Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Анна Сизова

На ветру.

    Моей бабушке посвящаю.


    За окном шёл снег. Он летел почти горизонтально, на миг пунктиром перечёркивал красно-коричневую кирпичную стену, мятую жестяную водосточную трубу и вдруг у самой кромки стекла взмывал куда-то вверх, как будто поглощённый пылесосом. Снег…
    
    Когда я родилась, в России, наверное, тоже шёл снег. Но родилась я далеко отсюда, в солнечной Греции. Я почти совсем не помню эту страну – мне едва исполнилось два года, когда мать привезла меня в Сочи. А ещё я не помню отца. Знаю, что он был очень красивым, любил меня, а звали его Константин.
    Кстати, об имени… Интересно, кому из родителей пришло в голову назвать меня Яной? Наверное, маме – имя ведь совсем не греческое. Впрочем, какая разница? Мне моё имя нравится.
    Моя мать микробиолог. Когда она училась в Институте, это абсолютно никого не интересовало, а теперь – весьма прибыльное дело.
    Мой отец - грек (я не могу написать о нём "был", ибо мне до сих пор не известна его судьба). Он журналист, окончил филфак Ленинградского Университета. Именно тогда кто-то из однокурсников и познакомил его с кареглазой блондинкой родом из Сочи, которая занималась биологией, целовалась, не закрывая глаз, курила сигареты и прекрасно танцевала.
    Потом они поженились и уехали в Грецию. Вскоре родилась я. Интересно, что думала мама обо мне, когда носила меня? А что думал папа? Его уже не спросишь. Он пропал в 1995 году на Балканах в составе съёмочной группы. Константин Авозис. Вот и всё, что я о нём знаю.
    Я этого не помню. Тогда я уже жила в России, в прекрасном солнечном городе на берегу Чёрного моря. У нас был свой дом: маленький, белый, ничем не отличающийся от сотен подобных по всему побережью. Летом мы пускали квартирантов, а бабушка ходила на рынок торговать инжиром и шелковицей. Зимой преимущественно сидели дома. Но этих самых зим я отчего-то совсем не помню. Зато лето… нагретые цветные плитки тротуаров, пальмы, цветущие деревья, тёплое море. Наверное, плавать я научилась раньше, чем читать.
    Ещё я помню наших соседок - женщин, одинаково выглядевших в двадцать и сорок, в мешковатых, выгоревших на солнце цветастых халатах с карманами, нелепо оттопыренными от подсолнечных семечек. По воскресеньям они надевали ситцевые цветастые платья, шли с детьми на рынок, а вечером тащили на себе пьяных мужей, заснувших на скамейках в Ривьере. Это были «чужие мамы». Да, они могли позволить себе купить детям в воскресный день только персики. Да, у них были стоптанные шлёпанцы и седые волоски вне зависимости от возраста. Да, они могли ругаться матом и размахивать бельевой верёвкой, грозя наказать непослушного сына… Но они были.
    Моя мама приезжала раз в полгода. Из Адлерского аэропорта она добиралась на такси. В начале улицы она выходила и шла пешком, позволяя налюбоваться вдоволь на свой шикарный кремовый костюм с иголочки, на светлые босоножки на шпильке и безупречную укладку. За ней по цветным плиткам грохотал чемоданчик на колёсах. Дома она открывала этот чемодан и извлекала из него карамель и шоколад с надписями на английском, настоящие кожаные перчатки или элегантный сарафан для бабушки. Бабушка улыбалась, что-то спрашивала у мамы фальшивым голосом…
    Потом мы шли гулять, и на пляже мама неизменно подворачивала ногу в своих босоножках, после чего мы сидели в крытом кафе, ели мороженое, а я показывала язык близнецам Кольке и Лёвке, которые жили чуть выше нас по улице.
    Потом мама уезжала, и меня ещё полгода гладили по голове, угощая персиками, мамы в ситцевых платьях. Иногда мне хотелось, чтобы у меня была такая мама. Мне казалось, что я буду есть эти кислые персики, и плакать, когда она на меня кричит, и терпеть удары верёвкой и ремнём. Зато она будет варить мне кашу, и укладывать меня спать, и читать мне сказки.
    Я очень люблю бабушку. Но мне бы хотелось, чтобы у меня была мама.
    Я помню, как пропал отец. Мама ничуть не расстроилась. Когда она приехала в тот раз, меня только поразило отсутствие золотого ободка у неё на пальце.
    Да ещё мельком оброненное: «Константин пропал». Я не могла понять, как это – пропал. Пропадают бабушкины очки, пропадает бельё, которое сушат во дворе… но человек? Много позже я узнала, что к моменту папиного исчезновения мама уже год как жила с другим мужчиной. Кажется, его звали Аристотель.
    В Сочи я пошла в школу. Моей мамы на линейке не было – её фирма как раз что-то там презентовала, поэтому прилететь она не смогла. А я так надеялась, что она приедет… В школе мне понравилось. Это было интересно, ново и как-то совсем по-взрослому. Однако с учёбой у меня не заладилось – я не могла по часу сидеть и рисовать наклонные палочки. Помню, как однажды нарисовала в прописи котёнка, за что бабушка меня очень долго ругала. Тогда я одела плащик, взяла портфель и заявила, что поеду к маме. Тогда бабушка заплакала. Я очень отчётливо помню, как кричал на весь дом:
    - Бабуля, милая, я не поеду к ней, не поеду, она злая, она гадкая, нет, нет…
    Потом бабушка подарила мне альбом и краски, и я пошла в художественную школу. Впрочем, там я не достигла успеха. Учитель просил нас рисовать яблоки, цветы, обувные коробки, а я «портила» альбом рисунками котят и девочек с бантиками.
    Однажды в наш класс пришла высокая сухощавая женщина и отобрала меня в секцию плавания. Бабушка была рада чем-то занять непоседливую внучку, Там я тренировалась два года, пока однажды чуть не утонула. Случилось это так: со мной в бассейне занималась одна девчонка, наполовину армянка. Её звали Карина. Мы с ней были вечными соперницами, как и две наши тренерши: меня любила пухленькая «Булочка» Нелли Николаевна, а её – та самая сухощавая Ирина Витальевна. Однажды нам дали свободное время поплавать, а тренерши ушли пить чай. Тогда Карина заявила, что мы сыграем в игру: кто дольше продержится под водой. Сказано-сделано. Просидели мы долго, и вот наконец моя соперница не выдержала и начала всплывать. У меня кислород был тоже на исходе, но я понимала, что если всплыть одновременно, она может оспорить мою победу. И я продолжала сидеть, пока неожиданно перед глазами не замельтешили цветные точки. Я потеряла сознание… Меня спасла Карина. Она вытащила меня ещё до того, как на её истошный крик сбежались тренерши.
    Я очнулась от этого же крика. Только теперь Карина кричала от боли: её била Ирина Витальевна, называя «черномазой дрянью» и обвиняя в том, что она пыталась меня утопить. Она била и оскорбляла свою «ласточку», «чемпионку», «героиню»… наверное за то, что она всплыла первой. А может, просто испугалась ответственности – вдруг я бы утонула прямо здесь.
    - Карина не при чём, я сама, - прошептала я и снова потеряла сознание.
    Мы дружили с Кариной до самого моего отъезда в Петербург. Два года назад я узнала, что её зарезал в пьяной ссоре сожитель…
    
    Петербург… это слово оглушило меня однажды, в один из маминых приездов. Я с детства мечтала побывать там. Моя бабушка была родом из Ленинграда, но после блокады не смогла вернуться – никто не прислал ей «вызова».
    А вот теперь я ехала туда с мамой. Насовсем. Если честно, единственное, что связывало меня с Сочи – это бабушка. Ещё, пожалуй, было жаль покидать друзей: Олю и Витьку. Оля была моей ровесницей, смешливой девчонкой с косичками, кончики которых она имела обыкновение грызть, когда волновалась. Витька был старше на год, он работал на пристани – помогал брату катать отдыхающих в лодке. У нас с ними было не одно головокружительное и опасное приключение…
    Я уезжала. Навсегда. Я уезжала от милых мне белых домиков, от улиц, мощёных цветной плиткой, от уютных и запущенных санаторных садов, от Моря. Меня нисколько не беспокоил переход в другую школу и переезд…
    Я помню, как утром перед отлётом, не в силах больше смотреть на плачущую бабушку, я убежала к морю. Был нешуточный шторм, и никто не купался. Я ушла как можно дальше от пляжей и уселась прямо на гальку по-турецки. Так я просидела очень долго. Я не плакала, просто кидала в море камушки.
    В Петербурге мы поселились сначала в огромной холодной комнате в Петроградском районе. Это называлось «коммуналка»: щётку и зубную пасту нужно было нести в кармане, в туалете вечно кто-то курил, а с кухни меня гнали в шею. По коридору зато можно было ездить на велосипеде, который я одолжила у соседки Лины. С ней мы очень быстро подружились. Линина мама тоже не носила кремового костюма и босоножек, но и халата тоже. Она вечно куталась в какие-то уродливые кофты и бесформенные юбки.
    Однако долго жить в коммуналке мне было не суждено. Однажды утром мама растолкала меня и в весьма грубой форме велела поторапливаться. А через час я уже сидела в абсолютно чужой квартире, в окружении двух незнакомых девочек, которые всячески меня развлекали. Так я поселилась у тёти Насти. Тётя Настя была маминой троюродной сестрой. Я пила и ела вместе с её семьёй, меня отвозил в школу на машине её муж. Ко мне относились очень хорошо, я бы сказала – замечательно. Но всему приходит конец. Я прожила у них год, мама прилетала пару раз из своей Греции, привозила им какую-то ерунду и рассыпалась в благодарностях за воспитание своей «непутёвой» дочери. Но однажды они сказали, что уезжают. В Москве муж тёти Насти получил какую-то должность, они переехали, а меня поселили к маминой лучшей подруге «тёте Вере».
    «Тётя Вера» была молодой, развесёлой и не отличалась примерным поведением. У неё постоянно бывали какие-то компании, а я потихоньку сидела в своём углу и мечтала, как на лето поеду к бабушке. Из этого периода я отчётливо помню один эпизод. У «тёти Веры» была какая-то попойка, во всей квартире спала куча народу. Меня уложили спать в кухне на софе, потому что в комнате «тёти Веры», где я обычно спала, ночевал какой-то блондин с татуировкой на плече. Не знаю, отравилась ли я чем, или просто объелась «праздничной еды», так или иначе, меня стало рвать. Я никого не будила, мне было неудобно беспокоить малознакомых людей. Я лежала на софе, умирая от боли в желудке. Тогда мне хотелось умереть. В десять лет. Люблю ли я свою маму?.. Из гостиной вышел вразвалочку какой-то абсолютно незнакомый дядя – один из вчерашних гостей. Увидел меня. Молча потащил в ванную. Он заставил меня пить из-под крана и вызывать рвоту. Потом, когда мне стало чуть легче, он отнёс меня на кухню. Заглянул мне в глаза (моя мать ни разу не смогла этого сделать!) и спросил, кто моя мама. Я ответила. Он покачал головой. Велел лечь спать. Утром, когда гости расходились, сунул мне календарик с лохматой болонкой.
    Я до сих пор не понимаю, зачем мама забрала меня у бабушки. До четырнадцати лет я жила в квартире чужого человека, часто ночевала на кухне, иногда меня отправляли спать к соседке. Соседка была очень хорошей женщиной, поила меня чаем с конфетами, а в отношении мамы и «тёти Веры» употребляла непонятное мне слово «курва». За маму я совсем не обижалась…
    Она приехала как снег на голову в канун Старого Нового года. Долго трезвонила в дверь, поскольку мне открывать было запрещено, а все остальные были в стельку пьяны. В итоге ей открыл длинноволосый гитарист – очередной «друг» тёти Веры - и то, только потому, что пошёл в туалет. Мама ничуть не удивилась, будто так и положено, чтобы я жила в этом Содоме. Она прошла на кухню, не снимая прекрасных сапог на шпильке и пальто из дорогой ткани «с искрой». Сказала:
    - Собирайся, мы переезжаем, я купила квартиру.
    Собирать было особенно нечего. Через полтора часа мы уже были в новой квартире.
    Много лет спустя я случайно узнала, что мама помогла «тёте Вере» в бракоразводном процессе, наняв ей известного адвоката. Если бы не он, Вере пришлось бы возвращаться на родину в Невель. Мать обменяла свою дочку на гонорар адвоката…
    Началось второе полугодие девятого класса. Я жила одна в небольшой однокомнатной квартире. Мама улетела в Грецию. До меня здесь жили какие-то старики, умершие один за другим перед Новым годом. Мне было так страшно, что иногда ночью мне чудились их голоса. Квартира была холодная и тесная, но именно эта теснота спасла меня от сумасшествия.
    Квартира словно рассердилась на меня, и всё шло наперекосяк: батареи не желали греть, краны брызгались, а при включении плиты на кухне так пахло газом, что начинала кружиться голова. В конце концов я бы, наверное, обварилась или взорвала весь дом, но соседкин внук, который нашёл меня однажды плачущей около двери – не открывался замок – взял надо мной шефство.
    
    Так я и жила, пока в моей жизни не появился он: высокий, подтянутый, с роскошной каштановой шевелюрой и кольцом с рунами на среднем пальце. Он был моим одноклассником, и звали его Андрей. Это был странный роман. Это был поединок между женщиной и мужчиной, вот в чём порок этого чувства... Это был страшный человек. Не дай Бог кому-нибудь встретить такого...
    Надежда на то, что он признает свою ошибку (ха-ха, пишу и смеюсь, слишком хорошо мой разум знает этого человека)... Знаете, если мою жизнь отмотать на два года назад и пустить заново, я ни на секунду бы не задумалась. я хочу прожить её снова. Да, там было много боли, но там было и счастье. Было солнце, Нева, смех, заснеженный пригород и два человека зимой в летнем парке, была и любовь, причём, как мне думается, не безответная, если этот человек вообще способен испытывать такое чувство...
    Мне незачем рассказывать всю нашу историю. Скажу только: он поиграл со мной в любовь, а потом отпустил по ветру, как надоевший воздушный шарик. И вот летит этот шарик, пьяный и неприкаянный… На ветру.
    Я вытерпела. Я даже не плакала, хотя главной целью он поставил мои слёзы. Вернее, плакать-то я плакала, но в подушку. А школу озаряла приветливой улыбкой. И тогда он начал мстить.
    Помню ситуацию: сидит весь мой класс и их родители. Это наша классная придумала, новый способ проведения родительских собраний. Заходит психолог. Начинает по списку с меня.
    - А где ваши родители, Авозис?
    - Не могли прийти .
    Она начинает кричать, мол, я же просила, чтобы все были, сложно раз в полгода прийти... Тогда я как раз поругалась с педагогом-организатором из-за того, что просила не ставить меня на роль в КВНе по причине больного горла. Я сказала:
    - Мамы нет, она в Греции.
    А Андрей перед всеми, громко и чётко, на весь класс:
    - Да. Её мама живёт в Греции с новым мужиком. Приезжает в гости. Она своей маме и даром не нужна.
    25 человек класса. 25 родителей. И я. Одна. Совсем одна.
    Я даже пощёчину ему не смогла дать. Я уже подошла, но рука отдёрнулась, как будто он был змеёй или языком пламени. Скорее, всё-таки змеёй.
    Его мама добавила. Видимо это семейство сговорилось меня уморить:
    - Так вот почему она у нас дома всегда так хорошо кушает!
    Если бы я могла выплюнуть ей в лицо все её блинчики, я бы это сделала!
    Я вышла из класса и как была, в пиджаке, пошла домой. В марте. Меня догнала одноклассница Илона с моим пальто. Набросила его мне на плечи, прижала меня к себе, и мы так стояли посреди проезжей части…
    
    …Через неделю мне исполнится девятнадцать. Я живу в Петербурге и учусь на журфаке. Да, моя мать за всё платит, в деньгах и ни в чём другом материальном я не нуждаюсь. Мне и сейчас иногда хочется, чтобы вместо обычного звонка раз в две недели из Греции со стандартным набором вопросов о квартплате и учёбе она просто позвонила, чтобы узнать, как у меня дела. Я вот иногда думаю: вот если я умру сейчас, или начну спиваться, или стану наркоманкой... Да вот даже если я пропаду. Через три дня меня хватится бабушка. А мать... Даже моим одногруппницам часто звонят родители. Лене из Сыктывкара звонят утром, после пар и вечером. Мама обсуждает с ней не материальные, а простые бытовые и личные вопросы. Она спрашивает у неё, что она сготовила себе на обед, спрашивает о том, с кем и на какой фильм она ходила в кино, как он ей понравился, какие она себе купила перчатки, что она читала перед сном, как себя чувствую я (перед этим Лена сказала, что я подхватила простуду) и надела ли я шапку, хватит ли ей хлеба до завтра, не донимает ли нас скучный лектор по фольклору…
    Звонить из Греции дорого, но ведь те 15 минут, которые мы говорим о кварплате, о погоде, о ценах мы могли бы поговорить о чём-нибудь другом. Ах да, ещё мать спрашивает, звонила ли я бабушке. И ничего больше о ней. Раз звонила - значит жива.
    И ещё. На праздники она присылает мне деньги. Немаленькие суммы. Я иду в магазин, покупаю себе что-нибудь и потом всем рассказываю, что мне это купила мама и прислала. Ведь все думают, что моя мама живёт в Сочи. Хоть бы она прислала мне футболку с картой Миноса, или дешёвую ракушку, или что-нибудь ещё. Но я бы знала, что она ЭТО держала в руках, она пришла и купила ЭТО для меня. Иногда мне кажется, что у неё в компьютере есть специальная программа, которая в определённые даты посылает мне больший перевод, чем в остальные дни. Она ведь даже не интересуется, может быть, её деньги идут на наркотики...
    Бабушка присылает мне шерстяные носки, которые я ношу вместо тапок, орехи, ракушки, открытки. На День Рождения она тоже присылает мне деньги, а потом обязательно спрашивает, что я купила. Не знаю, может быть, это всё чушь, но мне от этого приятнее...
    
    За окном уже не идёт снег. Там светит солнце, оно отражается в лужах и стремительно истончающемся льду. Звонок в дверь. Мне пора открывать. Кажется, пришло моё Счастье…
    


    

    

Тематика: Психологическое


2009 Санкт-Петербург

© Copyright: Анна Сизова, 2009

  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

09.05.2009 12:25:23    Игорь Акользин Отправить личное сообщение    
В данное время, мне пришлось тоже вспомнить свою бабушку - ветерана войны.
Спасибо, Анна, за прекрасное произведения!
     
 


Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru