Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Анна Сизова - Дюжина писем об удавшейся мести
Анна Сизова

Дюжина писем об удавшейся мести

"Месть - это блюдо, которое нужно подавать холодным"

    Это не напутствие и не способ отмщения. Это история короткой и яркой любви. Это история большой трагедии. Это жизнь...
    
    Посвящаю А***


    Пролог.
    Сегодня он обнаружил на полке у своей новой девушки книжку, которую никогда до того не видел и, более того, ничего о ней не слышал. Как он и предполагал, женский роман. Книжку он от нечего делать прихватил с собой. Ему всегда было катастрофически скучно и нечего делать… Почитать, что ли?
    Фу, ну и пошлость! Если баба (слово «женщина» он применял крайне редко) напишет книгу о любви, это непременно должна быть высшая степень пошлости. Кольца из платины с бриллиантами, огненные розы, шуршащие шёлком платья, одеколоны, постель, страстные вздохи, кофе и вечная любовь. Он машинально открыл книгу. Он листал страницы безо всякого интереса, просто от скуки. И вдруг ему в глаза бросилась фраза: «Рождаются же люди без музыкального слуха, без таланта к рисованию… А ты родился без умения любить». Его передёрнуло. Любить… Врёте вы все. Нет никакой любви. Есть естественный инстинкт, есть взаимная выгода… Ведь он никого и никогда не любил. И никто не любил его.
    Он открыл первую страницу и начал читать.
    
    Письмо первое, которое должно быть последним. 27 июня.
    Это моё последнее письмо. Я больше никогда не напишу тебе ни строчки, даже под угрозой расстрела.
    Это последнее письмо. Последнее из всех, которые я написала тебе за эти полгода.
    Сегодня мой психиатр, упорно скрывавшийся под маской психоаналитика, сказал, что я абсолютно здорова. Именно так. Он поправил свои проволочные очки, отодвинул кружку с надписью «Who is the boss?», в очередной раз едва не залив мою карточку своим кофе, и, сцепив пальцы в замок на коленях, заявил: «Вы абсолютно патологически здоровы». Такой у него юмор. Он предложил мне кофе. В пятый раз с момента моего первого визита, когда я заявила, что уже четыре года не пью кофе.
    Я вышла на набережную. Светило солнце. Я купила шоколадное мороженое и включила плеер. И ни разу не подумала о тебе, пока шла к метро. Честное слово.
    Вечером я смотрела футбол. Россия – бронзовый призёр Европы. Здесь определённо что-то не так. Но ведь я абсолютно здорова… А ночью случилось то, из-за чего я окончательно решила больше не писать тебе.
    Может быть, ты и не поверишь, но один человек сказал, что любит меня. Я уже вижу, как ты по привычке недоверчиво щуришься и качаешь головой. Мол, неправда всё это. Кто ж тебя такую полюбит: жестокую, противную, правдивую, наконец… Я тоже люблю его. За что? Да ни за что. За то, что он дарит мне цветы просто так. Без повода и не потому, что так надо. За то, что он пишет мне каждый день мейлы, даже если ему ничего от меня не нужно. За то, что он угадывает моё настроение. За то… Впрочем, тебя это наверное не интересует… Я вообще никогда тебя не интересовала, как человек. Я была объектом бесчеловечных экспериментов – боже, как я понимаю несчастных белых мышек – которые ты ставил. Я была интересным собеседником. Эффектной девушкой с «изюминкой»…
    Что ты мне оставил? Еловую шишку, два пакетика сахара из кофейни, болт из аудиторного стола, несколько ярких стикеров с надписями, которые тебе казались смешными, мой диск с кучей депрессивной музыки, ошейник с шипами… Завтра я обязательно вынесу это на помойку в большом сером полиэтиленовом пакете для мусора.
    Жаль, что нельзя выбросить астматический кашель от запаха сигарет с вишнёвым табаком, нервный озноб при произнесении твоего имени, тошноту от суши с пивом и ещё пару «милых пустяков», которые ты оставил мне в наследство…
    Я любила тебя. А ты любить не умеешь. Рождаются же люди без музыкального слуха, без таланта к рисованию… А ты родился без умения любить. Несчастный. Тогда что же ты ко мне испытывал?
    Ну да ладно. Я засиделась. Завтра я пойду гулять с тем человеком – ты не достоин знать даже его имени – и мы потеряемся где-нибудь. На краю света.
    Прощай навсегда не твоя Королева.
    PS: в последнем предложении поставь запятую, где тебе больше нравится. Ведь ты любил свободу выбора…
    
    Он встал, подошёл к книжной полке, трясущимися руками вынул оттуда пару книг и извлёк на свет божий бутылку коньяка. Отхлебнул из бутылки и закусил шоколадом. Шоколад был дрянной, коньяк тоже. Когда он пошёл обратно к столу, его шатало.
    Чёртова книга… Чёртов коньяк… Чёртова жизнь. Он был готов поспорить, что в книге говорилось о нём.
    Второе письмо он начал не без опаски. Под локтём он оставил шоколад, коньяк спрятал в ящик – авось мама войдёт.
    
    Письмо второе, которое должно быть первым. 16 января.
    Сегодня я решила написать тебе письмо. Первое. Представляешь, я знаю тебя уже год. Целый длинный-предлинный год с дождливым летом и холодной зимой. Я знала тебя, когда покупала маме подарок ко Дню Рождения, я вспоминала о тебе под бой новогодних курантов.
    Откуда Господь только принёс тебя на мою несчастную голову? Тебя. Я отлично помню первую фразу, которую ты сказал мне. Лично мне. Я стояла в коридоре перед кабинетом алгебры и говорила со своей подругой. Мне должны были взять анализ крови на сахар, и я интересовалась, берут ли его из вены или из пальца.
    Тебя никто не спрашивал. А ты подошёл. Как всегда, в безупречном чёрном костюме, с очередным аксессуаром на шее. Ты ведь мне тогда не понравился… «Из вены», - навсегда запомнила я твой надтреснутый голос.
    Сегодня мы праздновали годовщину нашего знакомства.
    Я. Ты. Она. Треугольник. Напоминает секс втроём, а он всегда представлялся мне верхом извращений. Мы пили чай с шоколадом. Слушали твою любимую музыку. Потом выключили свет и лежали втроём на полу, на ламинате. Я справа, она слева, ты посередине. И я чувствовала себя лишней. Я! Я, благодаря которой тебе в этом классе было с кем общаться целый год! Я, благодаря которой ты – дай бог – получишь аттестат хорошиста. Я, которой ты принёс розу на прошлое Восьмое марта… Я.
    Я встала с пола. Зажгла свет. Оделась. Поцеловала её в щёку. Ты пошёл меня провожать. Разговор ни о чём не клеился.
    Я пришла домой, вымыла лицо. Потом меня вырвало.
    Я измерила пульс. 98.
    Я боюсь сказать об этом кому-нибудь, даже себе. Я больна. Мне нужна помощь, но ждать её неоткуда.
    Я люблю тебя.
    Сейчас накроюсь одеялом и усну. Надеюсь проснуться.
    
    Письмо. 20 января.
    Мама нашла мне психолога. Буду лечиться от тебя.
    Психолога зовут Марина. У неё костюм из английской шерсти, очки в оправе, более подходящей к лицу престарелого профессора, и абсолютно непроницаемое лицо. Она стала задавать мне сразу массу не относящихся к делу вопросов. Какую обувь я ношу? Боюсь ли я темноты? Какую музыку слушаю?
    Марина сказала, что лечиться я буду каким-то новейшим психологическим методом. «Практическая ретроспекция». Я должна буду вспоминать всё то хорошее, что мы с тобой пережили, и повторять это до мельчайших подробностей. Для следующего раза мы подготовили «практическую ретроспекцию» олимпиады для школьников по истории. Помнишь, мы писали такую вместе?
    Я надела то же чёрное кашемировое пальто, хотя оно демисезонное, а на улице зима, отыскала и свой некогда любимый белый шарфик. Мне было всё равно… Только бы избавиться, вырвать тебя с корнем, отбросить от себя и забыть, забыть, забыть.
    На Васильевском острове было холодно. Очень. Дул пронизывающий ветер. Я вышла из метро и медленно побрела по линии в сторону набережной. Там было ещё холоднее. Лёд на Неве был бело-жёлтый, отвратительно напоминал сало. А тогда…
    Была весна, середина апреля. Ярчайшее голубое небо. Мы с тобой шли вот так по набережной и говорили о какой-то ерунде…
    Я споткнулась и едва не упала в сугроб. Над Невой сгущались фиолетовые тучи, и скоро повалил снег. Я едва различала Исаакий на другой стороне Невы. Всё-таки я добрела до Университета. Свернула на Менделеевскую линию, нашла в снежной круговерти здание больного жёлтого цвета. В галерее курили прыщавые длинноволосые философы и анорексичные исторички, одетые в этническом стиле. Я пробралась в фойе под их пристальными взглядами. Мимо сонной вахтёрши прошмыгнула, махнув пропуском на курсы. Крупные буквы «СПбГУ» возымели магическое действие. Второй этаж. Фойе. Теперь здесь висят авангардистские картины, а тогда были фотографии с раскопок. Я всё помню. Я проскальзываю в лекторий.
    Вдох-выдох. Тук-тук-тук… я дышу, я не забываю дышать. Одинаковые ряды откидных кресел из дерева и чёрного дерматина, амфитеатром поднимающихся к потолку. Над последним рядом длинные прямоугольные окна. Я смешиваюсь с потоком студентов и незаметно поднимаюсь на седьмой ряд. Тук-тук-тук… Пульс 115-120. Дышу.
    Лектор и студенты вышли. Я совсем одна в этом лектории. Сажусь на твоё место – вот оно, я помню всё так, будто это было вчера. На потемневшем дереве и лаке выцарапано: «8.12.1973 здесь был Яша» Чуть ниже, уже другим почерком: «Они убили Герострата. Сволочи!» И тут я вижу ТУ САМУЮ надпись. Чёрная ручка. До боли знакомый почерк: «Бугага!»
    Я сижу. Сердце колотится, как ненормальное. Боже… Я встаю и начинаю спускаться по скрипучим ступеням. В дверях я сталкиваюсь с седоватым лектором:
    - Девушка, вам плохо?
    Я молчу. Смысл вопроса мне не ясен.
    - Позвать кого-нибудь? Внизу поликлиника, вас проводят.
    Я мотаю головой. Мне плохо. Я больше не хочу «ретроспекции».
    Знаешь, я еле вернулась домой. И решила послать Марину к чёрту…
    
    Письмо. 25 января.
    Сегодня был очень хороший день. Сегодня мы с тобой прогуляли школу и поехали в Ломоносов. Сначала мы долго тряслись в пустой электричке и слушали музыку.
    За окном мелькали маленькие летние домики, такие нелепые и одинокие зимой, берёзы, на коре которых танцевали первые отблески рассвета, низкое и клочковатое бело-серое небо.
    В Мартышкино какие-то мальчишки кидали в окна вагонов снежки, и мы смеялись этому… Было просто хорошо.
    Потом мы бродили по одиноким аллеям заснеженного летнего парка. На снегу лежали еловые лапы, и ты смеялся, когда я взяла на память шишку. Потом мы кидались снежками, и фотографировались, и, смеясь, скатывались под откос, не удержавшись на ногах. И говорили, говорили… Я не сказала тебе главного, и теперь, наверное, уже никогда не скажу. Потому что ты меня не любишь. Я знаю это точно. Но я счастлива, потому что дышала с тобой одним воздухом, потому что гуляла по парку с выключенным телефоном, потому что – наконец – смогла поговорить с тобой хоть о чём-нибудь наедине. Без неё.
    А потом пришла пора возвращаться домой. Сейчас уже ночь, а спать я не могу и не хочу.
    Ведь тебя волновало одно – «что мы скажем ей», если тебя вообще что-то волнует… Я знаю, какая петля затягивается на моей шее. Я знаю, какой яд растекается по моим венам. Игра не стоит свеч. Я скоро сгорю, и никто мне не поможет.
    PS: Сегодня, когда ехала домой, в автобусе я встретила парня из параллельного класса. Мы и поговорили-то пять минут, но мне почему-то показалось, что он меня понимает. Лучше всех на свете. Полная ерунда. Наверное, у меня бред…
    
    Письмо. 2 февраля.
    Сегодня я расскажу тебе, что такое любовь. Вернее, какой она бывает.
    Я знаю Максима с детства. Наши мамы были одноклассницами. Улыбчивый, открытый парень, которого всегда обожали учителя и одноклассники. Он мечтал стать архитектором и построить хорошее и удобное здание для своей школы, потому что тогда были развесёлые девяностые, и в классах школьники сидели одетыми. Он зачитывался классикой, играл по вечерам в футбол в хоккейной коробке и замечательно рисовал.
    И вот однажды его пригласили к кому-то на День Рождения – он был душой компании, без него не обходилась ни одна вечеринка.
    В тот вечер Максим увидел Её. Он говорил мне, что сначала увидел её руки – тонкие, изящные, длиннопалые – когда она передавала ему за столом фужер. Он помнил даже, что на среднем пальце у девушки было дешёвенькое серебряное колечко в виде змейки. Парень взглянул на обладательницу этих рук. Казалось бы, самая обычная девушка. Вьющиеся тёмно-русые волосы, светлая кожа, простенькое салатного цвета платье. С худенького миловидного лица на него смотрели огромные зелёные глаза в обрамлении длинных тёмных ресниц. Она улыбалась, шутила, смеялась, а Максим сидел и заворожено смотрел на неё.
    После ужина все пошли танцевать и Максим, набравшись смелости, пригласил её. Она с улыбкой согласилась. Они танцевали медленный танец. Максим чувствовал только хрупкие ладони на своих плечах и видел только внимательные зелёные глаза. Музыка закончилась, девушка всё с той же обворожительной улыбкой присела перед ним в реверансе. И этот старомодный жест, и её голос, и глаза – всё это свело парня с ума. Не помня себя от смущения и смятения, Максим спросил её имя. Жанна. Жанна Стеклова.
    Когда все парни пошли на перекур, Максим вышел с ними. Подвыпивший Артём, отозвав его в сторону, шепнул на ухо: «Дохлый номер. Странная она, эта Жанка. Дальше чем потанцевать ни у кого ещё не получалось». Максим раздражённо оборвал болтуна и вернулся в квартиру.
    На кухне Жанна и хозяйка квартиры резали торт. Он вошёл и сел на колченогую табуретку у стола. Хозяйка, осознав, что она лишняя, ретировалась в комнату, оставив их наедине.
    - Руки у тебя красивые, - смущённо начал Максим и замолчал.
    - Я скрипачка, - улыбнулась Жанна. – И математик, - добавила она, смеясь.
    - А ты где учишься?
    В этот момент Максиму показалось, что придумать более глупый вопрос было невозможно, но в голову ничего не пришло.
    - В математической гимназии, - сказала Жанна. - А ты уже, наверное, поступил?
    - Нет. Я тоже в школе учусь.
    Через час они знали друг о друге очень многое. Максим рассказал ей самые сокровенные мечты. Потом он вызвался проводить её. Они шли по заснеженному двору до жанниного дома – как оказалось, рукой подать. Она поминутно смеялась чему-нибудь: то кособокому подтаявшему снеговику, то орфографической ошибке в неприличном слове на стене дома, то мельком донёсшейся из окна крылатой фразе из старого фильма. Когда они дошли до подъезда, она пожала ему руку на прощание.
    - До свидания, Максим.
    - До свидания, Жанна…
    Он ходил как в бреду, пока однажды не узнал телефон Жанны, подкупив её подружку. Неделю он собирался позвонить. Потом не выдержал и пришёл встречать её к гимназии. Она вышла с подружками, но увидев его, без тени смущения распрощалась с ними и подошла к Максиму.
    - Я знала, что ты найдёшь меня.
    Потом были два самых прекрасных года в жизни Максима. Он рассказывал мне, что очень долго не решался её поцеловать, пока однажды она сама не попросила его. Он признался ей в любви в вагоне электрички, когда они возвращались из Петергофа. Волосы и футболка у Жанны были влажные от воды, и он накрыл ей плечи своей курткой. А потом вдруг решился и шепнул ей на ухо, что любит её. Она внимательно посмотрела ему в глаза и тихо сказала:
    - Поцелуй меня, Максим. Пожалуйста…
    И он поцеловал. И ещё раз. И ещё. И осторожно гладил её непослушные влажные волосы…
    Его счастье было омрачено лишь однажды, когда он вызвал Жанну на серьёзный разговор. Дело в том, что она регулярно пропадала на три-четыре дня в конце месяца, и однажды Максим решился спросить. Вечно смеющиеся глаза Жанны погрустнели.
    - Я не хотела, чтобы ты это знал! О, боже, как я не хотела!
    И он узнал: Жанна неизлечимо больна с пяти лет. Ежемесячно ей требуется гемодеализ.
    - Максим, - плакала она, прижавшись к его плечу. – Только не бросай меня. Я нормальная, я даже детей смогу родить…
    - Глупая, - шептал Максим, целуя её мокрые щёки, - я же люблю тебя. Очень. Очень.
    Потом наступила осень. Максим учился в Архитектурном, а Жанна решила поступать на следующий год. В сентябре она выиграла музыкальный конкурс в Риге. И вот, дождливым ноябрьским утром в квартире Максима раздался звонок. Это была мама Жанны.
    - Максим?
    - Да, Ольга Петровна.
    - Максим, Жанне плохо, её увезла «скорая». Я сейчас поеду в больницу, тебе позвоню.
    - Хорошо, Ольга Петровна.
    Максим положил трубку. Весь день он не знал, куда себя девать, всё валилось из рук.
    Вечером позвонила мама Жанны, повеселевшим голосом сообщила, что опасность миновала, «её девочка» на гемодеализе, и велела Максиму ложиться спать. Спать всё равно не получалось. Он взял книгу, но строчки переплетались и прыгали перед глазами. Пятнадцать минут первого зазвонил телефон.
    Прерывающимся голосом Ольга Петровна умоляла Максима немедленно приехать в больницу.
    - Жанночки больше нет, - повторяла она.
    Он выбежал на улицу в лыжной куртке, накинутой на футболку, выскочил на проспект, встал посреди дороги и отчаянно замахал руками. Через минуту около него остановились «Жигули». Водитель материл его почём зря, называл дебилом и пьяницей.
    Максим встал перед ним на колени. Через несколько минут водитель понял, что парень не пьян. Несмотря на то, что Максим признался в том, что у него нет ни копейки, мужик посадил его в машину и повёз. Потом Максим понял, что сыграло решающую роль: у восемнадцатилетнего парня было несколько седых прядей…
    В больнице его схватил под руки санитар – молодой парень с бритой головой – и оттащил в какую-то подсобку. Максим вырывался, кричал, матерился… Санитар залепил ему звонкую пощёчину и велел выслушать. Жанна не умерла, она убита. Её убил главврач.
    Вечером в больницу привезли богатого бизнесмена с алкогольным отравлением, которое при ближайшем рассмотрении оказалось простым похмельем. Главврач, которому охранники положили на стол конверт с зелёными бумажками, принял решение отключить Жанну от аппарата гемодеализа и подсоединить к нему бизнесмена. В 23:15 констатировали смерть от почечной недостаточности…
    Максим кричал и порывался душить главврача. Потом он держал под руки сползающую по стене Ольгу Петровну, а Жаннин отец уже лежал в реанимации. Микроинфаркт. Ольге Петровне санитар сделал какой-то укол, и она спала на скамейке в коридоре, накрытая плащом.
    Потом Максим и бритоголовый санитар сидели в подсобке на ящиках и пили спирт. Санитар плакал, а Максим окаменело молчал, в сотый раз перечитывая надпись не коробке из-под ампул, и нисколько не пьянел. Потом его тошнило в углу, а санитар вытирал ему лицо половой тряпкой.
    Жанну похоронили быстро. Она лежала в гробу в красивом кружевном голубом платье, красивая, только очень бледная. Владимир Петрович Стеклов лежал в больнице, а Ольга Петровна после попытки самоубийства – в диспансере. Максима вёл его друг Димка.
    Первые полгода после смерти Жанны Максим просидел дома. Он взял академ, и целыми днями лежал на диване, смотря в потолок. По вечерам иногда ускользал из дома и напивался. Он худел на глазах, русые волосы вперемешку с седыми – он не разрешил состричь эти пряди – сползали на лицо.
    В мае он впервые вышел из дома. Вернулся в короткой куртке и тяжёлых ботинках, с бритым под ноль черепом. Начал поднимать штангу.
    - Сына, что происходит? – спросил отец.
    - Фамилия врача была Мамедов, а того бизнесмена – Гасанханов…
    Нет, он не стал неонацистом. Он очень быстро разочаровался в мести. Просто однажды ночью он уехал в Москву, где подарил одну из своих почек совершенно незнакомому, умирающему в больнице парню…
    «Я никогда не смогу полюбить никого кроме неё», - однажды сказал он мне.
    Он снова учится, и даже получает повышенную стипендию. Много читает. Вот только каждое воскресенье он идёт не в клуб и не в кино. Он садится на электричку и едет в Кингисепп, где лежит его любимая девушка… Она улыбается с белого эмалевого овала.
    И если ты ещё не веришь, что любовь существует, то ты дурак.
    
    Письмо. 5 февраля.
    Вопросы крови – самые сложные вопросы в мире. Вчера я стала Королевой. Объявила себя сама, короновала сама. Больше мне никто не нужен. Моё королевство пока – это одиннадцать квадратных метров в небольшой квартирке в спальном районе. Одиннадцать метров, набитых книгами, дисками, чёрной и нечёрной одеждой, тетрадками, свечами, монетами и прочей рухлядью. Мой трон – это скрипучий офисный стул, корону я не ношу по причине неудобства плюс есть некоторые проблемы с подданными. Конечно, я мечтаю о маленьком острове на море, с корабельными соснами, мандаринами в оранжереях и белыми скалами, о старом уютном замке с каминами, башнями и готическим храмом, о малочисленном миролюбивом и трудолюбивом народце… Нет, у меня не поехала крыша. Просто у меня – тебе этого никогда не понять – есть фантазия.
    Вчера в чате ты откровенно смеялся надо мной, объясняя это манией величия. Нет. Это не так. А потом я поймала тебя на слове. Ты сказал, что Королеву нужно целовать в перстень. И сегодня, вместо наскучившего тебе «Привет!», ты был встречен предложением поцеловать перстень. И, на глазах у удивлённой публики, гневно сверкая глазами, ты опустился на колено и поцеловал дешёвенькое серебряное колечко.
    
    Письмо. 14 февраля.
    Я ненавижу День святого Валентина. Ненавижу розовые пошлые открытки во множестве блёсток и сердечек, фарфоровые фигурки толстых купидончиков и пышные букеты, напоминающие кладбищенские венки. Я ненавижу все эти прикрытия духовной бедности…
    Сегодня ты принёс мне цветок. Отвратительную безликую жёлтую розу, прихваченную февральским морозцем. К третьему уроку она уже совсем завяла. Отчего я не швырнула её тебе в лицо или хотя бы в мусорку? Не люблю, в отличие от тебя, театральных сцен… Она получила алую розу. Знак любви. Замечательно.
    Знаешь, когда я пришла домой, я взяла большие кухонные ножницы для рыбы и отрезала венчик от стебля. Мама застала меня сидящей на кухне, среди разбросанных листков и лепестков, с ножницами в руках. Я не плакала. А лепестки я собрала и вложила в конверт. Теперь он лежит между 200 и 201 страницами в первом томе «Анны Карениной»…
    Пожалуйста, больше никогда не дари мне цветов. А то я ведь отрежу ножницами чью-нибудь голову. Я могу, ты знаешь.
    
    Письмо. 16 февраля.
    Я никогда не плачу. Никогда. Ты говоришь, что я стальная? Может быть. Может быть, я каменная, пластмассовая, может быть, у меня кукольные стеклянные глаза… только вот сердце у меня человечье. И ему больно, когда по нему ходят.
    Я прекрасно знаю, что ты с ней встречаешься. Я не глупая девчонка, мне не пять лет. Сегодня мне было очень больно, когда она мне рассказывала, как вы забирались на охраняемый объект. Она называла меня «зая», а мне даже не хотелось её ударить… Либо я очень интеллигентная, либо попросту пробковая… Второе более вероятно. Да, это мой мрачный юмор. Можешь тысячу раз кричать мне, что тебе не смешно, но я всё равно буду шутить. Когда смешно, не страшно… и менее больно. Не ты ли мне рассказывал, что еретики смеялись под пытками инквизиции, не выказывая презрение, а, скорее, просто заглушая боль?
    Вот так и я. Ведь я сильная. И ты никогда не увидишь моих слёз, даже если очень захочешь. Как и она.
    Вот я и соврала. Конечно, иногда я плачу. Но только в душе. Ведь в душе никогда не видно слёз.
    А сегодня я расплакалась прямо так. Но слёз всё равно никто не видел. После того телефонного разговора с ней у меня в квартире погас свет. Пока все бегали со свечками и фонариком, я села на пол спиной к тёплой батарее и расплакалась. Мне было плохо, и стало ненамного легче. Но я хотя бы выплакалась. По потолку бегали блики фар, где-то выла сигнализация, а я сидела в наушниках с песенкой про девочку, которая хотела счастья, и плакала.
    Господи, как же я ХОТЕЛА счастья! Так почему у меня его нет?
    
    Письмо. 22 февраля.
    Иногда я понимаю Курта Кобейна. Сегодня я искала тот самый поваленный столб, похожий на карандаш. Искала-искала, пока не споткнулась об него и не разбила ногу. А потом я села на него прямо под окнами твоего дома.
    Прилично одетая девушка сидела на поваленном столбе в грязном снегу и слушала Нирвану.
    Конечно, ты не помнишь, как я однажды сказала тебе, что могу описать в своих книгах всё что угодно, даже этот столб. Я видела его сотни раз, и знаю, что он похож на советский карандаш «КОНСТРУКТОР», что на нём два ржавых железных обода, а остальная поверхность его абсолютно гладкая, если не считать небольшой петельки из толстой проволоки.
    Я знаю это так же, как то, что у твоих джинсов правая штанина более потёрта, что на твоём левом плече три родинки, а суставы на пальцах отвратительно хрустят.
    Я знаю это так же, как то, в каком именно месте платформы на «Политехнической» ты стоял тогда, после лектория, также как твою привычку писать букву «Д» с закорючкой наверх.
    Я знаю это также, как то, что никогда не пожертвую своей жизнью ради человека, который играет со мной в «кошки-мышки» и «третий лишний».
    Я знаю это также, как то, что больше ничего не будет… Не будет тебя со мной. Буду я. Будешь ты.
    Я знаю это также, как то… как то… я знаю. Разум знает. А значит, сердцу придётся смириться.
    
    Письмо. 5 марта.
    Я хочу убить тебя. Ведь я хожу на подготовительные курсы в юридический ВУЗ, и отлично знаю, что такое «с особой жестокостью». Именно так. Отравить? Фи, это слишком спокойно, это не удовлетворит моей жажды мести. Застрелить? Пожалуй, придётся ещё разоряться на серебряные пули. Ведь иногда мне кажется, что ты пособник Сатаны. Вот зарезать – это самое то. Ворваться к тебе в комнату, размахивая ножом, и кромсать, кромсать, кромсать… Я вся буду в крови, меня непременно уличат и посадят в тюрьму. На процессе я буду гордо стоять за решёткой, буду видеть, как давит скупые слезинки она, как рыдает твоя мама… Сегодня мне приснился такой сон.
    Завтра я пойду к новому психоаналитику, и не дай бог ему, как Марине, спросить, какие сны я вижу. Либо он умрёт на месте, либо упечёт меня в психушку.
    На самом деле сегодня был первый день моей свободы. Я сидела на информатике и увлечённо работала в экселе. Она сидела за соседней машиной и терзала меня рассказами о своей dolce vita. А я посмеивалась в душе, представляя, каким станет её лицо, если я перескажу ей свой сон. А потом вошёл ты. Рукопожатия, приветствия, улыбки. А меня, как под воздействием перегрузок, вдавило в кресло. Я сидела и продолжала машинально заполнять значениями столбцы и строки. Ты поприветствовал лично меня, такого давно не бывало. В моих наушниках Александр Васильев кричал о том, что «выхода нет», я стучала по клавишам, не поднимая головы.
    И тогда ты забеспокоился. Ты опустился на корточки сбоку от моего стола, да так, что не замечать тебя дальше сделалось невозможным. Я вынула один наушник и с улыбкой, похожей на оскал, кивнула тебе. Мне отчего-то вспомнился бал Сатаны и самые мерзкие гости, целовавшие колено Маргариты. Ты продолжал сидеть. И тогда, не в силах больше играть этот фарс, я опустила взор на клавиатуру. И тогда ты впервые повысил голос.
    - Я незаметен? – спросил ты.
    - Нет, - сказала я. И добавила сквозь зубы: - Ты, пожалуй, слишком заметен.
    - С чего это ты перестала со мной здороваться? – продолжал кипятиться ты.
    И тут я допустила ошибку. Я подняла голову и улыбнулась. Улыбнулась, причём не наиграно и натянуто, а тепло и искренне.
    Ты распрямился, схватил сумку и вышел, хлопнув дверью. И больше не появлялся до конца дня.
    Скрипнуло соседнее кресло. Она встала и, бросив на меня испепеляющий взгляд, вышла вслед за тобой.
    
    Письмо. 2 апреля.
    Если бы я могла найти мраморную плиту и золото для букв, следовало бы увековечить эту дату.
    Знаешь, мне иногда кажется, что мы с тобой, как артисты, играем какую-то длинную комедию и вдруг обнаруживаем - уже на премьере – что она скучна и глупа. И вроде нужно доигрывать, но мы уже путаем слова, и не можем сосредоточиться, и чувствуем разочарование и даже гнев публики. До сегодняшнего дня мы играли. Но сегодня пьеса завершилась изумительной сценой, которую я не забуду никогда, до самой своей смерти.
    Итак. Последний урок, основы военной службы. Все расслабленно и даже откровенно пренебрежительно смотрят на завхоза, который этот предмет ведёт. Мы с моей лучшей подругой Оксаной Караваевой (из-за тебя, кстати сказать, у меня с ней вышел разлад, но сейчас я уже всё поняла) рисуем картинки в тетрадях. Тебя нет уже с неделю, слышала, что болеешь, но ни подтвердить, ни опровергнуть этого не могу. И вот, кажется на характеристике военкоматов, рассказ завхоза прерывается.
    Ты появляешься в дверях. Безупречный костюм. Рубашка. Галстук. Дав всем с полминуты, чтобы полюбоваться, ты заходишь в класс. Молчание. Ты удивлён. Почему это я села не с ней? Почему я улыбаюсь? Почему, наконец, смотрю не в пол или в тетрадку, а – гордо и прямо – тебе в глаза? Ты смущён, огорчён, разгневан, наконец. Испепелив нас взглядом, ты садишься куда-то на задние парты. Рассказ завхоза возобновляется. Минут через десять звенит звонок, и мы с Оксаной, молниеносно собрав сумки, выбегаем за дверь. В раздевалке я тоже тороплюсь, ломая ногти, дёргаю молнию на сапоге… Уф… кажется успели. Тебя нет, её нет.
    Мы выходим на крыльцо и… Ты стоишь внизу. Ты не можешь и не хочешь скрывать эмоций. Нахмуренные брови. Жестокий взгляд. Кажется, мог бы – разорвал бы меня на куски.
    Декорации: школьный двор, лестница, кусты. Герой, которого играешь ты, стоит внизу, у подножия лестницы и, задрав голову, смотрит на меня. Рядом, испуганно держа тебя под руку, - она. Моя героиня смотрит на тебя свысока и – буквально – сверху. Рядом со мной застыла Ксана, чувствуя, что сейчас что-то будет. Минута – и тебя прорывает.
    На глазах у половины школы ты отвратительно, визгливо спрашиваешь меня, почему я ВАС не подождала. ВАС? С какой стати? Почему я должна быть третьей лишней? Может, ещё и свечу подержать? Но вслух я произношу только: «Я пойду с Ксаной». Твоя возлюбленная, моя бывшая подруга, несмело улыбается, пытаясь предотвратить дальнейший скандал. Но тебя уже несёт волна гнева, ущемлённого самолюбия и искреннего разочарования в сорвавшейся с крючка жертве. Ты выкрикиваешь, что я поступаю отвратительно и просто некрасиво, что вы соизволили меня подождать, а я… В середине твоего монолога ты начинаешь задыхаться от злости. Ты так живо напоминаешь мне крошечную Моську, вздумавшую лаять на слона, что я буквально давлюсь от хохота. Ты краснеешь, брызгаешь слюной, ещё немного и – лопнешь. Я спокойна. Улыбаясь, повторяю: «Я пойду с ней». Я торжествую.
    Ты вдруг резко замолкаешь и, схватив её за локоть, тащишь с собой. Я оглядываюсь вокруг. Десятки знакомых лиц. Кто прямо одобрительно, кто с затаённой улыбкой смотрит на меня. Я беру под руку Ксану, и мы идём. Специально другой дорогой.
    Мне с тобой больше не по пути.
    
    Он подскочил к компьютеру и начал печатать ей мейл. Лихорадочно, опечатываясь и начиная всё сначала…Он кричал, насколько можно кричать в электронном письме, как его оскорбила его нелепая выходка с этой повестью…Он отправил письмо.
    Ответ пришёл через полтора часа.
    
    Эпилог.
    Мейл, который должен стать по-настоящему последним.
    Кажется, когда-то я уже обещала больше не писать тебе… что ж. Это вовсе и не письмо. Оно совсем не такое, как те, написанные копеечной гелевой ручкой на бумаге для копира.
    Ты требуешь разъяснений – пожалуйста. Да, это твои письма. Все до одного твои. Я знала, что когда-нибудь ты их получишь. Я знала, что всё поймёшь, несмотря на то, что в тексте нет ни одного настоящего имени. Я даже знала, как ты разозлишься на меня… Да, я получила гонорар. Совсем небольшой по сравнению с тем, что мне пришлось пережить за те полтора года с тобой. Совсем небольшой…
    Ты спрашиваешь, как я? Я… очень хорошо. У меня есть друг. Тебе достаточно будет знать, что он любит меня. Он любит меня так, как не умеет ни один человек кроме него. Он может угадывать мои мысли, может обыскать весь Интернет в поисках нужной мне редкой программы, может увести меня гулять на край света.
    Да, конечно, ты предпочёл бы, чтобы я, как знаменитый Курт Кобейн, разнесла себе из ружья череп. И, как многие девушки до меня, оставила бы записку, что умираю от несчастной любви к тебе. Нет. Это неинтересно. Мне хотелось отомстить тебе… хоть чуть-чуть. А разве есть смысл убивать себя ради бессердечного эгоиста?
    Я прощаюсь с тобой. Навсегда. Я смогла разлюбить тебя, и в этом моя победа. Будь счастлив, а я уже вполне счастлива.
    Королева.
    PS: Однажды один человек сказал мне: «Если кто-то сделал тебе больно - переживи, ты сможешь. Когда-нибудь...Лет через двадцать...Когда у тебя уже все будет… То он не будет иметь ничего...»
    
    Он сидел на полу рядом с кроватью и пил из горлышка холодный виски. Книга лежала рядом. Книга, в которой говорилось о нём.
    Он отбросил пустую бутылку и схватил книгу. Жалобно треснул картон обложки, зашуршали листочки…Он мял и комкал листы, рвал пополам, бросал на пол и топтал их ногами. Обессиленный, он упал на колени среди всего этого бумажного мусор, заходясь нервным хохотом, от которого на глазах выступали слёзы.
    - Ненавижу!!! – кричал он, наслаждаясь треском бумаги.
    Потом он сгрёб листы в кучу и свалил в корзину для бумаг.
    Вдруг он почувствовал, как что-то колет ему ладонь. Он разжал пальцы. На ладони лежал маленький кусочек бумаги со словом «НИЧЕГО».
    Вставало солнце.
    
    


    

    

Тематика: Психологическое, Любовное


© Copyright: Анна Сизова, 2009

предыдущее  


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

02.12.2010 12:32:37    Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
Ошеломлена.. Вошло в сердце. Спасибо...
     
 

Главная - Проза - Анна Сизова - Дюжина писем об удавшейся мести

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru