Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Третий Рим. I часть.
Дмитрий Вавилов

Третий Рим. I часть.

    Святая Русь! Страдалица ты наша! Что вынесла ты, что претерпела? Врагу не пожелаешь и малой толики того, на что обрекли тебя твои заблудшие сыновья. Но ты выстояла, превозмогла и врагов и стихию, переломила саму себя. Чтобы выжить, сократилась до размеров малого кокона, а когда пришел срок рваться на волю, выпорхнула на Свет Божий не бабочкой-однодневкой, но голодным птенцом с мерцающими, как угли, зрачками, острым, как бритва, клювом и белыми, как первый снег, перьями. И очень многим в тебе увиделось нечто дьявольское, ибо жизнь приучила тебя есть сырое мясо и наделила цепкими когтями, чтобы сподручнее было рвать жертву. Вот только цвет твоих перьев по чьему-то мудрому «недосмотру» так и остался белым. Именно по этому чистому цвету, ты, вспомнив заветы седой старины, начнешь отделять своих от чужих. Нет, ты уже не тот цепной пес, что еще не так давно кидался на всех, кто пытался приблизиться к охраняемому забору. Теперь ты смело принимаешь в свою стаю, всех, кто хочет быть с тобой. А если пришелец внезапно переступает порог твоей церкви и начинает кланяться тем же иконам, что и ты, тебя совершенно перестает волновать его прошлое и, уж тем более, состав крови, что течет в его жилах. Его кровь смешивается с твоей, и он тоже становится частью Святой Руси.
    Врагам потребуется еще очень много времени, прежде чем они смогут понять, что сломить святоросов можно только разделив их на «братские» и не очень братские народы, которые начнут кичиться друг перед другом своей «суверенностью» и «незалежностью», с со слезами на глазах и с дрожью в голосе кинутся жаловаться своим бывшим лакеям и гувернерам с Запада на происки соседа-шовиниста, а затем дружной гурьбой вновь, как когда-то, примутся ломать прекрасный дворец, в котором жили их общие предки, с тем, чтобы из осыпавшихся кирпичей понастроить себе десятки лачуг и землянок и зажить там «независимо».
    Все это еще будет, но пока птенец набирается сил и готовит себя к высокому полету.
    
    
    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: «ВАСИЛИЙ I ДОНСКОЙ».
    
    
    1. КРЕСТ И ПОЛУМЕСЯЦ.
    2. СТРАСТИ ПО МИТРОПОЛИТУ.
    3. НЕРВНОЕ НАЧАЛО.
    4. СОЮЗ С ОРДОЙ.
    5. ВОЙНА, КАК ВОРОВСТВО.
    6. ЖЕЛЕЗНЫЙ ТИМУР.
    7. ТЕСТЬ.
    8. НОВГОРОДЦЫ И НИЖЕГОРОДЦЫ.
    9. КУЛИКОВО ПОЛЕ ВИТОВТА.
    10. ПОТЕРЯ СМОЛЕНСКА.
    11. ВОЙНА С ТЕСТЕМ.
    12. НАЕЗД ЭДИГЕЯ.
    13. КОНЕЦ ЭПОХИ.
    14. ГРЮНВАЛЬД.
    15. ВИТОВТ СЕРДИТСЯ.
    16. БЕДСТВИЯ.
    
    1. КРЕСТ И ПОЛУМЕСЯЦ. В 1362 году произошло то, чего последователи пророка Мухаммеда добивались все предшествующие 700 лет. Им удалось, наконец, оседлать юг Европы. Турецкий султан Мурад I, завоевав Адрианаполь, перенес туда столицу Османской Империи. Вся Фракия вместе с Пловдивом-Филлиполем оказалась во власти мусульман. Остальное было для них «делом техники». Уничтожив болгарскую армию, турки развернули свои полчища на Сербию и в 1381 году в битве при Черномене нанесли сербам первое серьезное поражение.
    Целых 8 лет противники собирались с силами для новой встречи. Через 8 лет побоище повторилось. В 1389 году в самом сердце Сербии на Косовом Поле произошло решающее сражение. У турок было подавляющее численное превосходство и жесткая дисциплина, у сербов – личное мужество простых воинов и полный раздрай в руководстве. Некоторые из сербских князей в результате склок и споров о власти даже не приняли участия в битве, предпочтя роль сторонних наблюдателей. Тем не менее, битва все же состоялась, и была она в высшей степени кровопролитной. В какой-то момент сербы, даже, начали брать верх, особенно после того, как Милош Обилич, умудрившийся незамеченным проникнуть в стан противника, пронзил мечом самого султана. Турки, потеряв предводителя, поначалу пришли в замешательство, однако громадный перевес в силах и привычка слепо подчиняться тому, кто на самом верху, возымели все же свое действие. Сын султана лично повел в бой резервы и опрокинул обескровленные ряды христиан.
    В 1393 году мусульманами была захвачена столица Болгарии Тырново, а в 1394 году султан Баязид I в первый раз попробовал на зуб прочность константинопольских укреплений. Впрочем, в том же 1394 году турецкие янычары уперлись, наконец, в стену, проломить которую им оказалось не по силам. В битве при Ровне Мирчи Валашский и Жигмонд Венгерский остановили продвижение мусульман в глубь Европы. Османское войско было разбито. Воодушевленный своим успехом Жигмонд попытался даже организовать новый крестовый поход против Османской Империи, но Старушка Европа на такое уже была не способна. В конечном итоге, в очередном неудачном для христиан сражении на берегах Дуная был прочерчен символический рубеж, на котором все последующие столетия будет продолжаться противостояние креста и полумесяца.
    Прикрыть свои юго-восточные рубежи Европе давно уже было нечем. Ватикан, разъедаемый изнутри «великой схизмой» медленно, но бесповоротно терял свою былую власть над западными государями, а вместе с ней - возможность вершить судьбы Западного Мира. Англия и Франция, главные поставщики пушечного мяса для легендарных крестовых походов к Иерусалиму, продолжали с переменным успехом сжигать людей и деньги в пламени Столетней Войны, стремительно приближая тот момент, когда фактическим государем Франции станет английский король Генрих V, и могучей некогда империи франков срочно потребуется помощь хрупкой женщины. Готовился расставить все точки над «i» в своих отношениях с варварами и Тевтонский Орден - последнее пристанище крестоносного сброда. Плюнув и на Иерусалим, и на Константинополь, и на Ватикан с его папой, он старательно копил людей и железо для последнего решающего боя с непокорными восточноевропейскими «схизматиками». Его дни тоже уже были сочтены.
    
    
    2. СТРАСТИ ПО МИТРОПОЛИТУ. В 1389 году умер папа Урбан IV, окруженный всеобщей ненавистью за свой далеко не кроткий нрав и за деспотичный стиль руководства. Раскол в римской церкви, «великая схизма», начал углубляться, и гибнущему под османскими саблями Константинополю вновь, как когда-то, пришлось искать себе союзников в Восточной Европе. Патриарх Антоний все свои усилия бросил на то, чтобы попытаться воссоединить литовскую и московскую половинки русской митрополии под властью беглого Киприана, по-прежнему находившегося в немилости у московских властей и, уж тем более, не пользовавшегося никаким авторитетом у властей литовских. В деле поставления Киприана на Русь было только два положительных момента: Литва против кандидатуры опального болгарина пока не возражала, видимо надеясь перетянуть его под свое крылышко, а авторитетные московские старцы, делая выбор между ссыльным Киприаном и возможным убийцей Митяя Пименом, выбирали первого, решив, очевидно, что хрен иногда все же бывает слаще редьки.
    Пимен, впрочем, тоже не сидел сложа руки. Сдаваться вот так вот запросто он не собирался. Ушлый был мужик, верткий - очень надеялся, что удастся вывернуться и на этот раз. Понимая, что после смерти великого князя, угасавшего буквально на глазах, его с митрополичьего трона скорее всего тут же и сковырнут, Пимен еще при живом Дмитрии отправился в Константинополь, рассчитывая, видимо, что при помощи немалой церковной казны он сможет сесть на русскую митрополию «официально». В путь собирался он тайно, без ведома великого князя, и также тайно по-воровски покинул русские пределы. Уже в Константинополе он узнал, что при дворе опального Киприана обретается смоленский епископ Федор, племянник самого Сергия Радонежского. А лютее врага, чем Федор, у Пимена отродясь не бывало. Пимен понял, что в Царьграде ему не рады, и патриаршего суда за свою бурную деятельность на посту русского митрополита ему не избежать, вот только изменить исход этого суда уже не удастся - не помогут никакие сокровища мира. Непризнанный митрополит несколько недель, как мог, отбрыкивался от приглашений в патриарший дворец. Сидя на турецкой стороне Босфора, он растерял всех своих сторонников и спутников, все еще на что-то надеясь, наладил контакт с турками, но потом, так ничего и не высидев, к всеобщему удовлетворению повредился рассудком и помер.
    Киприан вновь заполучил в свое распоряжение митрополичьи регалии и в надежде на праздник, который должен был когда-нибудь добраться и до его улицы, отправился на Русь.
    
    
    3. НЕРВНОЕ НАЧАЛО. Правление Василия Дмитрича Донского началось очень нервно. За спиной молодого государя стояли лишь несколько старых московских бояр, черное воинство во главе с Сергием Радонежским, завещание Дмитрия Донского и заветы Святителя Алексия. Вот, собственно и все. Прославленный воевода, герой Куликова Поля, Дмитрий Михалыч Боброк, который был среди тех, кто в 1389 году подписывал духовную Дмитрия Донского, после ухода из жизни своего государя решил, очевидно, отойти от дел. Впоследствии его имя уже нигде не упоминалось. Остальные сильные мира сего пока не определились, как же им следует относиться к великому князю, который утвердился на троне не по старине. Владимир Храбрый правда, на первых порах просто отмалчивался. Древний обычай был за него, но над ним довлела клятва, данная Алексию и брату Дмитрию, а храбрый серпуховской князь был мужик гордый, но прямой: сказал – сделал. Другие удельные князья разделились на тех, кто «за» Василия, и на тех, кто «сначала надо бы подумать».
    В июне дошла весть, что литовский князь Семен Ольгердович Лугвень по приглашению новгородцев прибыл в Словенскую Русь и «сел на пригороды». Немедленно возникла угроза всей низовской торговле, конечным пунктом которой во все времена являлся Великий Новгород. Отдавать ключи от европейских рынков в руки Литвы было нельзя, и Москва недвусмысленно выразила на этот счет свое неудовольствие. Вечники клялись и божились, что хотят жить с Москвой в мире, но великому князю этих клятв было маловато. Правда и сделать он пока ничего не мог. Без папиного авторитета, поддержки митрополита и ханского ярлыка Василий был новгородцам не страшен.
    Борис Константинович Нижегородский, привыкший жить с мыслью, что Москва в любой момент сможет защитить его от алчности беглых племянников, тоже начал вдруг сумневаться и, почесав репу, решил поменять крышу, для чего вскоре и отправился в Орду на поклон к хану.
    В довершение всех бед 21 июля Москва вновь запылала. Кремлевские постройки выгорели дотла, и на душе у Василия стало совсем муторно.
    Более или менее все начало успокаиваться после того, как из Орды прибыл, наконец, ханский посол Шиг Ахмед, официально усадивший Василия на великое княжение. Случилось это 15 августа 1389 года. Торжественная церемония венчания в главном владимирском храме в присутствии ордынского посла и под бдительным оком стражников-мусульман, охранявших вход в православный храм, стала своеобразной иллюстрацией к истинному положению дел, сложившемуся в конце 14 века во Владимиро-Суздальской Руси. Да, Москва по своему хотению назвала имя нового великого князя владимирского, но без ордынской «ксивы» ему по-прежнему было не обойтись. После венчания Василия на трон Владимир Храбрый, до той поры еще не признавший над собой власти племянника, поехал в Москву мириться и в награду за покорность получил от обрадованного родственника два города. Вскоре в Москву торжественно въехал митрополит Киприан, и жизнь начала постепенно налаживаться.
    Примерно в те же годы не стало Сергия Радонежского. Как бы убедившись в том, что дело всей его жизни уже не заглохнет и не повернет вспять, он покинул бренную землю, передав «эстафету» святости своим ученикам и последователям. Теперь у молодого князя оставалась только одна действительно могучая опора – его весьма авторитетный серпуховской дядя.
    Осенью 1391 года московские бояре привезли на Русь юную литовскую княжну Софью Витовтовну, с которой московский князь за время своих скитаний по Европе, успел уже обручиться. Поскольку невесту Василий выбирал без согласования с отцом, и даже вроде бы, вопреки его воле, при живом Дмитрии этот брак был невозможен. Теперь же ничто не мешало Василию Дмитричу исполнить свой обет, некогда данный литовскому государю.
    Сам Витовт в ту пору не на шутку резался со своим братом Ягайлой, и ему сейчас требовался прочный тыл, а еще лучше – «наш человек» в самом сильном русском княжестве. Именно Софья и должна была обеспечить своему предприимчивому папаше и то и другое. Вот почему все прежние договоренности о династическом союзе с московским княжеским домом были подтверждены литовской стороной без каких-либо дополнительных оговорок.
    Какое-то время в Залеской Руси было относительно тихо.
    
    
    4. СОЮЗ С ОРДОЙ. В 1392 году на далеком севере совершилась неожиданная пакость. Тохтамышев засланец царевич Беткут от берегов Волги и Камы сквозь дремучие леса сумел продраться к берегам Вятки, где еще со времен Андрея Боголюбского казачествовали выходцы с Новгородчины, доселе не знавшие вражеских вторжений, и разорил всю округу. В отместку вятчане вкупе с новгородцами и устюжанами, следуя старой варяжской тактике, спустились на лодьях по Вятке до Волги, взяли изгоном Жукотинь с Казанью, обобрали до нитки тамошних купцов, ограбили дома обывателей и с большим полоном вернулись на север. В прежние времена Тохтамыш этот разбой без ответа ни за что бы не оставил. Но в том же 1392 году он потерпел свое первое поражение в войне с Железным Тимуром, и спокойный тыл ему теперь был нужен ничуть не меньше, чем Витовту. Времени на то, чтобы покарать русских бунтовщиков, у него сейчас не было, как не было и средств.
    Москве затруднения ордынского царя были понятны. Мало того, там прекрасно понимали и то, что не воспользоваться ими будет просто глупо. Царю сейчас очень нужно серебро для продолжения войны, а значит, он открыт для сотрудничества, как никогда раньше. Причем, время упускать было нельзя ни в коем случае! Поди-ка – узнай, сколько еще Тохтамыш продержится в Сарае? Василию же, как и всем его предшественникам, требовался Нижний Новгород – главный ключ ко всей волжской торговле. Эта проблема в свое время так и не была закрыта. А после поездки Бориса Константиновича в Орду вновь стала актуальной. Подтвердить же присоединение Нижнего к Москве можно было только в личной встрече с ханом, ибо цена вопроса была слишком высока для обоих, притом, что оба понимали: полагаться на послов можно не во всем и не всегда.
    В Орду Василий ехал, мягко говоря, не без опаски, но, слава Богу, на этот раз все обошлось! Брать московского князя под арест никто не собирался. Тохтамыш Василия ждал и был рад встрече несказанно. Как и следовало предполагать, сторговались они быстро, тем более что бояре нижегородские вовсе и не прочь были спрятаться под безопасное московское крыло. Им до обид и порушенной гордости бессильного и безвластного князя Бориса не было уже никакого дела. Пользуясь случаем, Василий заодно прикупил у Тохтамыша ярлыки на Городец, Муром, Тарусу и Мещеру. Назад возвращались в сопровождении царевого посла Улана, который должен был официально посадить московского князя на нижегородский стол.
    В Нижнем все обошлось без крови. Нет, Борис Нижегородский вовсе, даже, не собирался молчать, и честно попытался возроптать, указывая на вопиющую несправедливость по отношению к своей персоне и, даже, говорят, изволил при этом гневно топнуть ножкой, но ему тут же дали понять, что без поддержки своих бояр он - ничто. Старого князя услали в Суздаль - доживать в сытости последние полтора года его жизни, а в Нижнем сел московский наместник - думный боярин князь Дмитрий Всеволож.
    Все эти немалые приобретения, да и сама поездка великого князя в Орду обошлись казне недешево, и Василий, пользуясь фактическим безвластьем, воцарившимся в Золотой Орде, первым из русских государей ввел постоянное финансовое обложение Церкви, обязав и ее тоже выплачивать «ордынский выход». Митрополит Киприан, желая обрести в московском князе верного союзника, не высказал по этому поводу ни возмущения, ни досады, тем более что сам он был стопроцентным византийцем, а в милом его сердцу Константинополе – это все знали – церковная казна давно уже являлась главным заимодавцем казны имперской.
    В том же году в Москву прибыли знатные татары Бахтыр-Ходжа, Хидырь-Ходжа и Мамат-Ходжа, по слухам - придворные самого Тохтамыша. То ли они чего-то там не поделили со своим бывшим хозяином, то ли действовали с его ведома и согласия, но все трое попросились на русскую службу и, даже, изъявили желание принять православие. Для болгарина Киприана, чья родина сейчас находилась во власти мусульман, это событие было столь необычным, что он решил крестить ордынцев лично и принародно. Событие, действительно, было из ряда вон выходящим, хоть для Москвы уже и не новым. В отличие от Киприана москвичи к крещенным ордынцам начинали потихоньку привыкать, никогда, впрочем, не отказывая себе в удовольствии посмотреть на очередную церемонию превращения степняка в русского.
    
    
    5. ВОЙНА, КАК ВОРОВСТВО. Теперь на очереди у новых московских властей был Новгород Великий, который по-прежнему не хотел давать «черный бор» и даже отказывался обращаться на Москву по церковным делам, полагаясь во всем лишь на своего владыку.
    Так уж сложилось, что правление любого великого князя на Руси начиналось с выяснения отношений центральных властей с непокорной вечевой республикой. Новгородцы как бы проверяли: «А этот на что способен? Даст слабину или нет? Можно с ним спорить или лучше притвориться паиньками?» Соответственно, практически, каждому государю чуть ли не с первых дней своего правления приходилось убеждать вечников в том, что с новыми властями им тоже лучше не ссориться.
    Правление Василия I не стало исключением.
    В 1393 году Москва сделала первый пробный выстрел, отправив к Торжку полки Владимира Храброго Серпуховского и Юрия Дмитриевича Московского и тем самым напомнив несговорчивым вечникам о своем существовании.
    Как это не раз уже бывало и раньше, Новгород своему пригороду не только ни чем не помог, но и еще больше все испортил. Новгородские послы, явившись в ограбленный московитами Торжок, так взбаламутили тамошнее население, что тут же ввели весь город в беду, как бес в болото. Наслушавшись речей и лозунгов из уст «старшего брата», горожане, вооружившись, кто чем, немедленно отправились мочить оставшихся в их городе московитов и до смерти забили боярина Максима.
    Ответ не заставил себя долго ждать. Карательное московское войско без боя вошло в мятежный город и учинило в нем расследование с массовыми арестами, пристрастным дознанием и скорым судом. Около 70 зачинщиков бунта и главных смутьянов были затем вывезены в Москву, где их публично четвертовали на потеху толпе. К таким «представлениям» московская публика тоже уже успела привыкнуть и тоже старалась их никогда не пропускать.
    А война меж тем шла свои чередом. Великокняжеские рати взяли Волок Ламский и Бежецкий Верх. Новгородцы, не рискуя встречаться с московитами в открытом бою, ответили свирепой партизанщиной на севере: взяли Устюжну и Кличен, разорили Устюг. Обе стороны несли громадные убытки. Волжская торговля в буквальном смысле слова замерла. В общем, воевали, как воровали – без толку, без надежды на успех, с единой только целью: побольнее укусить противника.
    Первыми, как всегда, спохватились вечники. Для них торговля была и смыслом и главным источником всего их существования. А если теряется источник к существованию, то какой тогда смысл? После таких вот несложных умственных построений, сменив суровое выражение лица на добродушную туповатую улыбку, новгородские бояре отправились на Москву к трону великого князя с извинениями. Была ли у вечевой республики какая-нибудь иная не менее весомая, чем порушенная торговля, причина для сговорчивости? Разумеется, была. И даже не одна. Во-первых, резко испортились отношения Новгорода с Псковом. Дошло даже до открытого столкновения с этим строптивым не то соседом, не то пригородом. Во-вторых, стало известно о браке православного литовского князя Семена Ольгордовича Лугвеня и московской княжны Марии Дмитриевны. И это притом, что сам великий князь тоже был женат на литовке. Перспектива прочного союза Москвы с Литвой не обещала новгородцам ничего хорошего, и они решили не рисковать.
    После недолгих переговоров новгородцы согласились подчиниться в церковных делах московскому митрополиту и обещали великому князю «черный бор по волости». Москве вражда с вечниками тоже была в убыток, и потому мир был подписан.
    В Залеской Руси вновь установилась тишина.
    В ноябре 1394 года в Ростове умер племянник Сергия Радонежского и его сподвижник архиепископ Федор. Примерно тогда же Феофан Грек был зван на Москву расписывать новую Церковь Рождества Богородицы. Вместе с мастером в столицу прибыли его русские ученики, среди которых был Андрей Рублев.
    Той же зимой Витовт разграбил рязанские волости. Москва на помощь Олегу не пришла.
    
    
    6. ЖЕЛЕЗНЫЙ ТИМУР. А в степи тем временем продолжалась резня.
    Без малого два десятка лет «Железный Хромец» Тимур шаг за шагом - наезд за наездом ломал отчаянное сопротивление жителей Азербайджана, Армении и Грузии, превращая их цветущие земли в пустыню. В Азербайджане крепость Алинджакала сдерживала атаки войск «второго Чингисхана» 14 лет. В Армении горцы Сасуна отбили все наскоки захватчиков, так и не пустив их в свои селения. Царь грузи Георгий VII признал свое поражение лишь после седьмого вторжения полчищ азиатов, когда у него самого воинов уже не осталось. В конечном итоге Тимур стал повелителем 26 государств. Не желали покоряться ему только турецкий султан Баязет и ордынский хан Тохтамыш.
    В 1392 году в низовьях Волги Тохтамыш был бит Тимуром в первый раз. Сказывают, что в сражении на реке Кундурче Тимур расположил свои войска точно так же, как за 11 лет до него это сделал Дмитрий Донской на Куликовом поле. Правда он не рискнул отправлять треть своей армии в засаду и чуть не проиграл сражение. В тот раз воины Тимура совсем немного не дошли до русских рубежей. Василий, который по мнению историков в этой войне официально считался союзником Тохтамыша и, вроде бы даже, вывел войско к берегам Волги, реальной помощи разорителю Москвы не оказал. Он предпочел отступить к спасительному окскому рубежу и переждать военное лихолетье там. Тимур же, поколотив своего противника и обратив его в бегство, почти сразу увел иранскую армию на юг, дабы спасти ее от бескормицы и надвигающихся холодов.
    Через 11 месяцев Тохтамыш вновь восстал из пепла, с объединенными силами Белой, Синей и Большой Орды отправился за Куру с тем, чтобы отобрать у Тимура тамошние торговые пути, и без боя был пропущен грузинским царем Георгием VI в Закавказье. 14 апреля 1395 года на реке Терек произошла битва, которая стоила Тохтамышу трона и, как говорят, сыграла немаловажное значение в дальнейшем возвышении Москвы. Нет нужды описывать все перипетии грандиозного сражения, разыгравшегося на берегах Куры. Скажем только, что Тимур, в самый критический момент, когда центр его войска оказался прорван, а левое крыло под ударами татар начало отступать, нашел в себе мужество лично возглавить контратаку, остановившую бегство его армии.
    А вот Тохтамыш на такое способен не был. После нескольких часов равного боя он решил, что вновь проиграл, и ударился в бега. Его армия, чуть было не ставшая победоносной, кинулась вслед за своим предводителем и рассыпалась по всему Дикому Полю. Преследуя ненавистного врага, Тимур ворвался в низовья Волги и подверг владения Тохтамыша страшному опустошению. Военачальники разъяренного «хромца» по всей половецкой степи гонялись за остатками кочевий беглого ордынского царя, с каждым взмахом сабли все больше и больше приближая неведомую им Московскую Русь к полной независимости. Москва потом целых 10 лет не отправляла в Степь ордынский выход, хоть собирала его со своих вассалов и подданных исправно.
    На Руси резня, воцарившаяся в Диком Поле, особого беспокойства не вызвала. В обществе преобладали настроения по типу: «Пусть режутся! Их меньше – нам легче». Легкая паника началась лишь после того, как поступили сообщения о трагедии Ельца, который, будучи атакован пришельцами из Азии, дрался до последнего, но был фактически стерт с лица земли. Никто толком не знал, да и не мог знать, куда страшный Тимур двинет свои полчища дальше. Когда прибыл посол Тохтамыша Карача с просьбой пропустить его господина через русские пределы в Литву, тревога россиян только усилилась. Даже жалкий вид ненавистного царя, которого на Руси если и не боялись, то, по крайней мере, опасались, москвичей не обрадовал.
    Чтобы унять людскую тревогу и поднять дух своей паствы, митрополит Киприан распорядился перевезти на Москву икону Владимирской Божьей Матери, некогда вывезенную Андреем Боголюбским из Киевской Земли. Торжественная процессия прибыла из Владимира 26 августа 1395 года. Начались молебны о спасении Земли Русской от супостата. Ну а дальше… дальше произошло то, о чем многие и по сей день предпочитают говорить, как о чуде и о промысле Божьем. Именно в этот день, день Сретения на Москве чудотворной иконы Владимирской Божьей Матери, Тимур повернул свою армию на юг, к низовьям Дона, не тронув ни Москвы, не Рязани. Быть может, его смутили сведения о немалом русском войске, рассредоточенном по берегам Оки, а может, он вовсе и не собирался лезть в русские леса и болота, рискуя при этом оказаться отрезанным от своих тылов. Как бы там ни было, но факт остается фактом: торжественная встреча иконы на Москве и уход Тамерлана на юг произошли в один и тот же день.
    Русские сторожи проводили орду азиатов до речки Тихая Сосна.
    В тот же день 26 августа 1395 года главный враг Тамерлана, султан Баязет, пытался штурмом овладеть Константинополем, но вновь был отбит. Поистине, небеса пока еще благоволили обеим православным столицам.
    
    
    7. ТЕСТЬ. 28 сентября 1395 литовский князь-король Витовт Кестутович, распустив слух, будто идет воевать с Тамерланом, внезапно подступил к Смоленску, обманом выманил в свой стан смоленских княжичей, которые вместо того, чтобы организовывать совместный отпор агрессору, продолжали яростно таскать друг друга за волосья в спорах о том, кому из них смоленским князем сидеть, заковал всех в железа и без боя занял город. Москва, с тревогой ожидавшая, чем дело повернется в Степи, на помощь смолянам не выступила. Не исключено впрочем, что великой княгине Софье Витовтовне удалось таки шепнуть на ухо мужу пару весомых аргументов в пользу изъятия Смоленска из сферы влияния русских властей и передачи его властям литовским.
    То, что Витовт, продолжая политику всех своих предшественников, будет упорно лезть на восток, пытаясь окончательно заглотить Залескую Русь, было понятно всем, включая думных московских бояр и великую княгиню Софью Витовтовну. Только к открывающимся вследствие этого перспективам они относились по-разному. Сдача Литве Смоленска и откровенное предательство по отношению к Олегу Рязанскому не могли прибавить великому князю Василию популярности ни в простом народе, ни в верхних слоях московского общества. То ли он действительно был так сильно привязан к своей жене, что голос «ночной кукушки», залетевшей на Русь из Литвы, легко глушил враждебные ей и ее папеньке голоса ропщущих московитов, то ли он и вправду рассчитывал через жену привязать к Московскому княжеству владения стареющего Витовта, когда того приберет Господь, но не заметить пролитовской позиции московского государя было невозможно.
    В начале 1396 года, после того, как Литва захватила Ржев и Великие Луки, Василий отправился в Смоленск, в гости к тестю. Вместе с ним был и Киприан, который, получив от довольного удачным завершением смоленского дела Витовта добро на объезд южнорусских епархий, вскоре отъехал в Киев. О чем баяли два государя в древнем русском городе, в свое время не покорившемся Батыю, а теперь без боя взятом Литвой, сказать сложно. Говорят, что на личную встречу с тестем Василий отправился с тем, чтобы раз и навсегда четко очертить границы интересов обоих государств. Боялся ли Василий того непонятного, что творилось сейчас в Степи по воле ставленников непобедимого Тимура или искренне верил в возможность прочного союза с Литвой, но в те годы вся внешняя политика Москвы действительно как-то уж больно сильно совпадала с политикой Витовта Кейстутовича.
    В августе Олег Рязанский штурмовал Любутск, ранее захваченный Витовтом, и только вмешательство Москвы помогло Литве удержать этот город за собой. В октябре Витовт ворвался в Рязанскую Землю, разорил ее столицу, нахватал пленных. Олег бежал в леса. На этот раз Москва ни во что не вмешивалась. Прямо из разоренного Рязанского княжества Витовт отправился с ответным визитом к Василию, чтобы в Коломне, за праздничным столом, продолжить разговор о планах на будущее.
    
    
    8. НОВГОРОДЦЫ И НИЖЕГОРОДЦЫ. В 1395 году старый московский «приятель» Васька Кирдяпа пришел на Русь с татарами и изгоном взял Нижний. Усидеть в ограбленном им же самим городе ему, однако, не удалось. Татары пришли за барахлом и охранять «законного» нижегородского государя от гнева его земляков они не собирались. Вскоре степняки ушли, и Кирдяпе оставалось сделать то единственное, что он еще мог сделать - бежать вслед за ними. За спиной он слышал многоголосый хор своих несостоявшихся подданных, крывших его, на чем свет стоит, и даже сверх того. Догнать назойливого Ваську московским воеводам тогда не удалось, зато им удалось захватить в плен всю его семью и прибрать к рукам его казну. Через жену и детей московские власти, умевшие проявлять в делах такого рода и настойчивость и упорство, сумели, наконец, дотянуться и до самого Василия. Кирдяпа прислал великому князю челобитную, был пропущен на Москву и отправился с семьей в ссылку на берега Вятки, где вскоре умер.
    Летом 1397 года разгорелась очередная война великого князя с Великим Новгородом. Поводом к ней послужил добровольный переход жителей Двинской волости в подданство великому князю московскому. Переход был и добровольным и заранее оговоренным. Двиняне уже успели устать от бесконечных ничем не лимитированных новгородских поборов. Вечевая республика, промышлявшая грабежами на Волге и за то не раз попадавшая в немилость к великим государям, откупалась от Москвы серебром, большую часть которого выкачивала из своих отдаленных колоний. Вечно так продолжаться не могло.
    Пользуясь моментом, Москва разорвала крестное целование с Новгородом и предъявила претензии на Волок Ламский, Бежицкий Верх, Торжок и Вологду. Приезд на Москву новгородских послов унять аппетиты московитов не смог.
    Война, впрочем, продолжалась недолго. Новгородцам оказалось достаточно пройтись грабежами по отдаленным от Москвы Белозерской и Галичской волостям и предать огню Двинскую землю, чтобы великому князю Василию Дмитричу, как и всем его предшественникам, стало ясно: Новый Город ему пока не по зубам.
    Берега Двины после небольшой, но жестокой карательной экспедиции были возращены в состав республики. Учитывая важность момента, Новгород в тот раз отправил в поход двух посадников, одного боярина и главное воинское подразделение республики – полк в 8000 экипированных по последнему слову европейской военной мысли бойцов. Эффективно противостоять такой силе двиняне без чужой помощи не могли. Главных заводчиков бунта каратели казнили на месте. Остальных перевязали для отправки в Новгород. Сбежать удалось лишь воеводе Анфалу Никитину, который вместе с другими недовольными подался на Вятку, где жили россияне неподвластные ни великому князю, ни Великому Новгороду, ни уж тем более, великому хану.
    Той же осенью был заключен мир. Москва очистила все ранние захваченные Новгородские пригороды, а Новгород принял к себе на княжение брата великого князя, Андрея. Обе стороны торопились с примирением, ибо стало известно, что Витовт помирился с орденскими немцами и договорился с ними о совместных действиях против Новгорода и Пскова.
    Осенью 1398 года опять сильно пострадал Нижний. Беглый нижегородский княжич Семен привел на Русь казанского царевича Ейтяка с 1000 татар, и осадил город. Московские воеводы три дня успешно держали оборону, но затем, сдуру поверив обещанию Семена, что его татары не станут пленять и грабить горожан, открыли ворота. Орда немедленно ворвалась внутрь крепостных стен и устроила доверчивым россиянам повальный шмон с вытряхиванием сундуков, выворачиванием карманов и поголовным мордобитием. Через две недели, узнав о приближении московских ратей, царевич собрал манатки и был таков. Семен кинулся вслед за ним. На что именно он рассчитывал, когда захватывал и грабил свою наследственную вотчину, сказать трудно.
    На новый наезд казанской братвы Москва ответила погромом Казани, Булгара, Жукотиня и Кременчуга. Карательную экспедицию возглавил популярный в народе воевода - родной брат великого князя Юрий Дмитриевич. Незадолго до того Юрий Дмитрич посватался к дочери бывшего смоленского князя Юрия Святославича, изгнанного Витовтом из своего удела, и тем самым необычайно повысил свой рейтинг в глазах москвичей. Это было тем более опасно, что Юрий Дмитриевич до сих пор не подписал отказную грамоту на московский престол в пользу потомков Василия ни за себя, ни за своих потомков. Сам Василий, правда, пока никак не проявлял своего неудовольствия на этот счет.
    
    
    9. КУЛИКОВО ПОЛЕ ВИТОВТА. В 1399 году Олег Рязанский с козельским и пронским князьями, защищая Червленый Яр от очередного набега степняков, дал ордынцам бой на Хопре у Дона. Для Рязанского Княжества тот бой был сродни Куликовской Битве. Сам царевич Мамат-Салтан вместе со всеми своими приближенными угодил тогда в рязанский плен.
    Москва, желая поправить свои крайне натянутые отношения с Рязанью, немедленно начала искать пути сближения с Олегом, и с этой целью пошла на заключение еще одного династического брака: старший сын Владимира Храброго Иван стал зятем Федора Ольговича, который в свою очередь являлся зятем Дмитрия Донского и был женат на сестре великого князя московского. Олег старел, и Москва, строя свои планы в расчете на отдаленную перспективу, решила привязать к себе его старшего сына, опутав княжича целой сетью родственных уз.
    В том же году на Орду ополчился Витовт Кейстутович.
    Продолжая воплощать в жизнь свой грандиозный план подчинения Литве Золотой Орды, Витовт еще в 1397 году нанес первый удар по западным татарским улусам. Перейдя Дон, он прошелся облавой по приволжским степям и захватил большой полон. Несколько тысяч татар были переселены на запад, пополнив собой литовскую конницу.
    В 1399 году Витовт Кейстутович начал созывать своих вассалов на последний бой с Диким Полем. Невольно напомнив россиянам славные времена великих киевских князей из далекого прошлого, в Киеве в короткие сроки собралась 60-тысячная литовско-русско-татарская рать. Ольгердовичи, принимавшие участие в Куликовской битве тоже были там. Привели свои полки все южнорусские князья. Не исключено, что были там и охочие до драки залеские молодцы, пожелавшие принять участие в новом грандиозном походе в степь и воспользовавшиеся молчаливым согласием на то Василия Московского. Не зря же потом в западные хроники попадет имя Дмитрия Боброка. Впрочем, участие последнего в войнах Витовта с сарайскими правителями ни одним документом той поры не подтверждается.
    Прискакал в Киев и отряд немецких рыцарей, у которых в отношении Восточной Европы были свои далеко идущие планы. Планы эти целиком и полностью уместились в один лист бумаги исписанной убористым каллиграфическим текстом. То был договор между Польшей и Литвой, в котором значилось, что Витовт владеет Литвой и Русью лишь при жизни, а после его смерти они должны отойти католической Польше.
    Таким образом, почитай вся Центральная и Восточная Европа встала на сторону победоносного Витовта и не единожды битого Тохтамыша, с тем, чтобы вышвырнуть полчища Тимура с берегов Дона и Волги и помочь литовскому государю въехать в Москву на белом коне, как хозяину, не как гостю.
    На Берегу Ворсклы две армии сошлись для боя. Сарайский правитель Темир-Кутлуг, как того и ждали литовцы, вступил в переговоры первым. Ордынская конница по своей численности и вооружению была несопоставима с армией, притащившейся в Дикое Поле из глубин Европы. Победить христиан она мог лишь хитростью и ничем иным кроме хитрости. Вот почему Витовт, будучи уверен в своих силах, выдвинул сразу несколько требований, которые в целом сводились к одному - сарайский правитель должен признать литовского государя своим сюзереном. Хитрый Темир-Кутлуг согласился на все. А чего бы ему было и не согласиться? Расчет был прост, как дважды два. Чем дольше Витовт будет гордится собой, пребывая в грезах о белом коне, золотой упряжи и поверженном Сарае, тем дольше он не будет торопиться с переправой. Фактор времени сейчас был не на его стороне, просто он этого еще не знал.
    Все изменилось после того, как на выручку своим примчался фактический правитель Золотой Орды хан Эдигей с большим войском. И теперь уже Витовту пришлось выслушивать условия мира, которые ему были «продиктованы» с противоположного берега самим Эдигеем, что называется, лицо в лицо. Переругивания двух правителей через реку закончились тем, что переговоры оказались сорваны, и Витовт, пылая гневом, повел свою армию вверх по течению в поисках удобного места для переправы.
    12 августа все это и произошло. Пищалям, пушкам и арбалетам европейцев татары смогли противопоставить только всесокрушающую меткость своих лучников и непобедимую азиатскую изворотливость. В тот раз им этого хватило за глаза. Увидев у себя в тылу невесть откуда взявшихся вражеских всадников, пестрое Витовтово воинство побежало, ломая строй и давя своих. В числе первых кинулся в сторону заходящего солнца отряд немецких рыцарей, умудрившийся выбраться из той гигантской мясорубки с минимальными потерями. Другим повезло меньше. Одних только русских князей в резне на берегу Ворсклы полегло едва ли не больше, чем их предков сгинуло на берегах Калки. Погибли и оба Ольгердовича, в свое время сумевшие выжить в кровавой давке на Куликовом поле. Не известно уцелел ли в бою Дмитрий Боброк. Западные источники утверждают, что он тоже погиб.
    Татары гнали бегущую в панике толпу христиан до Киева и Луцка, разорив по дороге несколько десятков городов, городищ и сел и захватив огромный полон. Киев уцелел, только потому, что откупился от степняков тремя тысячами рублей.
    Первая попытка римско-католического Запада пробиться к Дону и Волге завершилась полным крахом.
    Впрочем, кое-что непобедимые гулямы Хромого Тимура сотворили и для Старушки Европы. Они так крепко наваляли непобедимым доселе янычарам султана Баязета, что тому пришлось на какое-то время забыть о Константинополе, и у византийских властей появилось время для того, чтобы собраться с силами для новой драки.
    Как нельзя кстати оказалось для Константинополя и посольство из далекой Москвы, возглавляемое участником Куликовской битвы троицким иноком Андреем Ослябей, который передал грекам изрядную сумму денег в дар от великого князя. В благодарность за оказанную помощь император и патриарх переслали Василию драгоценную икону с изображением Спаса в белой ризе.
    
    
    10. ПОТЕРЯ СМОЛЕНСКА. В 1400 году 26 августа на 68 году жизни Бог прибрал великого тверского князя Михаила Александровича. Последние годы своей жизни Михаил старался с Москвой по крупному не ссориться. Тем не менее, только с его уходом московские власти смогли, наконец, что называется, перевести дух. У Михаила остались сыновья и внуки, но эти ребята могли сколько угодно кичиться своим великокняжеским достоинством, но ни своему воинственному отцу, ни, уж тем более, своему великому прадеду они были нечета. Богатое и многолюдное Тверское Княжество погрузилось в пучину княжеских смут и боярских разборок.
    Теперь в Суздальской Руси вовсе не осталось князей готовых оспорить новую еще пока не очень устоявшуюся систему власти, пришедшую на смену старинной лествице, и призванную утвердить единство молодого московского государства. Разговаривать с Москвой дерзко, что называется – «держа пальцы веером», отныне отваживался только Новгород Великий – могучий и пока непобедимый оплот ушкуйной братвы, которая пользуясь замирием с ливонскими рыцарями, теперь держала в страхе все Поволжье и Прикамье. Благодаря именно этим небольшим, но хорошо вооруженным и оснащенным по последнему слову «техники» ватагам ушкуйников, новгородцы в 1401 году смогли сорвать очередную попытку московских властей утвердиться на Двине. Не помогла великому князю Василию и поддержка вятских «казачков» во главе с их грозным атаманом Анфалом. Все в очередной раз закончилось не очень кровавым мордобоем на Двине и на улицах Торжка, да «арестом» новгородского архиепископа Ивана в Москве. Война, едва начавшись, заглохла, и Двина в итоге опять осталась за Новгородом.
    Была по соседству с Москвой и еще одна «не в меру» самостоятельная Земля – Рязанское Княжество. Стареющий Олег старался, правда, без нужды Василия не раздражать, но и прочного союза между ними, не смотря на все старания москвичей, так и не получилось. Мешал слишком явный крен Москвы в сторону Витовта, с которым у рязанца уже несколько лет шла война. Обе стороны держали дистанцию и в дела друг друга не вмешивались. Вот почему, когда Олег Рязанский надумал вернуть своему зятю Юрию Святославичу Смоленскому его стол, у Москвы дозволения никто не спрашивал, ну а если бы и спросили, все равно сделали бы по-своему, а она со своей стороны отвернулась бы в сторону, делая вид, что ничего не замечает.
    Смоленск рязанские, пронские, муромские и козельские ратники брали без боя. Владычество католиков не прошло для смолян даром. Князь Роман Михайлович Брянский, сидевший в городе наместником, власти никакой не имел. Ляхи, оставленные Витовтом, для обороны крепости, вели себя в Смоленске нагло, как истинные хозяева и в конечном итоге нахозяйничали себе топор в спину и вилы в брюхо. Когда войско Олега Рязанского начало беспрепятственно вливаться в распахнутые городские ворота, никто и не думал о сопротивлении. Горожане по всему городу гонялись за ляхами и доброхотами Витовта, пока не перебили всех. Обрадованный Юрий лично принимал участие в экзекуциях над боярами-изменниками, сгоряча зарубив и несчастного Романа Брянского, виновного лишь в том, что этот далекий потомок Михаила Святого Черниговского побоялся перечить Витовту, когда получал от того назначение на пост смоленского наместника.
    Осенью того же 1401 года битый татарами Витовт приходил с ратью к Смоленску, грабил окрестности города, но в сам город его не впустили.
    В 1402 году, боясь упустить момент, Олег, уже находясь на смертном одре, снарядил рать еще и к Любутску, где, как кость в горле Рязанской Земли торчал сильный русско-литовский гарнизон. Однако на этот раз удача отвернулась от прославленного рязанского князя. Войско княжича Родослва Ольговича было разгромлено в бою у любутских стен, а сам Родослав на долгих три года очутился в литовском плену, откуда его потом пришлось выкупать за две или три тысячи рублей. Но это уже произошло без Олега.
    Олег Рязанский умер в июне того же года, так и не сказав своего последнего слова, ибо, если бы скупое на всякие там подарки и бонусы Провидение одарило его еще хотя бы десятком лет активной жизни, он многое бы смог и многое бы успел. Но всяк умирает в свой черед. Михаил Тверской и Олег Рязанский умерли в свой.
    Сын Олега Федор немедленно поскакал в Орду к хану Шадибеку за ярлыком. Туда же устремился и доселе послушный пронский князь.
    А бои за Смоленск меж тем не стихали.
    Летом 1403 года подручник Витовта князь Лугвень с сильным войском занял Вязьму, отрезав владения Юрия Смоленского от Москвы. Сам Витовт снова без толку простоял несколько недель с пушками под Смоленском, но взять город не смог. Неизвестно, чем бы дело закончилось, если бы не смоленские бояре, которым надоели уже и строптивый норов князя Юрия и разорительная война с Литвой вкупе с откровенно пассивной позицией Москвы. Стоило Юрию выехать из города с тем, чтобы в личной встрече с великим князем Василием попытаться привлечь того на свою сторону, как Смоленск был без боя занят ляхами и 26 июля того же года вновь вошел в состав католической Литвы. В городе немедленно началось строительство костела. Смоленская княгиня, дочь Олега Рязанского, вместе с детьми была отправлена в Литву, бояре Юрьевы казнены, а сам Юрий вместе с сыном Федором и вяземским князем Семеном отправился княжить в Новгород Великий, где его уже знали и пока еще уважали. На 110 лет Смоленск был для Руси потерян.
    На этом литовские завоевания на востоке закончились.
    В сентябре того же года ордынцы неожиданным набегом опустошили часть рязанских волостей и взяли в разоренных деревнях большой полон. Федор Ольгович гостей встретил честь по чести, проводил их до границ княжества и вызволил всех пленников.
    В октябре 1403 года в Твери начался разброд в княжеском доме. Иван Михалыч Тверской отправил рать на своего родного брата Василия Кашинского, и тому пришлось искать суда на Москве. Только вмешательство великого князя уберегло Тверскую Землю от никому ненужного междоусобного кровопролития. Впрочем, вражда в тверском доме так и не утихла и продолжала тлеть до той поры, пока братьев не развел грозный рык самого великого хана.
    
    
    11. ВОЙНА С ТЕСТЕМ. Зимой Витовт, уверенный в доброхотстве своего московского зятя разграбил порубежные псковские села, захватил городок Коложу и осадил Воронач. Литва явилась на Русь в силе немалой и шла с немалой же кровью, словно ливонцы или монголы. В плен брали всех без разбору: стариков, женщин, детей. От жадности набрали 11000 живого «товара». В чем людей брали, в том потом и гнали в Литву, как скот, не обращая внимания на «падеж» от голода и морозов. Псковичи ответили свирепым вторжением в подвластные Литве русские земли: разорили Великие Луки и Коржев, всюду лили кровь без жалости, пригнали пленных, отбили у литвы коложское знамя, после чего, спохватившись, кинулись в Москву искать правды у того, кого еще пока считали своим государем.
    Великому князю Василию пришлось, наконец, уразуметь, что его тесть обнаглел не в меру. В Псков срочно ушел с московской ратью брат великого князя Петр Дмитриевич. Сражаться ему пришлось не столько с литвой сколько с немцами, которые, почуяв запах жаренного, большой толпой нахлынули на западный псковский рубеж. В Москву Петр вернулся с чувством исполненного долга, но почти сразу пришлось собираться в дорогу его брату Константину – немцы все никак не хотели успокаиваться.
    Желая поддержать брата, великий князь заключил союз с Иоанном Михалычем Тверским и отправил воевод к Серпейску, Козельску и Вязьме. Взять ничего не удалось, и союзники ограничились только разграблением сельской местности.
    В сентябре 1404 года на Москве умер митрополит Киприан, успев за несколько дней до смерти составить последнюю свою напутственную грамоту – «отпуст», повелев зачитать ее в церквах в день похорон. Так было положено начало новой церковной традиции.
    Пока на Москве прощались с первосвященником, сам Василий Дмитриевич отправился с войсками к Вязьме и Серпейску дабы померяться силами с дорогим тестюшкой. Поход обошелся без крови. Все закончилось лишь демонстрацией силы. Особенно впечатлила католиков ордынская конница, присланная в помощь московскому князю великим ханом Шадибеком и напомнившая Витовту о его недавнем разгроме на Ворскле. Возможно, именно поэтому с переговорами о мире литовцы затягивать не стали.
    Той же зимой где-то в Заволжье хан Шадибек прикончил, наконец, неуловимого Тохтамыша. Это, впрочем, ни в коей мере не успокоило замятню, продолжавшую сотрясать Великую Степь.
    В феврале 1405 года умер Железный Тимур, так и не воплотивший в жизнь свой план грандиозного вторжения в Китай. Как это чаще всего и бывает, вслед за смертью правителя начался развал его огромной империи.
    Тем временем последний потомок Мономахова внука Ростислава Мстиславича, бывший смоленский князь Юрий Святославич, вновь лишился стола. Новгородцам очень быстро надоел его необузданный и непредсказуемый нрав, и они выставили его из своих владений. Вместе с другом покинул северную столицу и Семен Михайлович Вяземский со всей своей семьей. На этот раз Василий выделил беглецам в кормление Торжок, по-прежнему находившийся под контролем московских воевод. Там в Торжке последний представитель смоленского княжеского дома князь Юрий Святославич в приступе бешеной ярости зарубил вяземского князя, после чего с дикой жестокостью казнил его жену. Бесчинства смоленского князя привели в возмущение всех без исключения жителей Торжка, и Юрию пришлось бежать в степи. Умер он в одиночестве всеми забытый и брошенный.
    Отныне Витовт мог уже официально считать себя законным смоленским государем.
    На западе меж тем продолжались бои с немцами и литвой. Псковитяне разграбили окрестности Ржевы и Полоцка, а Константин Дмитрич прошелся облавой по немецким владениям. Литва захватила Одоев, Москва отбила у Витовта Дмитровец.
    В 1407 году великий князь вновь водил свои полки к Вязьме, но до боя с Витовтом дело опять не дошло. Стороны, как и в прошлый раз, предпочли договориться миром. Как и в прошлый раз мир был недолгим.
    В августе, во время очередного похода в Ливонию псковитяне нарвались на мощное рыцарское войско, поддержанное легкой литовской конницей. В жестоком сражении сопоставимом по своему неописуемому накалу и остервенению с легендарной битвой при Раковоре, псковитяне несколько раз начинали отступать, чуть не ударились в бегство, но все же сумели продержаться до ночи, потеряв в бою 700 ратников и трех посадников. С поля боя уходили уже в сумерках. Изрубленная топорами немецко-литовская конница никого не преследовала. Великому князю Василию пришлось срочно снаряжать на запад новую рать с Константином Дмитричем во главе.
    Война на западе требовала больших денег, и Москва вновь начала задерживать у себя ордынский выход, который с недавних пор и так уже выплачивался в Степь крайне нерегулярно. К тому же в Орде теперь сидел новый хан Булат-Салтан, о котором московским властям мало что было известно или, правильнее будет сказать, не было известно ничего. И это было тем более прискорбно, что на рубежах со степью полного спокойствия по-прежнему не наблюдалось, да, впрочем, и не могло наблюдаться.
    Первым нашкодил пронский князь Иван Владимирович, который, воспользовавшись смертью Родослава Ольговича, нанял татар и с их помощью согнал с рязанского трона Федора Ольговича. Федор, как и следовало ожидать, кинулся за помощью к родному брату своей жены Василию Московскому. Великий князь, главные силы, которого тем часом стерегли литовский рубеж, смог выделить родственнику только коломенский и муромский полки – сила по тем временам не малая. Федор бодрым шагом потопал домой и где-то на Смядве напоролся на Ивана с его татарами. В короткой, но яростной сшибке коломенский полк лег костьми, а сам Федор с остатками войска едва спасся. Встревоженной Москве пришлось срочно созывать по волостям войска и снаряжать в поход к Рязани опытного в ратном деле Юрия Дмитриевича. Впрочем, сборами все и закончилось. Прослышав о том, кто именно и с каким именно войском придет скоро по его душу, пронский князь поспешил заключить мир и вернул Федору его стол. Бессмысленная братоубийственная возня пронского владетеля закончилась лишь тем, что могучее княжество Олега Рязанского рассыпалось на три куска. Пронск зажил своей «независимой» жизнью, а Юрий Козельский, почуяв, куда ветер дует, перестал наведываться в Рязань, став завсегдатаем московского княжеского «клуба».
    Летом на службу к московскому князю из Литвы перешло целое войско. Его привел с собой давнишний враг Витовта православный князь Свидригайло Ольгердович. Привел, потому что знал: союза Москвы с Литвой больше нет, а значит, русские примут его, как друга. Вместе с ним прибыли: владыка дебрянский Исакий, князья Патрикей Звенигородский, Александр Путивльский, Семен Перемышльский, Михайло Хотетовский, крещеный татарин Урустай Меньский, бояре черниговские, дебрянские, любуцкие, ирославльские – все с сильными закаленными в боях дружинами, многочисленной челядью и семьями. В кормление Ольгердовичу Василий выделил Владимир, Переславль, Юрьев-Польский, Волок Ламский, Ржеву и половину Коломны.
    Той же осенью мощное московское войско с пушками и пищалями, ведомое Свидригайло, двинулось к Угре встречать Витовта. До боя опять не дошло. Москве ратиться с Литвой, в то время как в степи твориться не пойми что, было не с руки, а Витовту врагов хватало и без Василия. После нескольких мелких стычек стороны, наконец, замирились, и на этот раз надолго. Витовт дал обещание не тревожить больше псковские владения. Границу между Литвой и Русью установили по Угре. Города Козельск, Перемышль и Любутск отошли к Москве и вошли в удел Владимира Храброго.
    
    
    12. НАЕЗД ЭДИГЕЯ. В Орде пока было относительно тихо, если не считать продолжающуюся резню ханов. Фактическим правителем степного государства в ту пору был ставленник Тимура, предок княжеских фамилий Урусовых и Юсуповых, хан Эдигей. Новый подконтрольный Эдигею ордынский царь Булат-Салтан звал Василия к себе в ставку и требовал возобновления выплат ордынского выхода в полном объеме, но Москва каждый раз отговаривалась всеобщим оскудением, да одного за другим принимала у себя ордынских беглецов. Личные враги Эдигея, сыновья покойного Тохтамыша, Джелаль-эд-Дин и Керим-Берды, тоже укрывались в московских лесах. Возможно, именно это неосторожное доброхотство к врагам хозяина Золотой Орды, очевидно, имевшее под собой какой-то дальний задел на будущее, и стало последней каплей, переполнившей чашу терпения «второго Мамая».
    В новый набег на Москву ордынцы шли Тохтамышевыми «тропами», сиречь, тайным изгоном. Василия оповестили о том, что, дескать, идут на Витовта и даже, кажется, получили от великого князя в провожатые некоего «вельможу Юрия» с дружиной, но потом вдруг резко повернули к Оке и 1 декабря вынырнули внезапно почти у самых стен Москвы. Все Волжско-Окское междуречье подверглось татарскому погрому. Легли пеплом Переславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верея, Новгород Нижний и Городец, которые были сожжены либо самими россиянами, разбежавшимися в страхе по лесам да балкам, либо татарами после разграбления. Юрьев ордынцы брали мимоходом, потому он и пострадал меньше всех. Свидригайло Ольгердович, заботам которого были поручены все вышеперечисленные волости, попросту сбежал, даже и не пытаясь организовать отпор, за что позже был изгнан в Литву с позором.
    Василий, как и его отец когда-то, перед самым приходом татар ускакал с женой и двенадцатилетним княжичем Иваном в Кострому. По его следу был пущен корпус в 30 тысяч сабель с тремя царевичами во главе. Захватить в плен самого великого князя – о большем Эдигей и мечтать не мог. Однако догнать великокняжеский обоз царевичам не удалось. Соваться же к самой Костроме, где в ту пору уже копилось заволжское ополчение, они не решились.
    Москву татары взять не смогли, даже и не пытались, тем более что тверской князь Иоанн Михайлович, обещавший хану помощь пушками и осадными машинами, свое обещание не выполнил, потому как и не собирался его выполнять. Через три месяца осады ордынцы ушли, ограничившись откупом в 3000 рублей, которые в принципе можно было и не выплачивать. 20 декабря с награбленным добром и полоном Эдигей потащился обратно в степь, спалив на отходе Рязань.
    С обратной дороги Эдигей, только что положивший «пусту» громадный кусок Суздальской Земли от Оки до Белоозера и Галича, решил, что называется «не отходя от кассы», оправдаться перед великим князем за все содеянное им самим и его людьми в московских владениях. В пространном письме он пенял Василию и за то, что тот укрывает у себя детей Тохтамышевых, и за то, что купцов и послов ордынских на Москве «на смех поднимают», и за то, что великий князь помощи у Орды просит, а сам в Орду не ездит и даней не платит, и, наконец, за то, что тот слушает советы молодых бояр, таких как Иван Кошка, который князя «вадит на зло», вместо того, чтобы слушать старых бояр, которые, как «добрый человек Федор Кошка» умели с Ордой ладить. Это письмо осталось без ответа.
    Меж тем, Эдигею следовало поторопиться с возвращением в Сарай. Джелаль-ад-Дин, пользуясь отсутствием главных сил Орды, словно чертик из табакерки, выскочил внезапно из русских лесов и давай мутить народ против Булат-Салтана. Многие историки прямо говорят, что здесь не обошлось без происков раздраженных последними событиями московских властей. Как бы там ни было, но сковырнуть великого хана с трона отпрыску Тохтамыша не удалось, и он ускакал к Витовту, понимая, что Москва ему теперь не помощник.
    
    
    13. КОНЕЦ ЭПОХИ. Тем временем, в Москву прибыл, наконец, новый митрополит - грек Фотий, поставленный на Русь при личном участии императора Мануила. Своего кандидата московские власти найти не смогли, а может и не искали. Личностей подобных Сергию или Дионисию, таких, чтобы вся Земля знала и совокупно за них проголосовала, на примете у великого князя не было. Переломная эпоха Дмитрия Донского уходила в историю и вслед за ней один за другим уходили в историю большие люди – подвижники и сподвижники, умевшие эти самые эпохи ломать. А значит, для сохранения церковного единства был нужен человек со стороны, очередной посланник «Второго Рима», никому неизвестный, никому не доброхотствующий, но и никому не враждебный, человек наделенный полномочиями из рук самого патриарха и императора.
    Митрополит приехал, и жизнь на Руси потекла привычным руслом.
    В 1409 году вятские «казаки», ведомые атаманом Анфалом двумя отрядами по Волге и Каме отправились грабить булгарские берега. Отряд, шедший по Каме, попал в западню и был истреблен. Говорят, что в тот раз не обошлось без предательства. Видать и у вольных «казаков», живших по «понятиям» военной демократии, борьба за власть шла нешуточная. Самого Анфала татары не тронули, уволокли в плен живьем. Они уже были о нем наслышаны и надеялись получить за него немалый выкуп.
    4 мая 1410 года умер серпуховской князь Владимир Андреевич Храбрый Донской – последний могучий символ уходящей эпохи. Теперь Василий остался один на один со всеми своими заботами и проблемами.
    В том же году беглый суздальский князь Данила Борисович снарядил своего боярина Семена Карамышева в набег на Владимир. Семен все сделал, как ему велено было: мало того, что прискакал к древней столице не один, а в сопровождении казанского царевича Талыча, так и погром городу учинил такой, что Чингиз-хан с его садистскими наклонностями просто отдыхает. Полтысячи русских и татарских отморозков разорили, разграбили, уничтожили и убили все, до чего у них только руки дотянулись. Умчались так же быстро, как и прискакали. Ратники из Москвы, присланные в помощь владимирскому воеводе Юрию Василичу Щеке, кинулись вослед уходящей в леса банде, а самого Щеку разгневанный великий князь вызвал к себе на доклад: государю очень захотелось из первых рук узнать, как это можно было большой хорошо-укрепленный торговый город прокакать малой кучке грабителей. Вскоре на поиски одичавших суздальских князей отправился брат великого князя Петр Дмитриевич с ростовскими и ярославскими ратями. Эта экспедиция, первоначально задумывавшаяся всего лишь, как карательная, закончилась яростным сражением на берегу Лысковы с объединенными силами обоих Борисовичей, Даниилы и Ивана, и их булгарскими, казанскими и жукотинскими дружками. Дрались не по-детски. Все поле было завалено телами убитых и раненых. Снег стал красным от человеческой крови. К вечеру татары начали одолевать, и Петр увел остатки своих дружин в лес. Обескровленная татарская конница никого не преследовала.
    Весной того же года на севере после долгого сна вдруг пробудились шведы, уже сумевшие к тому времени подмять под себя весь Скандинавский Полуостров. Они внезапно атаковали новгородский рубеж и захватили приграничный Корельский городок. Новгородцы, ведомые кормленым князь Семеном-Лугвенем, ответили опустошительным набегом на предместья Выборга, пригнали много скота и большой полон.
    
    
    14. ГРЮНВАЛЬД. А Витовт тем временем рвался на запад.
    Витовт уже видел себя королем и, даже, начинал вести себя, как настоящий король. То он ссорился с Ягайло до крови, до драки, до ненависти, то яростно резался, а потом вдруг сближался с Орденом, то пытался совершить очередной бросок на Восток, который был нужен ему лишь для того, чтобы с ним начали считаться на Западе, и все время ждал – ждал, когда папа римский пришлет ему, наконец, королевскую корону. Из-за этой позолоченной побрякушки готов был на все. Ради красивой, но очень вредной для психического здоровья шапки согласился, даже, запихнуть громаде Русской Земли и уже практически обрусевшей Литвы в тесное лоно католической Польши. Управляя страной, в которой большая часть населения исповедовала православие, сам креститься по греческому обряду отказывался. Так и заявил публично, что Литва примет православие лишь после того, как папа римский сделает то же самое. Как и все его предшественники не смог Витовт сделать верный выбор. Вместо того чтобы упрочить каркас и фундамент своего глиняного государства, он вкупе с Ягайло решил начать с кровли, заменив солому черепицей, так чтоб крыша была как в лучших домах Лондона и Парижа. А в результате в этой мазанке сначала поехала новенькая крыша, а потом начали сыпаться старые перекрытия и стены.
    И не глупые вроде были мужики – князья литовские, что возвели на руинах Киевской Руси свое громадное государство от Балтики до Черного моря. А все же и они чего-то недодумали, недопоняли. Что же тогда говорить о нынешних? Политику «сближения» с Западом, которая неизбежно сочетается с ущемлением национальных интересов, нынешние Витовты и Ягайлы называют мудреным словом «интеграция», хотя проще и понятней звучало бы слово «растворение». В отличие от литовско-польских «государей» постсоветской эпохи, у тех, исконных литовцев и поляков из 15 века, иногда все же наступало просветление в мозгу, и когда Запад начинал требовать от них невозможного, они давали понять своим соседям, что снимать с себя последние портки и опускаться перед ними на четвереньки они не собираются. И тогда лилась кровь. Ведь, как известно, Запад очень не любит, когда ему отказывают. Запад всегда и везде привык добиваться своего, чье бы оно ни было, и делает он это цивилизованным демократическим путем: за счет экспорта своих просветительских идей в темные массы восточных еретиков, неучей и варваров. Только раньше этот процесс шел в виде «крестовых походов», а ныне модернизировался до «оранжевых революций».
    В 1409 году поляков и литовцев, наконец, прорвало. Они собрались в Брест-Литовске и выработали план совместных действий по уничтожению клятого Тевтонского Ордена, который всех их уже изрядно достал. 9 июля 1410 года Витовт с русскими и литовцами, Владислав II Ягайло с поляками, Ян Жижка с чехами и беглый Тохтамышев сын Джелаль-ад-Дин с татарами перешли границу орденских владений и двинулись в сторону Мариенбурга, взяв по пути две немецкие крепости. Возле Грюнвальда их остановили войска крестоносцев.
    Для средневековой Европы побоище под Грюнвальдом стало очередной вехой, этаким верстовым столбом, коими Старуха История так любит отмечать свой путь, дабы потом не позабыть всю цепь прошедших событий, все пройденные в спешке повороты и мосты. Под Грюнвальдом эта непредсказуемая проказливая старушка решила, наконец, избавиться от надоевшей потасканной игрушки – крестоносцев.
    Первыми в тот роковой для них день зашевелились немцы. Плотный залп из бомбард, распугал всех окрестных ворон, сотряс почву под ногами славян и литовцев, осыпал их дождем из каменных и свинцовых ядер, никого при этом не задев. Затем пришли в движение Витовт и его дружок Джелаль-ад-Дин, которые в конном строю с криками и сабельным свистом атаковали рыцарей, осыпали стрелами броню их доспехов, истыкали копьями стену их щитов, почти никого при этом не убив.
    Лишь после этих взаимных почти безболезненных уколов за дело взялись настоящие мужики.
    Сначала заколыхался строй рыцарей. Развернув морды коней в ту сторону, где над полем медленно расползались клубы пыли, поднятые в воздух копытами кавалерии Витовта, «божьи воины» опустили копья и, медленно набирая скорость, пошли в атаку. Ответный натиск рыцарской конницы был столь мощным, что литовская конница немедленно обратилась в повальное паническое бегство, оставив Ягайло и его поляков один на один с магистром и его армией. Трудно даже и предположить, чем бы все это могло закончиться для славян и литвы, если бы по пути рыцарской коннице не повстречалась другая толпа настоящих мужиков - три смоленских полка – самое боеспособное подразделение армии Витовта.
    Вот тут-то и началось то самое кровавое месиво, благодаря которому подобные разборки прошлого оставляли свой след в летописях и хрониках под именами «побоищ». Первый русский полк немцы посекли почти весь, просто втоптали его в землю, но на два других силенок у них уже не хватило. После жуткой беспощадной резни смоляне остановили атаку «псов» и начали пробиваться к правому флангу польского строя. Второй натиск крестоносцев отбивали уже вместе с поляками. В сражении установилось шаткое равновесие, и в этот самый момент на поле боя вернулся Витовт, который не только умудрился догнать свою битую кавалерию, но и чуть ли не пинками погнал ее обратно в драку. Возвращение недобитой литовской кавалерии и татарской конницы решило исход дела. Рыцари были окружены и разгромлены. Сам магистр Ульрих фон Юнгинген погиб в бою.
    На этом славная история Тевтонского Ордена завершилась. После разгрома, учиненного рыцарям восточными варварами в битве при Грюнвальде, их вера в свою непобедимость развеялась окончательно. Орден был вынужден перейти к обороне и сумел продержаться еще чуть более 50 лет.
    А вот союз между Польшей и Литвой отныне стал неразрывным. Великое Княжество Литовское признало сюзеренитет польской короны, а та в ответ наделила литовских землевладельцев равными правами с польскими магнатами и шляхтой, правда, при безусловном принятии всеми не католиками католичества. Понравилось это далеко не всем, и Витовт немедленно начал хлопотать о заключении унии между православной и католической церквями.
    
    
    15. ВИТОВТ СЕРДИТСЯ. Как и следовало ожидать, после громкой победы над рыцарским войском Витовт, избавленный от угрозы получить очередной удар со стороны Ливонии, враз забыл о всех своих прошлых неудачах и в начале зимы начал требовать от Новгорода разрыва отношений с немцами. Новгородцы, для которых торговля с немецкими городами была главным источником их существования, наотрез отказались выполнить эти наглые требования, резонно мотивируя свой отказ тем, что в мирном договоре с Литвой об этом ничего не сказано. Витовт немедленно отозвал из Новгорода Лугвеня и начал готовиться к войне. В Москву в срочном порядке отправился новгородский владыка Иван: просить защиты у митрополита и великого князя.
    Не заступиться за Новгород при всех своих далеко не самых простых отношениях с вечевой республикой великий князь просто не мог. Витовт итак уже хапнул чрезмерно для того, чтобы и дальше надеяться на попустительство своего московского зятя. К тому же, раздосадованному Василию стало, наконец, известно содержание тайного договора Витовта с Польшей. Однако для новой войны с Литвой Василию требовалась помощь Орды или, по крайней мере, ее невмешательство. После недавнего нашествия Эдигея и неудачной затеи с путчем Джелаль-ад-Дина на теплый прием в Сарае великий князь уже не рассчитывал. И, тем не менее, именно он должен был сделать первый шаг к примирению, причем, не через посланников с какими угодно широкими полномочиями, а лично. Иначе веры его обещаниям не будет, и военной помощи от Булат-Салтана не допросишься.
    На поклон к Булат-Салтану и Эдигею Василий Дмитревич собирался не долго, и …все равно не поспел. Уж больно быстро в Орде власть менялась. В этом мелькании русские не всегда, даже, успевали и лицо то нового хана заметить, не то чтобы о чем-то с ним договориться. Вот и на этот раз - ехал русский государь к Булат-Салтану, а приехал к участнику Грюнвальдского сражения расторопному Джелаль-ад-Дину, который на ордынский трон вскарабкался при помощи Витовта. В ставке этого парня Москве вовсе искать было нечего. У сарайского царя был ныне другой спонсор, а значит и планы на будущее тоже были совсем другими. С Джелаль-ад-Дином у Москвы могли быть проблемы и только проблемы.
    Как бы в подтверждение этому вскоре стало известно о прибытии в Орду обрадованных резким поворотом ордынской политики Борисовичей. Приехали они за ярлыком на отобранный московитами нижегородский стол. Приехали по приглашению самого хана. Туда же в Орду отправился и тверской князь Иван Михалыч, родовой недруг которого, кашинский князь Василий, укрывался от мстительного родича все в той же Москве.
    Понимая, что теперь на карту поставлено почти все, чего московским государям удалось добиться за последние полвека, Москва просто не могла не предпринять ответные шаги. Вот почему многие историки не без оснований утверждают, что убийство Джелаль-ад-Дина его родным братом Керим-Бердеем и последовавшее вслед за этим утверждение последнего на ордынском троне было проплачено из московской казны. В результате, все вернулось на круги своя. Нижегородских князей с ярлыком от покойного хана на Русь не пропустили, и им вновь пришлось удариться в бега.
    Витовт, потеряв контроль над «своим человеком» в Москве, для вербовки которого он в свое время не пожалел родную дочь, и почти сразу же вслед за этим лишившись «своего человека» в Орде, на которого была истрачена здоровенная куча золота, пришел в неописуемую ярость. Отомстить Василию он решил незамедлительно. В 1414 году он вызвал к себе православных епископов из Чернигова, Полоцка, Луцка, Владимира-Волынского, Галича, Смоленска, Холма и Турова и заставил их настрочить в Константинополь жалобу на самоуправство митрополита Фотия, который разоряет киевскую кафедру, а сокровища и дани увозит в Москву. Грамотка сия заканчивалась просьбой поставить в Киев «самостийного и незалежного» митрополита, такого, чтобы не столько Церкви служил, сколько власти помогал, то есть был бы подобен католическим кардиналам, для которых идея - все, а паства - ничто.
    Константинополь, однако, на это не пошел. У императора и патриарха просто уже не было выбора. От Литвы они помощи в борьбе с турками так и не дождались. Ватикан, где в это самое время сразу три папы лаялись друг с другом не в силах выяснить, кто из них липовый, а кто истинный, о восточных единоверцах тоже уже не вспоминал. И только Русская Церковь оставалась для гибнущей империи тем единственным, что еще связывало ее с прошлым и оставляло надежды на будущее. Русь была на то время единственной землей, где зерна идей, некогда привнесенных в ее лоно византийцами, не только прижились, но и дали жизнеспособные всходы.
    Витовт, видя, что в деле дробления Русской Церкви ему помогать явно не хотят, решил тогда действовать на свой страх и риск. В 1415 году он вновь созвал иерархов из подконтрольных ему православных епархий и «уговорил» святых отцов избрать для Литвы собственного митрополита. В ответ на законное недовольство и возражения епископов он в гневе пообещал познакомить их всех со своим палачом и убедил-таки батюшек не рисковать своей головой ради какого-то там единства какой-то там Церкви.
    Так на Руси в очередной раз появился «теневой» литовский митрополит непризнанный ни Москвой, ни Константинополем. Им стал Григорий Цымвлак, который почти сразу весьма недвусмысленно заявил Витовту: «А чего это ради ты, князь, в католической вере, а не в православной?» Ошеломленный такой «наглостью» Витовт не нашел ничего лучшего, как немедленно спровадить своего не в меру любознательного митрополита в немецкий город Констанц, где вот уже второй год заседал церковный собор, призванный поставить заслон ересям, наводнившим весь католический мир. Видимо Витовт сам не очень понимал, куда и кого посылает.
    Цымвлак в Констанце насмотрелся всякого. Истину западные святые отцы искали в мерцающих отблесках пламени громадного костра, в котором заживо горел чешский магистр Ян Гус вместе со всеми своими вредоносными идеями и сомнениями, отречься от которых он почему-то не пожелал. Старый, простой, сердитый, но проверенный временем способ борьбы с инакомыслием: «Не согласен? Помалкивай! Не хочешь молчать? Будешь кричать от боли!» Впрочем, простота и сердитость еще обернуться для этих беспощадных праведников в окровавленных рясах жестокими гуситскими войнами и целой сетью полулегальных и вовсе нелегальных протестантских церквей по всей Европе. И произойдет это очень скоро.
    10 марта того же года на Москве великая княгиня Софья разрешилась от бремени вторым сыном, нареченным в крещении Василием. Великий князь был счастлив. Он еще не ведал, что коварное Провидение только что одарившее его младшим сыном, вскоре заберет у него сына старшего и любимого – наследника престола, Ивана.
    
    
    16. БЕДСТВИЯ. В 1417 году новгородские беглецы Симеон Жадовский и Михайло Варсохин с немалой толпой вятских «казачков» разграбили берега Двины и разорили Холмогоры. В ответ новгородские бояре обчистили Устюг. При этом первые заявляли, что действуют без ведома Москвы, а вторые – без ведома Новгорода.
    В том же году бубонная чума в очередной раз начала косить людей по городам и селам Владимирской Руси, надежно прикрыв умирающую страну от внешних врагов своим непроницаемым саваном. Мор накрыл Кострому, Ярославль, Галич, Ростов, Юрьев, Переславль, Владимир, Суздаль. В числе первых болезнь унесла жизнь московского княжича Ивана Дмитриевича. В надежде спасти последнего своего отпрыска, маленького Василия, великокняжеская семья бежала из зачумленной столицы. Моровой болезнью умер так и не ставший католиком непризнанный литовский митрополит Григорий Цымвлак. После этого, Русская Церковь вновь стала единой. Стареющий Витовт, все больше склонявшийся к необходимости возрождения союза с Москвой, церковных дел больше не касался.
    В 1419 году выпал ранний снег, погубивший еще не убранный хлеб. В стране начался страшный голод. Три года люди ели конину, собак и крыс. Кое-где доходило и до каннибализма. В 1241 году почти дотла сгорел Новгород Великий. А через несколько месяцев он же был затоплен невиданным ранее наводнением. В который уже раз, горела Москва. В 1422 году на Русь обрушились жуткие холода, каких никто раньше не видел. Все ждали скорого конца света.
    В том же 1422 году на незатронутые моровым поветрием Мценск и Одоев напал татарский царь Барак. С литовской помощью его удалось настичь и разбить. Ордынцев вырезали почти всех. Своих пленных отбили. В руках победителей оказался даже весь царский гарем. Двух «трофейных» цариц русские и литовцы поделили по-братски: одна уехала в Литву на потеху тамошней публике, другая отправилась в Москву, где ее окрестили и выдали замуж за холостого ратника из княжеской дружины.
    На западном направлении Литва и Русь тоже отныне действовали совместно. Объединив войска, Витот и Василиий ходили в Ливонию, осаждали орденскую крепость Голуб и поровну поделили между собой добычу.
    На этом правление старшего сына Дмитрия Донского закончилось. В 1425 году 27 февраля в 3 часа ночи на 55-м году жизни великий князь московский Василий I Донской скоропостижно скончался. Далеко не все у него получилось, далеко не все он успел, но кое-что ему все же удалось: он сумел не выпустить из рук Нижегородское княжество, сумел присоединить к Москове обширные земли коми и Муромское Княжество, сумел урядить споры с Новгородом Великим, сумел убедить всех своих родичей подчиниться десятилетнему Василию, как единственному наследнику московского престола, сумел помириться с Витовтом. Одного только не сумел великий князь Василий Донской – не смог договориться с братом Юрием.
    Князь Юрий Дмитрич от древнего лествичного права, по которому именно он, как старший после Василия, должен был сесть на московский стол, не отказался ни на бумаге, ни в мыслях. Возможно, именно поэтому в завещании Василий и свою жену и своего десятилетнего сына поручил заботам Витовта, прекрасно понимая, что младшие братья, уже присягнувшие на верность племяннику, с опытным в ратном деле Юрием своими силами могут и не справиться. А значит, маленькому московскому самодержцу грозит реальная опасность, и чтобы выжить, ему придется на кого-то опереться.
    Второй раз в истории Московской Руси на престол садился отрок. Садился по новому уложению, по наследственному праву, по закону разрушившему старинную лествицу. И все было гораздо сложнее и запутаннее, чем в тот первый раз, когда Москва всеми силами билась за трон для юного Дмитрия. Теперь, за спиной маленького государя стояло слово Святителя Алексия, указы Дмитрия Донского и воля Василия I, но не было ни их самих, ни их сподвижников. А перед троном, меж тем, бросая косые взгляды на сопляка в короне, нервно прогуливалась целая куча родичей, у которых прав на власть было куда как поболее, чем у него. А значит, Руси предстояло пережить еще один всплеск губительной княжеской смуты.
    Это будет последний всплеск, последняя попытка седой старины заслонить дорогу новому прогрессивному государственному устроению. На этот раз страну спасет от развала умение недоверчивого русского народа пусть и со скрипом, но все же принимать новации, сумевшие доказать ему свою полезность и необходимость. Когда Юрий Дмитрич и его потомки начнут домогаться верховной власти, русский мир поймет, что ими движет только жажда утоления собственной гордыни и ничего более. Русский мир это поймет и не захочет этого принять.
    


    

    

Тематика: Историческое


26 августа 2009

© Copyright: Дмитрий Вавилов, 2009

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

28.08.2009 09:15:09    Владислав Константинов Отправить личное сообщение    Уважаемый Дмитрий!
Увидел сегодня утром продолжение Вашей эпопеи и был чрезвычайно обрадован. Честно скажу, Ваш ответ на мое прошлое предложение меня немного расстроил. Сквозило в нем чувство какого-то скучного пессимизма. "Дескать, все это чепуха, и никому, кроме меня не нужно". Приятно убедиться, что это были только слова.
К сожалению, я сейчас сижу весь в ремонте, и у меня нет времени внимательно вычитывать Ваш текст, займусь этим недели через две. Сейчас я его только бегло просмотрел, и могу сказать лишь о первом впечатлении. Оно в целом благоприятное. Вы сумели интересно рассказать об эпохе Василия I, которая (особенно по контрасту с княжением его отца) была довольно бедна на события.
Теперь о замечаниях. Они двух планов: стилистические и фактические. Я уже писал, что мне нравится избранный Вами тон: облегченный, задушевный, без всякого академизма, нравится избранная манера: писать на широком историческом фоне, постоянно соотнося "наше" и "ихнее". Все это правильно. Читать Вас приятно, легко и познавательно. Однако я бы советовал Вам избегать излишнего панибратства. А ощущение это возникает из-за злоупотребления просторечиями. По-моему, выражения, типа "на хрена", "рубилово" и прочие в том же духе далеко не всегда уместны. Ничего не прибавляя, они, напротив, принижают общий уровень. При том ведь видно, что это не естественный поток речи, а искусственные вкрапления. Вроде как барин щеголяет мужицкими словечками. Советую Вам еще раз внимательно просмотреть текст. Поверьте, Ваш труд нисколько не обеднеет от того, что Вы будете употреблять нормальные русские слова. Впрочем, это так, досадные мелочи.
Что касается чисто исторических замечаний, то они более существенны. Вы так хорошо писали о хеттах, римлянах, персах и т.п., почему же теперь, когда это гораздо важнее, общеисторический фон так явно поблек? Куда делась Византия? Уж коль скор вы ведете дело к
"Третьему Риму" она совершенно необходима. На мой взгляд, недопустимо мало сказано о Тимуре. Ведь это он, Тимур, во время войны с Тохтамышем переломил хребет Золотой Орде, то есть сделал то, чего не удалось добиться Дмитрию Донскому. Или Вы хотите все лавры отдать Ивану Третьему? Фигура Эдигея так же вышла бледновата. Словом, я бы насытил, значительно насытил красками те главы, которые знакомят читателя с Великой степью. То же самое можно сказать о религиозном аспекте. Ведь Вы приближаетесь к такому эпохальному событию как Флорентийская уния, а я совершенно не вижу плацдармов к ней. А коль скоро все идет к "Третьему Риму" двумя-тремя фразами тут не отделаться. Наверно, можно расширить и некоторые другие "внешние" темы. Еще раз повторюсь, но мне кажется это важным: оригинальность Вашей работы как раз и состоит в том что Вы умело сплетали "внешнее" и "внутреннее". Не стоит, не стоит терять этот задел. Тем более приближаясь к эпохе Ивана III. Остаюсь Вашим постоянным и внимательным читателем.
     
 

29.08.2009 11:48:22    Дмитрий Вавилов Отправить личное сообщение    никакого пессимизма
Согласен с Вами, Владислав. Будет время, немного подкорректирую текст.
Эта работа появилась на свет после того, как два моих знакомых 11-классника не смогли ответить мне на вопрос: "Почему Александра Невского назвали Невским, а Дмитрия Донского - Донским". При этом я сделал небольше открытие: они любят слушать о прошлом, если им рассказывать заинтересованно и, будет лучше, если их языком. А вот читать учебники и слушать усыпляющий монотонный голос учителя им "в напряг". Мне часто приходится рассказывать им о прошлом (я это обожаю делать), поэтому уличный слэнг автоматически "залетает" и на эти страницы.
А в сети я "повесил" книгу по просьбе друга, который тоже хочет знать, как все было, но читать толстые энциклопедии или исторические романы ему просто некогда - он на двух работах вкалывает, чтобы семью прокормить.
С другой стороны: иногда, вчитываясь в очередное описание какой-нибудь войны или битвы с попытками автора выяснить их глубинные причины или читая о всяких там "пассионариях", я вдруг прихожу к заключению, что ничего кроме мата и блатной фени у меня в голове не рождается. А что еще может прити на ум, если там только: "положили всю землю пусту...разорили, да ограбили...секли без жалости детей и женщин". Как кто-то верно заметил: "Убей 10 человек, и ты - серийный убийца, убей миллион, и ты - великий завоеватель. О бандитах и убийцах и хочется писать, как о бандитах и убийцах. В том, как я пишу об этих гадах (не важно, кто это, ливонцы, монголы или русские), заложено ммое личное отношение к ним. Тимур, Темучин, Александр Македонский, Наполеон Бонапарт были великими завоевателями, хотя вели себя, как серийные убийцы.
Согласен с Вами, что надо бы более подробно освятить роль Тамерлана в возвышении Москвы (я это уместил в одно предложение), и роль Эдигея в фактической ликвидации угрозы для Москвы со стороны Запада в лице Витовтовой Литвы. Очень хочется побольше написать о Столетней Войне - это моя любимая тема. Но я боюсь, что тогда и мой текс станет перегруженным, скучным и потеряет некую "стремительность" разворачивающихся событий, какой мне хотелось бы в итоге добиться.
Еще раз спасибо Вам за интерес к моей работе. Мне очень ценно любое внимание, а внимание историка и литератора особенно.
       

Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Третий Рим. I часть.

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru