в сторону спящей девушки,- это самое прекрасное!
     Колдунья неторопливо оделась, а потом открыла резную дверцу тумбочки и достала оттуда бутылку коньяка, видать, здесь женщина находилась не впервые. Коричневатая влага тоненькой струйкой перетекала из бутылки в фужер, но Ванда за этим не следила, взгляд её, чуть затуманенный, был обращён куда-то далеко, быть может, она сейчас видела Романа там, куда его отправило её снадобье? Коньяк, переполнивший фужер, блестящей лужей растекался по столу, и колдунья поняла это только тогда, когда капельки, соскользнув с поверхности стола, разбились о её босые ноги.
     - Что же это я!- спохватилась Ванда и поставила бутылку на стол.- Не к лицу мне испытывать эмоции. Я рождена для того, чтобы их создавать и ими пользоваться!
     Она жадно влила в себя коньяк, выдохнула спиртные пары и, усмехнувшись, потёрла руки:
     - Ох, что я придумала! Не знаю, понравится ли это Роману, но Ангелине это наверняка придётся по душе. Почему-то она мне нравится всё больше и больше! А ну-ка, девочка, просыпайся, потом досмотришь снов ажур!
     Ангелина проснулась мгновенно, хотя, скорее всего, это был не сон, это была смерть, краткая смерть, словно репетиция той смерти, неотвратной, нетерпеливо ожидающей всех нас. Девушка ничуть не удивилась, что рядом с нею находится незнакомая женщина. Во взгляде этой женщины были лёгкая печаль и какое-то озорство, словно она только что решилась на что-то очень важное.
     - Скажи-ка, милая девушка, хочется ли тебе жить?- задала вдруг Ванда вопрос, сваливший бы с ног любого, любого, кроме нашей героини.
     - Если без него, то – нет!- не задумываясь ни на миг, ответила она.- Да я и не живу теперь.
     - Нет, ты жить будешь!
     Ангелина поднялась с ложа и тут же опустилась на колени перед Вандой:
     - Вы знаете что-то о нём,- не спросила, а утвердительно прошептала она и сжала руки на груди.- Где он? Что с ним? Он жив?!
     - Надеюсь, да. А вот где он? Этого я сказать не могу, хоть и сама его отсылала.
     - Вы тоже, как и он, считаете, что я ребёнок, и все мои чувства мимолётны и смешны?
     - Нет, девушка, мне так не кажется, и в вашем споре я на твоей стороне.
     И Ванда, подняв Ангелину с колен, усадила её на диван и рассказала ей всё, кроме, конечно же, своего отношения к Роману.
     - Я верю, что, проблуждав в глуби веков, он всё поймёт и вернётся к тебе, и ты будешь счастлива!- закончила колдунья своё повествование.
     - Но я же не смогу сидеть и ждать, я потеряю разум, я умру без него!- вскричала Ангелина и опять рухнула на колени:- Я умоляю, дайте мне то же, что вы дали ему!
     Ванда жеманно пожала плечами:
     - Да пожалуйста, какие вопросы, только поднимись с колен, они у тебя так красивы! Я вообще-то хотела тебе сразу это предложить, но подумала, что ожидание здесь для тебя будет гораздо привлекательнее, чем скитания там.
     - Куда угодно, хоть в пламень ада, лишь бы к нему!
     - Да, но тут есть один нюансик,- Ванда бросила взгляд на коньячную бутылку, но, увидев, что она пуста, слегка поморщилась.
     - Я понимаю,- взволнованно воскликнула Ангелина,- я должна что-то вам отдать! Душу свою? Молодость?
     - Бог с тобою, девочка,- отмахнулась Ванда,- это ты перепутала, я не дьявол, я всего-лишь колдунья, причём, не очень ещё старая!
     - Тогда что?
     - Да кто сказал, что ты должна что-то отдать?!
     - Но вы же сами сказали…
     - Я сказала, что есть один нюансик. Заключается же он в том, что, попав во времена иные, и ты, и он измените свою внешность. Попадёшь ты в Египет, значит, станешь египтянкой, отправишься в Индию – будешь там индианкой. Так же и он.
     - Я его не смогу узнать?!
     - Ты его узнаешь, если любовь твоя действительно так безгранична. Ты его узнаешь по взгляду, ты его узнаешь по дыханью, ты его узнаешь по сердечному биению. Ты его почувствуешь! Но он-то тебя может и не узнать, ведь он уверен, что ты осталась здесь, а он там один.
     - Я согласна, согласна!- Ангелина обвила шею Ванды горячими и крепкими руками и жарко её поцеловала.
     Этого колдунья, вероятно, не ожидала, но поцелуй был так нежен, так искренен, что сердце её, спокойное расчётливое сердце, забилось в груди, как глупая пташка в лапах куницы.
     - И ещё одно: и ты, и он можете там погибнуть. Я туда попасть не могу, и помочь вам буду не в силах. Но ты должна быть смела и упряма, только в этом случае удача тебя не оставит!
     - Во мне нет страха, только жажда найти любимого, обнять и губы в кровь исцеловать!
     Ванда внимательно и долго, словно запоминая, посмотрела в глаза Ангелине:
     - Да будет так!
    
    
    
     Ангелина стояла одна в комнате Романа. Она не знала, приснилась ли ей колдунья или она была здесь реально. Девушка словно вынырнула на поверхность из глубин тёмной вязкой жидкости. Всё казалось ей таким нереальным, химерным. Но что это в её руке? Она разжала пальцы, и на ладони тускло блеснул коричневатым стеклом небольшой пузырёк.
     - Правда, всё правда!- радостно прошептала девушка и выкатила на ладошку одну горошинку.- Ну что ж, пора. Любимый, пожалуйста, почувствуй, что я иду к тебе!
     Горошинка быстро растаяла во рту. Свет померк, тело потеряло вес, в ушах что-то нежно зашелестело, и Ангелина плавно полетела в никуда…
    
     Что-то я не слышу ехидных смешков. Неужели вас захватило то, что я написал? Тогда я просто счастлив! Если вы последуете вместе со мною и дальше, то увидите ещё очень много невероятного, прекрасного, но… реального, ведь я ничего-ничего не придумываю, я только иду рядом со своими героями и радуюсь их удачам, и плачу от их несчастий!
    
    
    
    


    

    

Жанр: Роман
Тематика: Философское, Фантастическое, Любовное, Историческое


© Copyright: Серж Фил, 2010

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Проза - Серж Фил - Роман Ангелины I

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru