Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Русь Московская. III часть.
Дмитрий Вавилов

Русь Московская. III часть.

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ.
    
    
    
    1. МОСКВА: СМЕРТЬ И РОЖДЕНИЕ.
    2. МИХАИЛ ТВЕРСКОЙ.
    3. ПЕРВАЯ ЛИТОВЩИНА.
    4. ВТОРАЯ ЛИТОВЩИНА.
    5. РОДОВЫЕ ВОЙНЫ И ТРЕТЬЯ ЛИТОВЩИНА.
    6. НЕЗАВИСИМОСТЬ.
    7. ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ.
    8. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ.
    9. ОТ ПЬЯНЫ ДО ВОЗЖИ.
    10. НЕОБЪЯВЛЕННАЯ ВОЙНА.
    11. ОЛЕГ.
    12. ВЕЛИКОЕ ОПОЛЧЕНИЕ.
    13. УТРО НА КУЛИКОВОМ ПОЛЕ.
    14. БИТВА.
    15. НА КОСТЯХ.
    16. НАЕЗД ТОХТАМЫША.
    17. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ.
    
     ЭПИЛОГ.
    
     1. МОСКВА: СМЕРТЬ И РОЖДЕНИЕ. В 1365 году некий дотошный летописец не поленился и записал сообщение о сенсационном открытии русских «астрономов». На Солнце были обнаружены огромные пятна, воспринятые населением страны как зловещее предзнаменование. Через какие именно приборы наши с Вами предки рассматривали запятнанный солнечный диск – сие не ведомо. Но жуткое знамение суеверный русский люд тут же связал с небывалой засухой, неурожаем и голодом, что воцарились в ту пору по всей Руси. Жара и засуха для деревянных русских городов были пострашнее, даже, чем голод и мор, ибо они могли всего за пару недель превратить все городские строения, включая крепостные стены и башни, в огромные хорошо просушенные кострища, запалить которые можно было одной единственной искрой. Предотвратить эту беду было практически невозможно, и потому во все времена русские города горели с завидной регулярностью. Москва тоже горела не раз и не два. Не убереглась она и теперь. Ведь не зря же, в самом деле, все солнце пошло пятнами.
    Кем был тот бедолага, что в стенах московской Церкви Всех Святых неосторожно уронил искру, из которой в итоге и возгорелось пламя, спалившее сначала саму церковь, а затем и весь город, мы теперь уже никогда не узнаем. Одно нам известно точно: свой скромный след в истории любимого города - темный или светлый, это с какой стороны посмотреть - сей господин оставил. Что называется, наследил - так наследил! Громадный пожар, раздуваемый невесть откуда налетевшим ураганным ветром, сожрал всё, что было накоплено и построено внутри московских стен за все последние десятилетия. Через два часа после начала пожара от могущественной столицы могущественного княжества остались только груды горелых бревен, толпы растерянных погорельцев да горы гражданского и казенного имущества, вытащенного из огня и кое-как сваленного на берегах Москвы-реки и Неглинной поближе к спасительной воде. Всего за два часа деревянная Москва Ивана Калиты покорно и безропотно ушла в историю, очистив место для Белокаменной Москвы Дмитрия Донского.
    Жизнь, меж тем, не смотря ни на что, продолжала идти своим чередом. Катаклизм – катаклизмом, а Божий наказ «Плодитесь и размножайтесь!» по-прежнему никто не отменял. В январе следующего 1366 года Дмитрий Иванович Московский стал, наконец, мужем, причем, во всех смыслах этого слова. Князь только-только переступил рубеж, отделявший детство от совершеннолетия, а митрополит с боярами уже начали хлопотать о его браке с дочерью Дмитрия-Фомы Суздальского Евдокией. Этот союз был выгоден обеим сторонам, ибо он накрепко привязывал к Москве суздальского владетеля, а самому Дмитрию-Фоме давал возможность породниться с правящей династией. В том, что эта династия так и останется правящей, сам Фома уже ни минуты не сомневался, но теперь он, по крайней мере, мог утешать себя мыслью, что все последующие московские государи будут через Евдокию и его потомками тоже. А значит - участь обычного думного боярина, в коих тогда превращалось большинство лишенных своих уделов Рюриковичей, ему, бывшему великому князю владимирскому, не грозила. Свадьбу сыграли в московской Коломне, которая стояла на границе обоих княжеств. Москва в ту пору еще только начала восставать из пепла и выглядела весьма уныло, а собирать гостей в стольном Владимире москвичи не захотели, ибо уже не считали сей город стольным.
    В том же году, как только спали морозы, в русские города и села вернулся мор, гулявший по стране с 1363 года. И была эта зараза страшнее всех предыдущих поветрий, ибо теперь люди погибали одновременно и от моровой язвы и от чумы. В одном только Переславле в день умирало до сотни человек! Их даже не успевали хоронить. В очередной раз полностью вымер Смоленск. Пятеро уцелевших горожан ушли из заваленного телами города, затворив ворота. Опустели Бездеж, Рязань и Нижний Новгород. Вновь крепко досталось Твери и Москве. Властям пришлось за казенный счет рыть для своих умирающих в массовом порядке сограждан новые братские могилы. 7 августа 1366 года в 3 часа пополудни произошло солнечное затмение – еще одно предзнаменование, которое никого уже не смогло напугать. Предвещать Руси новые беды и пугать ее щербатым солнечным диском после всего того, что стране уже пришлось пережить, было бессмысленно. Люди просто устали бояться.
    Тем же летом начались работы по восстановлению московского кремля. О необходимости перестройки кремля, который уже не мог вместить в своих стенах стремительно растущее столичное население, думские бояре говорили давно, но руки до этого у верховников все никак не доходили. Теперь же стараниями некоего безымянного попа, учинившего на Москве Всесвятский Пожар, эта проблема стала злободневной. На срочно собранном совете Дмитрий Иванович Московский, Владимир Андреевич Серпуховской и думные бояре - не без давления со стороны митрополита Алексия - постановили отстраивать московский кремль не из дерева как прежде, а из камня, чтобы впредь их городу не были страшны ни засуха с огнем, ни сырость с гнильем, ни вражеские тараны с катапультами. Дело задумывалось крайне дорогостоящее и трудоемкое, но московские власти с Данииловых времен учились все свои планы строить на отдаленную перспективу и уже очень неплохо умели просчитывать завтрашние дивиденды от сегодняшних капиталовложений. Во главу угла вновь был поставлен прагматизм чистой воды. Москва готовила себя к боям сразу на нескольких фронтах, и для этого ей требовался хорошо-укрепленный тыл - иначе говоря, мощная в военном и материальном отношении база. К тому же, в распоряжении московских властей сейчас было все самое необходимое: во-первых, деньги, собранные со всей Руси в 62, 63 и 64 годах, предназначавшиеся для выплат Орде, но так в Орду и не попавшие, а во-вторых, большое число рабочих рук, которых, даже после недавнего мора по-прежнему было в избытке. Своими мастерами по каменному делу, правда, Москва обзавестись еще не успела, а потому каменщиков пришлось приглашать из далекого Пскова.
    Рыть канавы под фундамент и возить камень начали в том же 1366 году. А в 1367 году, когда начали возводить стены и башни, в Москву примчался великий тверской князь Василий Михайлович Кашинский с жалобой на своего племянника Михаила Микулинского - единственного из Александровичей, пережившего мор. В тверском семействе возник яростный спор вокруг выморочного наследства Семена Константиновича Дорогобужского. В завещании было указано имя Михаила, которого поддержал и тверской владыка Василий, однако по древнему закону удел был должен достаться Семенову брату Еремею. Ни Еремей, ни даже великий князь Василий Кашинский в Твери особым авторитетом никогда не пользовались. Зато Михаил был там неизменным победителем всех без исключения местных «хит-парадов». Москве же он был опасен в первую очередь тем, что являлся последним представителем княжеского клана, имевшего с потомством Ивана Калиты давний кровный счет. Исходя из всего этого, и опасаясь нового всплеска старой родовой войны, митрополит Алексий присудил выморочный удел Еремею, а епископу Василию устроил выволочку за самоуправство и недальновидность.
    Одержав победу в московском суде, Еремей с Василием немедленно отправились в Тверь, приказали своим людям ловить по всему городу сторонников Михаила с тем, чтобы хорошенько почистить их сундуки и кладовые, а сами двинулись с войском к выигранному по суду городу Вертязину. «Ответчик» Михаил был уже там. Подчиняться приговору «главного попа» и какого-то там пацана, считающего себя великим князем, он не собирался. Бои у стен Вертязина разыгрались нешуточные, но взять город своими силами «истцам» не удалось. Осада затянулась, и Василию пришлось звать на помощь «судебных приставов». Московский и волокский полки выбили непокорного Михаила из спорной крепости и передали ее «истцу» Еремею. Михаил собрал остатки своей дружины и ушел в Литву звать на помощь тамошнюю «братву».
    В том же году до Русской Земли вновь долетели отголоски ордынской смуты. Разросшиеся на благодатной почве бешеной татарской междоусобицы красненькие цветочки, начали, наконец, давать первые, еще пока не очень зрелые, но уже вовсю налившиеся человеческой кровью ягодки. Орда слабела, порядок в степи рушился, и, как результат, по волжским и донским берегам резко умножились грабежи.
    Сначала новгородские ушкуйники в силе немалой спустились по Волге до Нижнего Новгорода и разнесли в клочья местную ярмарку, ограбив всех «бесерменских» купцов. Благо, что хоть своих-то тогда не тронули. От Нижнего ушкуйники поворотили на Каму и, двигаясь вверх по реке, совершенно разорили ее берега плоть до стен Булгара. Нагрузившись награбленным добром и тяжко ополонившись, они отправились в обратный путь и без всяких помех со стороны владимирских властей добрались до рубежей Великого Новгорода.
    Замешательство, вызванное внезапным нападением русских, царило в Булгаре совсем не долго. Всего через пару месяцев булгарский князь Булат-Темир, над которым страх перед ордынскими властями тоже уже не давлел, даже и не пытаясь разобраться в том, кто из россиян его грабил, отомстил за разорение своих земель внезапным набегом на окраинные суздальские волости. Дмитрий-Фома с сыном Василием Кирдяпой и братом Борисом, совокупив свои полки с московской ратью, долго гнались за нежданным гостем, желая проводить его с почестями, и нагнали уже на берегу реки Пьяны. В яростной скоротечной схватке на Пьяне булгарское войско было почти полностью истреблено. Сам Булат-Темир с горсткой телохранителей, оставив нижегородцам пленных и весь обоз, ушел в Булгар, где его уже несколько дней терпеливо ждали люди сарайского царя Азиза. С оставшимся без войска и потому совсем нестрашным булгарским князем ордынцы не церемонились. Потыкав ему в брюхо ножиками, они всего за пару минут покончили с недолгой независимостью Волжской Булгарии, возвратив ее в лоно Золотой Орды.
    Меж тем разорительная пробежка новгородцев по нижегородской ярмарке, где с «бессерменами» торговали абсолютно все, включая и московских купцов, и откуда часть сборов регулярно отсылалась в великокняжескую казну, остаться вовсе безнаказанной не могла. Московские власти немедленно потребовали от Господина Великого Новгорода возмещения убытков, и республике после долгих препирательств, сопровождавшихся захватом заложников и звоном оружия, пришлось раскошелиться.
    
    2. МИХАИЛ ТВЕРСКОЙ. 23 октября 1367 года на Русь вернулся Михаил Александрович Микулинский, который вел с собой русско-литовскую рать. Михаил шел садится на Тверской стол, шел без крови и разорения, шел туда, где его с нетерпением ждали, шел как освободитель. В Тверь вступили под ликующие крики толпы. Василий Кашинский в чем был, в том и ускакал, без казны, без охраны, без бояр. Вслед за ним кинулись врассыпную кашинские ратники и мытари. Иных, кто не успел сбежать, горожане побили или перевязали. Владыка Василий, не теряя ни минуты, отправился в Кашин и принялся уговаривать свергнутого тверского князя помириться с племянником и не длить более вражду с ним. Василию Кашинскому пришлось уступить Михаилу Тверь вместе со всеми правами на великий стол, отпустить пленников и вернуть все, что было награблено его людьми в Твери и в Михайловой вотчине, да, кроме того, заплатить выкуп литовской «братве» за неприкосновенность собственных владений. Двоюродный брат Михаила, Еремей, тоже поначалу подчинился самопровозглашенному тверскому государю, вернув ему выспоренный в московском суде Семенов удел, но затем вдруг быстро собрался и подался на Москву. В Москве беглеца встретили радушно, но влезать в тверскую смуту пока не стали. Главные силы великого князя в ту пору находились на западном рубеже.
    В начале 1368 года немцы неожиданным налетом напали на Псков, разграбили окрестные села и едва не захватили сам город. Новгород вовремя прийти на помощь «младшему брату» не захотел или, что скорее всего, не сумел. Ему и самому сейчас приходилось несладко. Шведы вновь поставили в устье Невы крепость Орешек, и теперь новгородцы безуспешно пытались их оттуда выбить. За дело пришлось браться Москве, которая и сама уже начала верить в то, что ей самим Провидением уготована миссия заступницы Земли Русской. Владимир Серпуховской, уже в те юные годы прозванный Храбрым, отправился с московскими полками в Новгород, соединился там с местным ополчением и стремительным маршем двинулся к Изборску, к которому с запада столь же стремительно приближались войска ливонцев. За Изборск русские и немцы сражались две недели. Затем, подсчитав потери, ливонцы свернули лагерь и убрались восвояси.
    На исходе весны того же года в Кашине умер последний из сыновей Михаила Святого, князь Василий Михайлович. Сразу вслед за этим в Тверь пришло официальное приглашение Михаилу Микулинскому прибыть в Москву на новый суд с Еремеем. Митрополит Алексий особой грамотой лично гарантировал тверскому князю его неприкосновенность. Был ли во всем этом какой-то изначальный подвох, или ничего худого против тверского смутьяна московские власти вовсе даже и не замышляли, и им просто хотелось наглядно продемонстрировать ему свою возросшую мощь, позволив вблизи рассмотреть белокаменный кремль, еще недостроенный, но уже весьма внушительный, - судить об этом по прошествии стольких веков сложно. В любом случае закончилась вся эта история не очень красиво, что дало историкам повод сомневаться в искренности митрополита Алексия и великого князя Дмитрия, заверявших Михаила в том, что на Москве ему ничего не угрожает.
    Недостроенный московский кремль оказался для микулинца громадной каменной ловушкой. Если верить летописям, Михаил вел себя при дворе великого князя непозволительно дерзко, нагрубив сначала государю, а затем и самому митрополиту, за что по приказу Дмитрия в первый же день своего пребывания в столице был взят под стражу. Возможно, юный московский князь попросту погорячился, а думные бояре, поскольку их государь был уже в дееспособном возрасте, оспорить его приказ не посмели. Не исключено также, что все было продумано и спланировано заранее – тверскому выскочке было необходимо указать его истинное место. Как бы там ни было, но после торжественного приема и пира, устроенного в его честь, тверской князь очутился в «золотой клетке», где его холили и лелеяли, но дальше порога не выпускали. В таких же точно клетках, но уже с совсем иным обслуживанием, оказалась и вся Михайлова свита. Что конкретно московские власти хотели получить с плененного Михаила, осталось тайной, ибо в самый неподходящий момент в дело вмешалась третья сила, уже не такая могущественная, как прежде, но все еще очень опасная, – татары. Прибывшие теми днями в Москву для переговоров с Алексием и Дмитрием Мамаевы послы Карача, Ояндар и Тютекаш, узнав о злоключениях тверского князя, высказали по этому поводу свое крайнее неудовольствие и, выражаясь словами летописца, сильно «усомнились». Им, по большому счету, было наплевать на то, зарежут московиты своего пленника или просто попытаются сломить его волю, после чего отпустят на все четыре стороны. Гораздо больше их заботили возможные последствия насильственного вытеснения Михаила Тверского из большой политики. Подчинив себе Тверь, Москва станет вдвое сильней и обнаглеет окончательно. Договориться с ней будет уже невозможно. Такой вариант развития событий Орду устроить не мог ни в коей мере, а значит - его следовало предотвратить уже сегодня, иначе завтра разъяренный Мамай поснимает со своих послов головы за нерасторопность и близорукость. Заступничество татар возымело свое действие. Ссориться с Мамаем, который по слухам как раз в ту пору затеял какие-то переговоры с Ольгердом, Москве было не с руки. С Михаила взяли обещание сделать уступки Еремею, заручились его согласием на утверждение в Вертязине московского наместника и выпустили, наконец, из «клетки».
    
    3. ПЕРВАЯ ЛИТОВЩИНА. Если все, что произошло с Михаилом Александровичем в Москве, было хорошо спланированной провокацией, направленной на то, чтобы максимально обострить отношения с Тверью, то эта затея москвичам, вне всякого сомнения, удалась. Раздираемый гневом, яростью и стыдом Михаил вернулся к себе в Тверь, собрал полки и, захватив стремительным набегом Вертязин, прикончил московского наместника, который сидел там с его же дозволения. С этого момента для всего клана Рюриковичей Михаил Тверской превратился в агрессора, а Дмитрий Московский предстал перед общественностью, как невинная жертва. Когда карательные московские войска вступили в пределы Тверского княжества, Михаилу снова пришлось бежать в Литву, ибо на Руси союзников у него уже не нашлось.
    На Москве бегству неусидчивого тверского князя были только рады. Все прекрасно понимали, что он кинется за помощью к Ольгерду, как к своей «крыше», но никто всерьез не верил в то, что эта помощь ему будет оказана. А значит, для окончательного объединения Владимирской Руси под рукой Москвы оставалось немногое. Требовалось лишь посадить в Тверь своего человека, после чего можно будет подумать и о более серьезных приобретениях.
    Появление на границах Руси летом 1368 года громадного литовского войска стало для Дмитрия и Алексия полнейшей неожиданностью. Кейстут с сыном Витовтом, Ольгерд с сыновьями Андреем и Дмитрием, переметнувшийся на сторону врага смоленский князь Святослав и сам Михаил Тверской тремя колоннами стремительно шли к Москве, и остановить их никто не мог. Первый удар пришелся по Оболенску. Князь Константин Юрьевич оборонял свой город до последнего и погиб в бою. Стародубский князь Симеон Димитриевич Крапива встретил врага в поле и тоже был убит. Можайск бился яростно и сумел отбиться. Ольгерд разорил окрестности города и скорым маршем погнал войско к Москве. На берегу Тройны к северу от Рузы его встретил полк, составленный из московских, дмитровских и коломенских ратников. Заслон этот был собран в страшной спешке и потому оказался невелик. Тем не менее, сопротивлялся он яростно. Весь полк до единого человека полег там же, где и стоял. Вместе с простыми ратниками сложили свои головы воеводы Акинф Шуба и Дмитрий Минин. Отослав часть войск на захват Ржевы, Ольгерд осадил Москву и четыре дня, словно баран, долбился лбом в кремлевскую твердыню, все еще не веря в ее неприступность. На пятый день он снял осаду и двинулся назад, опустошая на своем пути Московскую Землю и озлобляя своей жестокостью местное население.
    То, что Ольгерд Литовский вот таким вот неоригинальным способом попытался раз и навсегда закрыть московский вопрос и одним ударом закончить вековую борьбу Вильно с Москвой за гегемонию в русском мире, нисколько не умаляет его достоинств. Нам с Вами судить его не за что. Он радел своей стране, и на будущее Руси ему было наплевать. Мы имеем полное право относиться к нему точно также, не интересуясь особо ни его достоинствами, ни его недостатками. А вот тот факт, что свору голодных и прожорливых русско-литовских собак навел на Москву православный русский князь Михаил Тверской, автор оставить без комментария не может. Почти пол века Владимирская Земля не знала нашествий извне, умудряясь решать свои проблемы либо путем мирных переговоров, либо за счет собственных вооруженных сил. Михаил же, стоило лишь ему всерьез задуматься над тем, почему у кого-то есть все, а у него нет ничего, пошел по старой поросшей мхом и бурьяном междоусобной дорожке, возродив правила, бывшие на Руси в ходу в 12 и 13 веках: «Все или ничего!», «Не смотря ни на что!» и «Не останавливаясь не перед чем!». Вдохнув жизнь в полудохлого монстра московско-тверской родовой войны, а затем обратившись за помощью к иноземцам, он тем самым подготовил свою родную землю к новому страшному опустошению, ибо кровная месть, она потому и кровная, что без ответной крови обойтись не может. А следовательно, государем Михаил Александрович был, мягко говоря, недальновидным. С человеческой же точки зрения он оказался недостоин ни памяти своего самоотверженного отца, ни, уж тем более, памяти своего великого деда. Впрочем, давать оценку человеческим качествам внука Михаила Святого, сына Александра Сятого, великого князя тверского и удельного князя микулинского, Михаила Александровича, автор не станет. Судить или оправдывать всех этих Михаилов, Еремеев и Дмитриев из нашего с Вами далекого прошлого – такого права нам с Вами никто не давал. Ведь всей правды об этих людях мы все равно знать не можем. У любого события или деяния есть своя подоплека. События и деяния чаще всего держатся на поверхности, у всех на виду, подоплека же скрывается в темных глубинах, и с каждым столетием опускается все глубже и глубже. Впрочем, некоторые деяния пахнут настолько дурно, что докапываться до их глубинных причин не просто не хочется, но уже и не имеет смысла.
    После нашествия литвы Москва зализывала раны целый год. Такого разорения она не помнила со времен Дюденевой рати. О скором объединении Владимирской Руси теперь можно было забыть. Михаил торжественно вернулся в Тверь, и московским властям пришлось с этим смириться, признав за тверским князем его великокняжеский титул. Только летом 1369 года Москва решилась, наконец, на ответные действия. Как раз в ту пору рыцари захватили у Ольгерда Ковно, и ему стало не до Владимирской Земли. Это позволило Дмитрию, не оглядываясь на Литву, рассчитаться с каждым из участников прошлогоднего вторжения по очереди.
    Сначала был учинен погром Смоленску, окрестности которого Владимир Храбрый превратил в безлюдную пустыню. Толпы смердов вереницами потянулись на восток, а самого князя Святослава митрополит за участие в «литовщине» отлучил от церкви. Чуть позже такой же экзекуции подвергся Брянск. В далекий Константинополь с нарочным полетело послание Алексия, сопровожденное изрядной суммой денег, после чего отлучение русских князей, нарушивших крестное целование с Москвой и вставших на сторону «нечестивого Ольгерда», было официально утверждено патриархом Филофеем. Примерно тогда же Владимир Храбрый одним отчаянным приступом выбил литовцев из Ржевы. Все захваченные в плен литовские ратники - дабы не разозлить старого Ольгерда - были отпущены на родину без выкупа.
    
    4. ВТОРАЯ ЛИТОВЩИНА. Узнав о шкодах московитов, «нечестивый Ольгерд» не просто разозлился, он пришел в ярость. Патриарху он настрочил собственное весьма пространное послание с перечислением пакостей московского князя и митрополита Алексия, завершив письмо словами: «..митрополиту следовало бы благословить московитян, чтобы помогали нам, потому что мы за них воюем с немцами. Мы зовем митрополита к себе, но он не идет к нам. Дай нам другого митрополита на Киев, Смоленск, Тверь, Малую Русь, Новосиль, Нижний Новгород».
    То, что в Ольгердовом списке значились неподконтрольные ему Тверь и Нижний Новгород, лишний раз подтверждает громадье планов этого неуемного литовского государя. Даже в далеком Константинополе это поняли. Сообразив, что промедление смерти подобно, ибо могущественная Литва в любой момент может переметнуться к католикам, в столице Империи начались лихорадочные поиски подходящего приемника стареющему русскому первосвященнику. В конечном итоге все закончилось поставлением на Русь при живом еще Алексии второго митрополита. Им стал болгарин Киприан. Киприан отправился в Литву и немедленно принялся выполнять Ольгердов заказ по скорейшему выводу Русской Церкви из-под руки Москвы и передаче ее под «юрисдикцию» Вильно. В Новгород Великий было отправлено уведомление новгородскому владыке Алексию: «Благословил мя вселенский патриарх Филофей митрополитом на Киев и на всю Русскую землю». Отповедь из Новгорода была короткой: «Иди к великому князю на Москву, и аще тя приимет митрополитом на Русь, то и нам еси будешь митрополит». Империи стало понятно, что дело зашло уже слишком далеко, и нужно что-то срочно менять. В Москву со всей поспешностью было снаряжено посольство с приказом разобрать «вины» митрополита Алексия и без лишнего шума спровадить старика на «заслуженный отдых». Назад послы возвратились с той же поспешностью, с какой и в путь собирались. Великий князь Дмитрий довольно резко посоветовал ромеям не гадить в миску, из которой они сами же и едят, и выпроводил их из своих владений. Осудить Алексия Константинополь побоялся. В русском серебре он сейчас нуждался ничуть не меньше, чем в литовских ратниках.
    В 1369 году Борис Городецкий по сговору с Мамаем водил московские и суздальские полки на Булгары против тамошнего царя Осана. Осан, узнав о приближении русского войска, собрал вещи и ушел без боя, а в Булгаре сел Мамаев ставленник. После этого в списке первоочередных задач, стоявших перед Москвой, не зачеркнутой осталась только строка с надписью «Тверь».
    О том, что война Москвы с Тверью неминуема, знали все. Поэтому, когда у сына покойного Василия Кашинского, Михаила, возникли трения с его двоюродным братом, тверским князем, и маячившим за его спиной епископом Василием, он, недолго думая, отправился за помощью в Москву. Михаил Тверской, который ни минуты не сомневался в том, что обозленные литовским разорением москвичи, всенепряменнейше захотят с ним поквитаться и постараются сотворить с его княжеством нечто подобное тому, что они уже сотворили со Смоленском и Брянском, начал спешно укреплять свою столицу и в расчете на удачу – а вдруг получится - снарядил на Москву посольство «любви», доверив переговоры с митрополитом и московским князем своему верному епископу Василию. Митрополит Алексий тверского владыку принял неласково, говорил с ним резко, упрекал его в попустительстве княжеским сварам, в нежелании утвердить мир и покой в подотчетной ему епархии, но никаких разговоров о возможности примирения Москвы с Тверью не вел. Красный как рак или бледный как смерть владыка Василий был вскоре отпущен к своей пастве, а вслед за ним в Тверь явился гонец от великого князя, сообщивший Михаилу, что Москва мира не хочет, и что война будет продолжена. Как иллюстрация к сказанному, почти сразу вслед за отъездом гонца на восточных рубежах Тверского княжества взметнулись в небо столбы черного дыма. Города Микулин, Зубцев, десятки больших и малых сел и деревень превратились в одно большое пепелище. Толпы смердов целыми семьями со всем своим скарбом и домашним скотом отправились в сторону Москвы, где им уже были приготовлены новые места для расселения. Остановить наступление разъяренных ратников разъяренного Дмитрия Московского силами одной только Тверской Земли Михаил не мог. Теперь ему не оставалось ничего иного, как вновь уповать на помощь своего отзывчивого литовского патрона. Тверскому князю повезло и на этот раз.
    Осенью 1370 года, получив из донских степей заверения в том, что Мамай ни во что вмешиваться не станет, Ольгерд повторно начал созывать своих вассалов для большого похода на Москву. В русских пределах к воинству православных язычников вновь присоединились отлученный от Церкви Святослав Смоленский и отлученный от Церкви и от своего княжества Михаил Тверской. Не смотря на глубокие снега и легкий ноябрьский морозец, русско-литовская рать шла по Владимирской Земле стремительно. Москва, уверенная в том, что поздней осенью к ней уж точно никто не сунется, вновь была застигнута врасплох и подготовиться к встрече не успела. Впрочем, и такой растерянности, как в прошлый раз, уже не наблюдалось. Под Волоком-Ламским воинство Ольгерда понесло первые серьезные потери. Взять город с ходу оно не смогло. Во время одного из приступов погиб князь Василий Иванович Березуйский, руководивший обороной города, однако и после его смерти горожане остались верны своему князю, отбив все последующие атаки литовцев. На четвертый день Ольгерд снял осаду и скорым маршем двинулся к Москве. На этот раз у стен недостроенной московской цитадели литовцы промаялись без толку 8 дней. Потом стало известно о приближении Владимира Храброго, который спешил к столице с юго-запада, и о переправе через Оку Олега Рязанского и Василия Пронского, двигавшихся с юго-востока. Ольгерд поспешно отступил от кремлевских стен, закрепился в некотором отдалении от города и, несмотря на отчаянные протесты Михаила Тверского, вступил в переговоры.
    От предложенного литовским государем вечного мира Москва отказалась наотрез, согласившись вести речь лишь о перемирии на пол года. При этом от Ольгерда потребовали отпустить всех пленных. Понимая, что иного выхода у него нет, он согласился на все. Назад литовцы шли тихо, стараясь не шуметь и не брать лишнего, с опаской поглядывая на Можайск и Волок. Брошенный союзниками на произвол судьбы Михаил поспешил вернуться в свой удел, где уже вовсю начинали безобразить первые, пока еще разрозненные, отряды москвичей.
    
    5. РОДОВЫЕ ВОЙНЫ И ТРЕТЬЯ ЛИТОВЩИНА. Понимая, что на ближайшее полугодие Ольгерд ему, скорее всего, не попутчик, Михаил кинулся в степь на поклон к Мамаю, который к этому времени сумел, наконец, благополучно завершить свою бесконечную войну с сарайскими «сибиряками». Царь Азиз был убит, а его место занял очередной «ручной» Чингизид, Мамат-Салтан. Донские и волжские степи вновь объединились под властью одного правителя.
    Тверского князя Мамай принял дружелюбно, почти как брата. Жалобы Михаила на судьбу-злодейку и на злодея Дмитрия он выслушал с пониманием и сочувствием. У Мамая с наглого московского князя теперь был и свой собственный спрос. В свое время темнику пришлось сократить размер русских даней, а после того, как Дмитрий подрос, эти дани и вовсе перестали поступать в цареву казну. Меж тем, за последние годы в степи многое успело измениться. Теперь Мамай был победителем. Со своим вассалом Дмитрием Московским он мог отныне разговаривать строго, даже, надменно. Хотя, как человек, безусловно, умный, Мамай и сам давно уже понимал, что царский ярлык окончательно перестал быть первопричиной всех тех склок, что продолжали еще терзать изнутри Владимирскую Русь. Русские использовали ордынскую «лицензию» на власть лишь в качестве удобного повода, которым можно было оправдать свои не совсем корректные, а то и вовсе агрессивные, действия по отношению к соседям. Выжать из этого документа нечто большее было уже невозможно. А потому Мамаю не составило никакого труда выписать Михаилу «лицензию» на великое владимирское княжение, накачать его кумысом в дорогу и в начале 1371 года отправить в обратный путь с ярлыком, но без войска.
    Татар Михаил на Русь не навел только потому, что ему их не дали. То, что он якобы сам отказался от предложенной Мамаем помощи, дабы не подвергать Русскую Землю новому разорению, звучит неубедительно. Весь последующий ход событий доказывает, что с такими понятиями, как жалость и человеколюбие, у микулинского князя было не все в порядке. Заботился и пекся он исключительно о родной Тверской Земле. Все остальные Земли видели от него лишь смерть и разорение. Узколобым Михаила, конечно же, назвать нельзя, но мыслил он как-то уж очень узко. Трудно так же поверить и в то, что Мамай не захотел помочь тверскому князю из-за своей неуемной жадности. Мол, у Михаила на ордынскую конницу денег не хватило. Но ведь и ежу понятно, что будь у ордынцев в том нужда, они бы поверили микулинцу в долг. Просто нужды такой у них сейчас не было. Своими руками подарить Владимрскую Русь верному союзнику непобедимого Ольгерда, а затем, кусая локти, наблюдать за тем, как в русских городах усаживаются литовские наместники? Мамай был не настолько глуп, чтобы сотворить такое. Вот ярлык продать – это другое дело. С ярлыком Михаил мог попытаться привлечь на свою сторону подвластных Дмитрию удельных князей. С Москвой им, конечно же, будет не справиться, даже общими усилиями, но потрепать и ослабить ее они смогут. Это сделает Дмитрия более покладистым и поможет ему, наконец, вспомнить о том, что у него есть хозяин и покровитель, и что хозяину срочно требуются деньги.
    Впрочем, это все – подоплека, а какова она была на самом деле, поди-ка теперь узнай.
    Ярлык на великое княжение Михаилу Тверскому обошелся недешево. Ему даже пришлось оставить Мамаю «в заклад» своего сына Ивана. На Русь новоиспеченный государь вернулся в сопровождении ордынского посла Сарыходжи. Москва о прибытии высоких гостей была уже осведомлена и активно готовилась к их встрече. Никакой паники в княжестве не наблюдалось. По-прежнему юное, но уже успевшее вдоволь нахлебаться «взрослой» жизни, Московское Государство, еще пока не научилось бояться «по-взрослому» - с липким холодным потом в лопатках и предательской мелкой дрожью в коленках. Смертельный животный страх остался в далеком прошлом – в вытоптанных степной конницей руинах Киева, Суздаля и Владимира. Московской Руси было некогда придаваться стариковскому унынию или праздной сытой лености, Москва была для этого еще слишком молода и слишком голодна.
    Михаила и его ярлык было решено встречать всем миром. В города Владимирской Руси полетел великокняжеский указ, предписывавший боярам и «черным людям» целовать крест на верность Москве и «не даваться князю Михаилу Тверскому и в землю его на княжение не пускать». На оскорбительное приглашение Сарыходжы прибыть во Владимир на венчание нового великого князя Дмитрий ответил: «К ярлыку не еду, а в землю на княжение Владимирское не пущу, а тебе, послу, путь чист». Сразу после этого навстречу незваным гостям был выдвинут переславский полк с храбрым серпуховским князем во главе, перекрывший микулинцу и татарам путь к столице. Мамаев посол чего-то подобного, очевидно, уже ждал. Всучив Михаилу ярлык – дескать, добывай себе трон сам – он со всеми своими людьми отправился в Москву за подарками и почестями. В русской столице его принимали по высшему разряду. Летом того же года Дмитрий сам отправился в Орду, прихватив с собой опытного в посольском ремесле Андрея Федоровича Ростовского. В Орде при поддержке купающегося в русских мехах и серебре Сарыходжи князья сумели найти с Мамаем общий язык и, пообещав возобновить выплату ордынского выхода, вернули ярлык на великое княжение Москве. В конечном итоге, результатами переговоров остались довольны все, кроме Михаила.
    В состав московского посольства, отправившегося с Дмитрием в Орду, входил и еще один скромный персонаж, который, как оказалось позже, был личностью крайне занимательной. То был купец греческого или греко-татарского происхождения, Нико Маттеи, на Руси более известный, как Некомат Сурожанин. В Москве он утвердился еще при Иване Красном, который пожаловал богатого торгового гостя селами в Сурожском стану. В Орде у Некомата были кое-какие связи, и Дмитрий, беря его с собой, очевидно, рассчитывал на его помощь в случае, если возникнут непредвиденные расходы, и придется брать взаймы у сарайских генуэзцев. В ставке Мамая Некомат сложа руки тоже не сидел. Он имел весьма теплую беседу с папским нунцием, с консулом Кафы и еще с парой-тройкой темных личностей из генуэзской торговой братии. О чем конкретно шел разговор - неизвестно, но догадаться в принципе несложно. Не зря же великий Данте в своей «Божественной Комедии» записал, что самые нижние круги ада заняты генуэзцами, которые сплошь – мерзавец на мерзавце. Работорговцам из Генуи требовалась Русь с ее огромными людскими и материальными ресурсами - Русь слабая и расчлененная на княжества. Папа, в свою очередь, тоже не оставлял еще надежд воткнуть в берег Волги крест «правильной» формы. Разумеется, никто из вышеперечисленных парней в укреплении Москвы заинтересован не был. Вот почему вокруг строптивого Дмитрия Московского немедленно начала плестись тонкая паутинка заговора.
    По возвращении в Москву великий князь принял послов Ольгерда, которые прибыли с предложением возобновить прошлогоднее перемирие. В новом договоре великое владимирское княжение впервые было упомянуто, как московская вотчина. Мир между двумя государствами было решено скрепить браком серпуховского князя Владимира Храброго с литовской княжной Еленой Ольгердовной. Той же зимой у Дмитрия родился сын Василий – будущий московский государь Василий I.
    Михаил Тверской меж тем все никак не хотел униматься. Деньги на погашение свои долгов перед ханом и на возмещение расходов понесенных при покупке ненужного теперь ярлыка, он собирал весьма неоригинальным для Удельной Руси способом. Сначала тверская рать разграбила новгородский Бежицкий Верх. Затем Михаил, словно смерч, пронесся по Волге, захватив Мологу, Углич и Кострому. Во всех завоеванных волостях тут же началось выколачивание материальных ценностей из местного населения. Подвергся нападению тверичей и Дмитров, который сумел отбить все приступы, но затем предпочел откупиться от Михаила деньгами – пусть, дескать, подавится тварь микулинская. Ограбив округу и нахватав пленных, тверской князь ушел в свои леса. Вскоре выяснилось, что договор о мире с Литвой тоже оказался на поверку пустой ничего не значащей бумажкой. Язычник Кейстут с сыном Витовтом и двумя племянниками, православными сыновьями Ольгерда Андреем и Дмитрием, внезапным набегом разорили окрестности Переславля, взяли откуп с города, а на обратном пути разграбили тверской Кашин. Эти вероломные удары пришлись в самый неподходящий момент. Москва в ту пору крепко ругалась с Олегом Рязанским, который, очевидно, решил использовать Михайлов ярлык, как повод, для предъявления Москве старых территориальных претензий.
    Ругань Москвы с Рязанью закончилась тем, что московские воеводы отбили у Олега потерянную еще при Иване Кротком Лопасню, и в ожидании ответного удара начали стягивать к рязанским рубежам главные силы княжества. После набега Михаила Тверского на Дмитров положение усложнилось. Москве пришлось вести войну сразу на два фронта. С грехом пополам, но она с этой задачей справилась. Пока Олег осаждал Лопасню, основная московская рать ушла на запад отбирать у Михаила Тверского Бежицкий Верх, а кое-как управившись на Волге, вновь помчалась на Оку.
    14 декабря 1371 года великокняжеская рать вступила в пределы Рязанского княжества. Командование войском было доверено волынскому князю Дмитрию Михайловичу Боброку – человеку на Москве новому. Будучи прямым потомком Даниила Галицкого, а по некоторым источникам - Миндовга Литовского, Боброк снял с себя крестное целование на верность полуязычнику – полухристианину Ольгерду и со всеми своими людьми перебрался на службу к православному московскому государю. Вне всякого сомнения, и здесь не обошлось без протекции митрополита Алексия, который имел полное право освободить от присяги и крестного целования любого, если, конечно, этого требовали интересы дела. Присутствие в московском войске тяжелой волынской конницы сыграло ключевую роль в исходе единственного на той войне сражения, произошедшего у стен городка Скорнищева. После яростной рукопашной схватки волынцы опрокинули рязанский строй, обратили в бегство личную дружину Олега, а затем погнали и пешее ополчение. На этом война завершилась. Москве от Рязани была нужна только Лопасня.
    Надо сказать, что Боброк был тогда далеко не единственным, кто пожелал перейти на службу к московскому князю. В те же годы к Дмитрию Московскому подался кровный враг Мамая, татарский «царевич Серкиз». Он привел на Москву многочисленную конную рать и пригнал громадные табуны коней и овец. Митрополит Алексий лично крестил знатного татарина, наименовав его Иваном, а Дмитирий наделил своего нового боярина волостями и угодьями по окскому рубежу. Лучшую рекомендацию для поступления на московскую службу, чем вражда с Мамаем, и придумать было сложно. Как и следовало ожидать, в Мамаевой Орде принятие перебежчика на службу к московскому князю было расценено, как неприкрытый вызов. Помимо Серкиза-Ивана примерно в то же время в окружении Дмитрия появился и дальний потомок императорской династии Комнинов, а ныне – богатый купец из Сурожа, грек Стефан. Именно родство с императорской фамилией позволило богатому греческому купцу войти в число московских бояр, как равному среди равных.
    А тверской князь, меж тем, продолжал поиски союзников. Искал он их таким оригинальным способом, что умудрился насмерть разругаться с новгородцами, которые продолжали еще резаться с рыцарями и веских причин для того, чтобы резаться еще и с Москвой, не видели. Как это чаще всего и бывает, бесперспективное и нелепое противостояние Твери с Новгородом вылилось в дикую, бессмысленную и ничем не оправданную бойню. В ответ на захват тверской ратью Торжка знаменитый новгородский ушкуйник Александр Абакумович ворвался со своими людьми в горд и вырезал там всех тверичей, кого сумел найти. Под горячую руку были перебиты и тверские купцы. Михаил на избиение своих людей отреагировал незамедлительно. 31 мая 1372 года он повторно осадил Торжок и потребовал выдачи засевших в городе ушкуйников. Новгородцы, не дожидаясь приступа, присоединили к себе городское ополчение, вышли из крепости и нестройной толпой кинулись в атаку. На поле перед городскими воротами произошла скоротечная схватка, в ходе которой Михайловы дружинники доказали ушкуйникам, ремесленникам и смердам, что опыт иногда стоит во сто крат больше, чем численный перевес. Новгородское войско было истреблено. После этого настал час Торжка и его обитателей. Город был разграблен и сожжен дотла. Все его жители сгорели в пламени гигантского пожара или погибли под тверскими саблями во время бегства. Православный русский князь, повинуясь только одному ему понятному порыву, походя, уничтожил целый город - русский город, населенный православными русскими людьми! В 14 веке даже татары такое позволяли себе не часто. Эту бессмысленную, беспощадную, бесчеловечную, безумную жестокость Михаила Тверского новгородцы не простят ему никогда. У Москвы в ее противостоянии с Тверью появился новый верный союзник.
    В июне 1372 года к родовой войне Михаила Тверского с Москвой вновь подключился стареющий литовский государь. Собрав полки, Ольгерд скрытно и как всегда стремительно провел свое войско между Угрой и Пахрой и возле Любутска соединился с тверской ратью. Там же, под Любутском, союзники расположились станом. И там же, под Любутском, на них как гром средь ясного неба обрушился Дмитрий Московский со всем своим войском. Откуда он там взялся, для Ольгерда так и осталось загадкой, ибо выяснять это ему было некогда. Известие о молниеносном разгроме московитами сторожевого литовского заслона отозвалось в Ольгердовом стане сильным смятением. Никак не ожидая от Дмитрия такой прыти, старый полководец велел своим людям вооружиться и занять круговую оборону. Впрочем, на этом все и закончилось. Противники постояли друг у друга на виду несколько дней, после чего вступили в переговоры и, подписав мир, разошлись.
    
    6. НЕЗАВИСИМОСТЬ. Громкая и на удивление легкая победа великого князя Дмитрия над объединенными силами Литвы и Твери стала для всех «заинтересованных сторон» полной неожиданностью, необычайно возвысив престиж Москвы в глазах удельных русских властителей. Судя по всему, не ожидал такого поворота событий и Мамай. Он уже на всех порах мчался со своей ордой к Оке, чтобы доесть то, что должно было остаться от Москвы после визита Ольгерда, а вместо этого наткнулся вдруг на целехонькое московское войско, рассредоточившееся вдоль всего окского рубежа от Коломны до Любутска, и палившее бивуачные костры в ожидании, когда хан соизволит начать переправу, чтобы навалять заодно и ему. Впрочем, Москве в тот раз сильно повезло - события развивались очень быстро, даже, стремительно, и к моменту, когда из степей начали поступать тревожные вести о приближении ордынцев, Дмитрий еще просто не успел распустить свои войска по домам. В итоге, Мамаев блицкриг провалился, и раздраженному темнику не оставалось ничего иного, как перевести стрелки на ни в чем не повинного Олега Рязанского - дескать, чего Москва так всполошилась, не к ней же шел. Застигнутый врасплох Олег, бросив все, бежал в леса. Вслед за ним, в те же леса, толпами повалили ратники и мирные жители. Беззащитную Рязанскую Землю, в который уже раз, заволокло дымами пожарищ. Ополонившись и всласть награбившись в брошенных жителями городах, Мамай увел свою орду в степь.
    Вскоре в Москве сумели, наконец, найти действенное средство против Михаила Тверского. Чтобы хоть как-то утихомирить разбушевавшегося соседа, Дмитрий за большие деньги выкупил в Орде княжича Ивана и вывез его к себе на Москву. Обеспокоенному судьбой сына Михаилу волей-неволей пришлось отправлять к Дмитрию послов и просить мира, ибо по опыту прошлых лет он уже знал, что от московитов можно было ждать чего угодно. К тому же, как раз в те дни умер главный заступник тверского князя епископ Василий, а вслед за ним ушел из жизни и его главный «раздражитель», Михаил Васильевич Кашинский. Переговоры закончились довольно быстро. Иван вернулся к родителям, а Михаил вывел своих наместников из захваченных им ранее городов и частично погасил Москве ее расходы на «приобретение» княжича. С обеих сторон были отпущены и вереницами потянулись к родным очагам пленники.
    В начале 1374 года в Москве произошло событие, которое воспринимается некоторыми историками, как знаковое. При огромном стечении богомольцев и церковных иерархов, митрополит Алексий рукоположил в епископы Нижнему Новгороду, Городцу и Суздалю игумена Печерского монастыря Дионисия – основоположника сразу нескольких общежительных монастырей и пламенного проповедника борьбы с «нечестивыми агарянами» ордынцами. Сам Джанибек в свое время назвал печерского проповедника «сумасшедшим попом Денисом». Это, в общем-то, и являлось ответом на вопрос: почему популярного в народе игумена не возвысили ранее? Раньше боялись Орды. Теперь же Русь готовилась померяться с Ордой силами, и ей срочно потребовались идеологи, способные поднять простой народ на священную борьбу с «бессерменами». С 1374 года Москва опять перестала отсылать в степь ордынский выход. Все, кто еще в хоть чем-то сомневался, наконец, признали: войны не миновать. Мало того, она уже вовсю идет. Золотая Орда опять начала разламываться на два громадных куска, только теперь линия разлома шла не с юга на север, по привычному уже волжскому рубежу, а с запада на восток, вновь, как когда-то, отделив от Степи непокорный Русский Лес. Две главные составляющие некогда могучего, а ныне превратившегося в тлен, Улуса Джучи, Московская Русь и Половецкая Степь, словно две литосферные плиты, пришли в движение, сталкиваясь друг с другом, тесня и наползая, порождая вдоль границы своего соприкосновения горные хребты, вулканы и тектонические землетрясения. Ландшафт Русской Земли не менялся слишком долго, и вечно так не могло продолжаться.
    «Сейсмическая активность» будет отмечаться на юге России еще несколько столетий. Будет еще много всего: и ярлыки, и дань, и горящая Москва, и угнанные пленники, и разоренная Казань и поверженное Астраханское Ханство, считающее себя правопреемником Золотой Орды, и бросок нескольких сотен отчаянных храбрецов за Урал, и бои за Азов, и Прутский поход, и падение Измаила. Не будет только устойчивости. Не будет до той поры, пока Дон вновь не станет русской рекой от истоков до устья, а в Черном море не появятся боевые русские корабли.
    В том же 1374 году татарский отряд в тысячу сабель с Мамаевым послом Сарайкой во главе явился в Нижний Новгород, но вместо переговоров неожиданно для всех рассыпался по городу и его окрестностям и принялся грабить дома нижегородских обывателей. Времена нынче были не те, что прежде, а потому ордынская разведка боем… или Бог его знает, что это такое было... закончилась истреблением всего отряда. Наслушавшись проповедей «сумасшедшего попа» Дионисия, нижегородские смерды перебили почти всех татар. Сарайку и последних уцелевших ордынцев Дмитрий Константинович укрыл у себя во дворце, но на самосуд толпы реагировать не стал – просто не знал, как реагировать. Не знал он теперь и того, куда ему девать уцелевших послов. Через пару месяцев сомнения отца одним махом разрешит Василий Кирдяпа - по мнению автора - скотина еще та.
    
    7. ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ. 17 сентября 1374 года в Москве скончался родной дядя Дмитрия Московского, брат его матери, Василий Васильевич Вельяминов – представитель древней боярской династии, которая со времен князя Даниила почти непрерывно занимала пост московского тысяцкого, передавая его, как свою наследственную вотчину, от отца к сыну. Фактически на Москве в ту пору сложилось сразу две правящие династии: пришлая княжеская - потомков Даниила Александровича и коренная боярская - потомков Вельямина Федоровича Протасия. После Ивана Кроткого, взявшего себе в жены Александру Вельяминову, эти династии к тому же еще и породнились. Дмитрий же был уверен в том, что никаких правящих династий, кроме его собственной, на Москве быть не должно. Дядю он терпел, потому как слишком многим был ему обязан; да и коней, как известно, на переправе не меняют, а времена тогда были тяжелые. Однако стоило дяде Василию сойти в могилу, как тут же был обнародован государев указ об упразднении на Москве должности тысяцкого и передаче части его полномочий княжескому наместнику. Иван Васильевич Вельяминов, с раннего детства готовивший себя к роли дирижера в Боярской Думе, оказался вдруг задвинут на задний план, в самый дальний угол «оркестровой ямы». Стерпеть такое он, конечно же, не смог.
    До весны 1375 года недовольная физиономия Ивана Вельяминова еще маячила на заседаниях Думы, но потом вдруг исчезла, в виду того, что хозяин физиономии к всеобщему удивлению собрал вещички и, бросив на произвол судьбы свои немалые родовые владения под Москвой и в соседних волостях, дал деру. Вместе с Вельяминовым из столицы сбежал и сурожский торговый гость Некомат. Его подмосковные села также остались без хозяина. Купец Некомат подозревался в шпионаже в пользу Орды и находился под негласным наблюдением московских властей, а потому его бегство удивления не вызвало. Следы обоих беглецов вели в Тверь. В ту пору бегство вассала от своего сюзерена без обязательной в таких случаях публичной процедуры снятия с себя крестного целования расценивалось, как прямая измена. Весь клан Вельяминовых поспешил откреститься от предателя. О непомерном властолюбии Ивана его родичи были, конечно же, осведомлены и, лучше чем кто-либо другой, знали, что он не остановится ни перед чем до тех пор, пока не добьется своего или не погибнет - за власть будет драться всеми подручными средствами. Вскоре оба перебежчика подались в Орду, к Мамаю. Вслед за ними как-то уж очень «скоропостижно» засобирался в дорогу и Михаил Тверской, умчавшийся в Литву к своему шурину, Ольгерду. Стало понятно, что успокоившегося было тверского князя вновь разбередили, и против Москвы затевается очередная пакость.
    И в этот самый момент, когда мир итак уже висел на волоске, в Нижнем Новгороде свершилось непотребное. В один прекрасный день Василий Кирдяпа, пользуясь отсутствием отца, велел разоружить томившихся в нижегородском плену татар и развести их по узилищам порознь. Сарайка, быстро смекнув, чем это все может ему грозить, собрал своих людей в кулак и повел их на прорыв. На одной из нижегородских улиц горсть ордынцев напоролась на огромную толпу горожан, ведомую «сумасшедшим попом Денисом». В отчаянной жестокой схватке в центре города татары были перебиты. В последний момент Сарайка успел выстрелить из лука в Дионисия, но епископская ряса оказалась куда шире, чем сам епископ. Стрела прошла сквозь складки одежды навылет, «мощи» Дионисьевы не задев. Узнав об избиении своих послов, Мамай в ярости разорил берег Пьяны и разнес в щепки острог Киш, убив в бою тамошнего воеводу, боярина Парфения Федоровича. На нечто большее у него пока не хватало войск. Трещина между Лесом и Степью стала еще глубже. Говорят, что Кирдяпа таким вот образом пытался столкнуть Мамая и со своим собственным отцом и с Дмитрием Московским, выполняя при этом заказ неких сил, враждебных, как Мамаю, так и Москве. Последующее развитие событий говорит о том, что, скорее всего, так оно и было. Что же касательно до Дионисия, то он в данном случае, действительно, действовал, как «сумасшедший поп».
    14 июля Некомат Сурожанин вернулся в Тверь и привез Михаилу ярлык на великое владимирское княжение. Иван Вельяминов остался в Орде в качестве доверенного лица тверского князя. Михаил, к этому времени уже вернувшийся из Литвы, в тот же день, 14 июля, отправил в Москву послов с объявлением войны. Не дожидаясь прибытия литовских войск, пешая тверская рать на стругах двинулась вниз по Волге к Угличу, а конный полк помчался к Торжку, дабы прикрыть Тверь со стороны Новгорода.
    Замешательство в Москве царило недолго. Уже через две недели к Волоку Ламскому со всех сторон начали подходить полки. Наконец-то, стали сказываться плоды титанических усилий московских правителей по привлечению на свою сторону удельных русских князей. Как кто-то верно заметил: «В то время как Михаил сражался за Тверь, Дмитрий уже вовсю дрался за Русь». Земля Владимирская по-прежнему чтила Михаила Святого, как мученика и праведника, но его внуку подчиняться не пожелала. Все без исключения вассалы Дмитрия Московского, в том числе и те, что еще не так давно числились в списке его врагов, поддержали своего государя. Возле Волока Ламского начала собираться великая рать, каких Русь не видела со времен Всеволода Большое Гнездо. С полками пришли: Владимир Серпуховской Храбрый и Василий Михайлович Кашинский, Дмитрий и Борис Константиновичи и Семен Дмитриевич Суздальские, Василий и Александр Константиновичи и Андрей Федорович Ростовские, Роман и Василий Васильевичи Ярославские, Федор Михайлович Моложский, Андрей Федорович Стародубский, Федор Романович Белозерский, Роман Михайлович Брянский, Роман Семенович Новосильский, Семен Константинович Оболенский с братом Иоанном Тарусским и, даже, племянник Святослава Смоленского, Иван Васильевич. Было там еще несколько князей помельче, рати почти от всех низовых городов и, возможно даже, сельские ополчения.
    Против кого Дмитрий на самом деле собирал эту громадную армию, так и осталось загадкой. Ясно только одно: к тому моменту, как Михаил Тверской дерзнул в который уже раз снять с себя крестное целование на верность Москве, великокняжеские войска уже находились на пути к месту общего сбора. Не исключено, что русские князья ждали Мамая со всей его ордой, справедливо полагая, что он захочет поквитаться с ними за избиение своих послов, и не исключено, что Мамай не пришел именно потому, что его уже ждали. Михаил же, начал действовать, еще не ведая о том, что его союзник в самый последний момент отказался от своих замыслов. В итоге, микулинец, неожиданно для себя, оказался один на один с общерусским ополчением.
    Оставив на всякий случай в Коломне Боброка, и поручив его заботам окский рубеж, Дмитрий повел свои полки на запад с тем, чтобы раз и навсегда разрешить тверскую проблему. Огромная рать вышла из Волока, вступила в пределы Тверского Княжества, сходу взяла Микулин и на четвертый день, 6 августа, подошла к Твери. Началась долгая осада. Тверь войска Дмитрия Московского осаждали без спешки, без ярости, без натиска. Все было по-будничному деловито. В то время как главное войско строило осадные машины и кольцевой тын, перестреливаясь с защитниками города через ров и время от времени пробуя тверскую оборону на прочность, часть полков занималась планомерным разграблением Михайловых владений. Все тверские города и села были разорены, люди угнаны, скот вырезан, посевы вытоптаны. Одна только Тверь сдаваться врагу не захотела и отбывалась упорно, отбивалась из последних сил, отбивалась даже и после того, как стало известно, что спешивший ей на помощь Ольгерд, узнав о небывалом великокняжеском ополчении, на полном скаку завернул свое войско назад. Руки у тверичан начали опускаться лишь после того, как к стенам города подошла новая вражеская рать. По знаменам стало понятно, что пришли новгородцы, у которых по-прежнему не иссякло желание отомстить Михаилу за пепел Торжка, а значит, если позволить союзникам взять город на щит, пощады теперь не будет ни старому, ни малому. Желая избежать неизбежное, через месяц после начала осады Михаил открыл ворота и отдался в полную власть Дмитрия Московского.
    Условия мирного договора, который пришлось подписать Михаилу Тверскому, и который подвел итог родовой войне двух княжеских домов, были тяжелее, чем прежние, но все еще относительно умеренные. К чести московских властей будет сказано: сгонять тверского князя с его стола никто не собирался. Михаил обязался: считать себя «младшим братом» Дмитрия; за себя и своих потомков отказаться от великого стола и не принимать ярлык у татар; вернуть Василию Кашинскому его удел и признать его независимость; уступить великому князю владения Некомата и Ивана Вельяминова в Тверской Земле; дать свободный проход новгородским купцам к низовским городам; держать сторону Москвы в случае ее войны с Литвой; и, наконец, самое главное: «..А придут на нас татары или на тебя, биться нам и тебе вместе против них. Или пойдем мы на них, и тебе с нами вместе пойти на них». Этот договор стал первым документом, в котором уже официально было зафиксировано намерение Московской Руси начать борьбу за свою независимость. После подписания мирного договора, великокняжеские полки потянулись по домам. На тот случай если в будущем у тверских и московских бояр возникнут порубежные споры, было решено заранее избрать третейского судью. С обоюдного согласия им стал Олег Рязанский.
    Ни Мамай, ни Ольгерд вмешаться во все происходящее уже не успели. Незатейливая схема тройного удара по Москве, разработанная, судя по всему, в Риме и Генуе, неожиданно для всех дала сбой и закончилась прямо-противоположным результатом. Теперь союзникам стало понятно: Москва - куда более серьезный и подготовленный противник, чем предполагалось ранее.
    
    8. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ. Летом 1375 года вновь «отличились» новгородские ушкуйники. Воеводы Смолянин и Прокофий с ватагой в 2 тысячи человек по Белоозерскому пути стороной обошли великокняжескую рать, громившую Тверское Княжество, и из Сухны волоком перетащились в верховья Костромы. Русский город Кострома был взят новгородцами на щит и разграблен так, будто бы дело происходило где-нибудь в Ливонии или Булгарии. Костромской воевода Александр Плещеев, доводившийся братом самому митрополиту Алексию, правильно организовать оборону не сумел, был разбит и трусливо бежал. Погуляв неделю по костромским окрестностям, ватажники нагрузили свои ушкуи награбленным добром и пленниками, подожгли город и по Волге спустились до Нижнего Новгорода. Дмитрий-Фома в ту пору был под Тверью, и встретить ватагу грабителей было некому. Разграбив и спалив нижегородский посад, ушкуйники нахватали еще пленных и отправились торговать в Волжскую Булгарию. Сбыв булгарским купцам по сходной цене часть награбленного барахла и весь живой товар, Смолянин с Прокофием повели своих отморозков дальше, громя по дороге купеческие караваны и приволжские города. Миновав охваченный войной Сарай, ватажники последний раз в своей жизни высадились на берег возле татарского города Асторокани. Местный хан принял пришельцев с далекого русского севера очень радушно, и даже, устроил в их честь пир с музычкой и девочками, а когда новгородцы перепились, велел всех перерезать. Так бесславно закончилось существование самой сильной новгородской ватаги. Вмешательство московских властей на этот раз не потребовалось.
    Пока астороканский хан принимал в своих владениях новгородских ушкуйников и щедро наделял их всем тем, что они, вне всякого сомнения, заслуживали, на Руси Матушке пытались по максимуму использовать редкое и потому вдвойне драгоценное затишье в княжеских распрях.
    В 1376 году, похоронив шестилетнего сына Даниила и отпраздновав рождение сына Андрея, Дмитрий Иванович занялся своим любимым делом – заселением неосвоенных земель. В княжеские слободы, которые строились за казенный счет в дальних волостях, привлекались свободные крестьяне из соседних княжеств. Их освобождали от налоговых сборов и повинностей на срок от трех до пяти лет, ссужали на первое время деньгами, выделяли зерно для посева. Некоторых переселенцев князь определял в какой-нибудь промысел или угодье, создавая из них дружины «слободчиков». Командиров дружин Дмитрий лично знал в лицо. За свою работу они были обязаны отчитываться непосредственно перед ним. Кроме крестьян и промысловиков льготы давались пришлым монастырским братиям, если они обживали пустующие земли. Когда монастыри начинали обзаводиться хозяйством, монастырские крестьяне так же освобождались на какой-то срок от налогов. При Дмитрии началось заселение откупленных у новгородцев еще при Иване Калите берегов Печеры. Наместником там сел обрусевший итальянец Андрей Фрязин, имевший какие-то заслуги перед Дмитриевым отцом, Иваном Кротким. Парень видимо был не слишком скуп, когда московскому правительству потребовалась очередная ссуда для выплат Орде. Теперь в достоинстве московского боярина, он исправно получал дивиденды от своих инвестиций в кроткого сына Калиты. Владимир Андреевич Храбрый от своего брата старался не отставать. Его стараниями Серпухов сильно разросся и превратился в один из основных узлов обороны окского рубежа.
     Вялотекущая война с Ордой, меж тем, продолжалась, не затухая и не разгораясь. Пока она напоминала схватку двух боксеров, которые обмениваются не очень сильными ударами, прощупывая оборону противника, и подгадывая удобный момент для того, чтобы перейти, наконец, в решительную в атаку. В марте 1376 года, памятуя о том, что лучшая защита – это нападение, князья Дмитрий Боброк и Дмитрий-Фома Нижегородский с большим войском двинулись к границам Волжской Булгарии с тем, чтобы отвратить тамошних властителей от союза с Мамаем. Возле Казани русских встретило все булгарское войско, сразу же обстрелявшее московитов из «тюфяков». После артподготовки ханы Асан и Мамат-Салтан бросили в бой конно-верблюжую рать, весьма многочисленную и крайне неповоротливую. Против татар булгарских Боброк – клин клином вышибать - бросил татар Серкизовых, коим верблюды были уже не в диковинку. Они перед этими страшилищами так, как русские, не робели. В яростной схватке у стен казанской цитадели "русские" татары сумели остановить атаку нестройной толпы булгарских всадников, отбросили их к воротам и затолкали внутрь крепости. Всосав в свое нутро несколько тысяч перепуганных людей, Казань захлопнула ворота, и война закончилась. Желая оградить свою землю от последующего разграбления, ханы выплатили Москве 1000 рублей, столько же отсчитали Дмитрию-Фоме, еще три тысячи раздали воеводам и простым ратниками. Мамат-Салтану пришлось отказаться от своего трона, а в Булгаре сел московский «таможенник». Только после этого московские полки повернули назад, гоня с собой пленников, уводя захваченный в окрестных деревнях скот и увозя снятые со стен города пушки.
     В августе 1376 года в далеком Константинополе произошла очередная смена власти. Генуэзцы, недовольные слишком тесными на их взгляд отношениями императора Иоанна V Палеолога с Венецианской Республикой – главным торговым конкурентом «высочайшей республики Святого Георгия Генуи», призвали на помощь турок и сербов и после тридцатидвухдневной осады вломились в столицу Империи. Император с сыновьями Мануилом и Федором был заточен в башню, а на византийский трон сел его враг и родной сын Андроник. Патриарх Филофей Коккин отправился в монастырь, а его место занял лояльно настроенный к новым властям севастийский митрополит Макарий. Киевский митрополит Киприан остался без покровителя, а московский митрополит Алексий - без друга. Утопические идеи Филофея о единении всех православных народов для совместного отпора мусульманам и католикам рассыпались в прах.
    В 1377 году в Вильно умер Ольгерд Гедиминович, оставивший после себя целую свору наследников. Там были пятеро сыновей от первого брака: Андрей Полоцкий, Дмитрий Брянский, Владимир Киевский, Константин и Федор; и семеро сыновей от Ульяны Тверской: Корибут, Скиригайло, Ягайло, Свидригайло, Коригайло, Минигайло и Лугвений. Престол Ольгерд почему-то завещал Ягайло. Разумеется, ни родные братья нового государя, ни сводные, ни, уж тем паче, Кейстут Гедиминович, смириться с таким неожиданным решением покойного не смогли. В Литве началась братоубийственная поножовщина. Ягайло насмерть схватился со своим дядей Кейстутом и его сыном Витовтом, а Андрей Полоцкий бежал от всей этой катавасии на Русь и с согласия московских властей стал Андреем Псковским. На время своих главных «разборок» с Ордой Москва была освобождена от постоянного тревожного ожидания новых ударов со стороны Литвы.
    
    9. ОТ ПЬЯНЫ ДО ВОЗЖИ. Мамай на Русь пока не совался. У него были свои заморочки с новым сарайским «сибиряком» Урус-ханом, который оказался весьма и весьма крепким орешком. Даже Железный Тимур его откровенно побаивался. От окончательного разгрома Мамая спасало лишь то, что в тылу у повелителя Белой Орды вот уже несколько лет с подачи все того же Тимура хулиганил один из представителей необъятной семейки Чингизидов, Тохтамыш. Тохтамыш был молод, неопытен и гол, как сокол. Без поддержки могущественного самаркандского властителя он мог сколько угодно долго жевать сопли в мечтах о власти, но так бы никогда ее и не добился, ибо кроме знатного происхождения у него за душой не было ничего. Военачальником он тоже оказался аховым. Тимур трижды доверял ему свое войско, и трижды Урус-хан не оставлял от этого войска камня на камне. Только смерть неуступчивого повелителя Белой Орды открыла Тохтамышу путь к сарайскому трону. Мамай смену хана на золотоордынском троне воспринял, как свою удачу. Тохтамыша он не боялся, ибо знал, что тот - обычная марионетка в руках куда более могущественного правителя, правителя, которому наплевать и на Мамая, и на Половецкое Поле, и на Русь, и на Булгарию. «Железный хромец» непрерывно сражался в Афганистане, Хорасане и Персии, где было много больших городов, много золота и много потенциальных рабов. От Сарая ему требовалась лишь гарантия неприкосновенности степных рубежей его империи. А значит - Мамай мог теперь вздохнуть свободнее и вплотную заняться решением русской проблемы.
    В 1377 году из охваченного войной Сарая на службу к Мамаю перебрался царевич Араб-шах со всеми своими людьми. Темник тут же отправил его на север за тем, чего ему всегда катастрофически не хватало – за бабками.
    Очередной набег татар неожиданностью для русских не стал. Разведывательная служба у Дмитрия Московского была поставлена на должный уровень и сработала своевременно. В короткие сроки у Нижнего Новгорода собралась огромная рать. «Царевич Арапша», однако, неожиданно для всех вдруг исчез в неизвестном направлении вместе со всем своим войском. Русские сторожи потеряли его из виду, и Дмитрий уводя основную часть полков к Москве, снарядил на поиски Арапши сына Дмитрия-Фомы, Ивана, и «принятого» князя Семена Михайловича с ярославскими, владимирскими, юрьевскими, муромскими и переславскими ратями. Переправившись через Оку и присоединив к своему войску нижегородскую рать, сторожевое войско добралось до берегов Пьяны и расположилось там лагерем. Дальше все произошло с точностью до наоборот. Отлично сработавшую государеву разведку русские воеводы компенсировали никудышной разведкой полковой. Изнуряющая июльская жара и долгое вынужденное безделье в ожидании врага, которого, если честно, никто уже и не ждал, привели к тому, что войско, потеряв всякую бдительность, рассредоточилось вдоль реки, разоружилось, и даже, по слухам, кое-где начало баловаться хмелем. Меж тем татары, ведомые мордовскими князьями, сумели незаметно обойти русские сторожи, зашли русским в тыл и тайными тропами вышли прямо к Пьяне. 2 августа в полдень Арапша сходу атаковал разомлевших от духоты и хмеля россиян. Как Вы уже, наверное, и сами догадываетесь, сражения не было. Было избиение большой толпы безоружных полупьяных людей в панике кидавшихся кто в лес, кто в реку. Говорят, что в тот день Пьяна вышла из берегов из-за множества плавающих в ней трупов, среди которых был и княжич Иван. Погиб в бою князь Семен. Большое число ратников угодило в плен. Всего за несколько минут Москва почти без боя потеряла нижегородскую, суздальскую, ярославскую и юрьевскую рати. Разграбив русский лагерь, Арапша повел свою орду к Нижнему Новгороду и утром следующего дня ворвался в брошенный жителями город. Разорив и подпалив столицу Дмитрия-Фомы, хан повернул свою конницу в сторону Рязани. Орда сожгла Переславль-Рязанский, чуть было не захватила в плен Олега, разграбила рязанские волости и ушла в степь.
    После ухода татар в разоренных русских землях остались лишь отряды мордвы, продолжавшие методично зачищать сельскую местность. С мордвой у русских был давний мир, почти дружба, а потому прощать забывчивым соседям предательство Москва не пожелала. На берегу той же Пьяны, в водах которой еще продолжали плавать тела погибших ратников из корпуса Ивана Дмитриевича, Борис Городецкий настиг караван мордовских князей и вырезал там всех, кого сумел догнать. Лишь единицам удалось уйти на другой берег. Полностью остановить мордовские грабежи, однако, не удалось. Уже через месяц они возобновились с новой силой. В начале зимы того же года Борис Городецкий с сыном Дмитрия-Фомы, Семеном, и московским воеводой Федором Свиблом отправились чистить мордовскую степь. Такого погрома Мордовская Земля не видела аж со времен Батыя. Пощады распоясавшимся соседям русские не давали: мужиков рубили, скот резали, баб и детей угоняли в плен. Сотворив «всю землю мордовскую пусту», войска повернули к Нижнему. Там, на виду у города, еще не оправившегося от погрома, на глазах у столпившихся на берегу Волги угрюмых нижегородцев ратники вытолкали на лед плененную мордовскую знать и принялись ее казнить: одних затравили собаками, других повесили, третьих сожгли. После этого мордовские грабежи больше не повторялись.
    12 февраля 1378 года в Москве умер митрополит Алексий. Его последнее желание видеть своим приемником Сергия Радонежского исполнено не было. Сергий идти во власть не захотел. В конечном итоге в Константинополь на поставление отправился личный духовник и печатник Дмитрия Московского, его любимчик - коломенский поп Михаил. Михаил был представителем старой гвардии, той, что никогда не гнушалась мирских благ и ко всяким там пустынникам и молчальникам относилась с нескрываемым пренебрежением, если не сказать больше - с презрением. Московские старцы отвечали ему той же монетой. В русские летописи этот не очень уважаемый в церковных кругах персонаж вошел с пренебрежительным прозвищем «Митяй». Таким незамысловатым способом летописцы попытались продемонстрировать всю мелкоту личности главного кандидата на пост митрополита на фоне гигантской фигуры Святителя Алексия. Земля Митяя не приняла, иерархи не поддержали, и только князь Дмитрий пожелал видеть его своим первосвященником. Пытаясь создать собственного «ручного» митрополита Дмитрий хотел сохранить установившийся порядок вещей, ибо привык к «своему» Алексию и «чужого» Киприана побаивался. Фактически Дмитрий пошел по пути Ольгерда и Гедемина, не раз пытавшихся отделить подконтрольные им епархии от единой русской митрополии. А после смерти Алексия митрополия вновь стала единой, но только под властью сидевшего в Киеве болгарина Киприана.
    В 1378 году Мамай снова кинул на Русь свои орды, дабы окончательно и бесповоротно оторвать от Москвы Нижегородскую Землю.
    Сначала в Нижний Новгород ворвался небольшой отряд конницы, разграбивший город прямо на глазах у его жителей, наблюдавших за всех происходящим с противоположного берега Волги. Примчавшийся на выручку своим Борис Городецкий, смог лишь взять горожан под свою защиту, но помешать разграблению самого города был не в силах. Разорив Нижний, татары через Березовое Поле ушли в степь. Затем на Русь засобирался старый приятель и сослуживец Мамая, еще по Джанибековым временам, его лучший воевода - мурза Бегич.
    Во второй половине июля от московских и рязанских сторож начали поступать тревожные сообщения о приближении крупных сил татар к южным границам Рязанского Княжества. На этот раз Дмитрий решил лично возглавить спешно собранную по городам и княжествам рать. В начале августа, переправившись возле Коломны через Оку, великокняжеские полки медленно, соблюдая все меры предосторожности, двинулись на юг и начали подтягиваться к берегу Возжи, где их уже поджидало войско Даниила Пронского. Вскоре на противоположном берегу начали появляться первые разъезды татар, вслед за которыми явился и сам Бегич со всей ордой. Постояв на виду у русских пару дней и посовещавшись со своими воеводами, темник приказал изготовить конницу к бою и 11 августа, переправившись через Возжу, сходу атаковал русский строй. Битва получилась ожесточенная, но очень короткая. Развернуться на узком берегу лавой и набрать скорость для мощного удара татары не смогли, а потому атака их конницы получилась какой-то вялой и довольно быстро захлебнулась, увязнув в плотном русском построении. Русские приняли ордынских всадников на копья, опрокинули и погнали обратно в реку. Большая часть степняков погибла под ударами сабель или утонула при переправе через Возжу. Лишь небольшой отряд сумел вырваться из боя и уйти от погони. Раненные татары, огромный обоз и пленники, захваченные Бегичем в Пронске, достались победителям. Потери ордынцев были огромными. Позже похоронные команды нашли среди погибших степняков знатных мурз: Хазибея, Бегичку, Ховергуя, Карабулака и Кострука. По некоторым источникам сам Бегич тоже погиб. Потери русских в этот раз были незначительными.
    Счет в кровавом матче «Москва – Мамай» сравнялся. В двух крупных сражениях на Пьяне и Возже обе армии потеряли большое число опытных воинов и воевод, что, вне всякого сомнения, сказалось как на состоянии русской пехоты, так и на состоянии ордынской конницы в преддверии последней решающей схватки на Куликовом Поле.
    
    10. НЕОБЪЯВЛЕННАЯ ВОЙНА. Сортируя пленников взятых в бою на Возже, русские «спецслужбы» внезапно наткнулись на подозрительного бородача в монашеской рясе. После допроса с пристрастием выяснилось, что он является человеком Ивана Вельяминова. Какого черта этот монах приволокся на Русь, не известно. После пыток его обвинили в намерении при помощи «зелья» извести великого князя Дмитрия, а потом, уважая сан, угнали в какую-то глухомань в ссылку. Впрочем, никаких веских доказательств против него, судя по всему, не нашлось, иначе одной только ссылкой он бы вряд ли отделался. А чуть позже удалось выманить из Орды и самого христопродавца Ваньку. Взяли его в Серпухове, где он якобы пытался отравить Владимира Храброго. С этим же не выдерживающим никакой критики обвинением его и отправили потом на плаху. Казнили Ивана Вельяминова 30 августа в 4 часа пополудни на Кучковом поле. У всей Москвы на глазах палач мечом отрубил изменнику голову. Народ не смеялся, не улюлюкал и пальцами на Ваньку не показывал. Народ плакал.
    Сразу после свершившегося «правосудия» засобирался, наконец, в Константинополь на поставление непринятый Землей, но принятый властью местоблюститель московской митрополии Митяй. Он на удивление легко миновал ставку Мамая, получив из рук темника ярлык, так, будто бы тот заранее знал, что патриарх кандидатуру Митяя обязательно утвердит. Какие темные дела творились за спиной Дмитрия Московского, и чьи именно интересы должен был защищать на Москве коломенский поп Митяй, назначенный Дмитрием в митрополиты - сие не ведомо. До Константинополя Митяй все равно не доехал. На подступах к столице Империи он внезапно для всех благополучно помер. Пожелав покойнику Царствия Небесного и дороги скатертью, послы московские почесали макушки и вписали в княжеские грамоты имя переславского архимандрита Пимена, что плыл вместе с ними. Его и повезли потом к патриарху на поставление. А чего такого? Как говаривал Кот Матроскин: «Главное – не нарушать отчетности!». Митрополита заказывали? Получите и распишитесь. А что зовут его не Митяй, а Пимен, так это уже детали. И смех, и грех, право слово! Чудны дела твои, Господи!
    А на Руси, меж тем, продолжала набирать обороты необъявленная война Москвы с Мамаевой Ордой и Ягайловой Литвой. Разъяренный истреблением одного из самых боеспособных своих корпусов Мамай ответил Руси набегом небольшого отряда татарской конницы на Рязань, чьи полки принимали участие в битве на Возже. Олег, не успевший ни ратей собрать, ни в Москву за помощью послать, укрылся в лесах, бросив свою несчастную землю на произвол судьбы. Разграбив пустые рязанские города и села, татары ушли в степь, и на какое-то время все стихло. Тогда, пользуясь затишьем на всех фронтах, встала на дыбы Москва, решившая, что засиживаться в обороне ей сейчас нет никакого смысла, и пора бы перейти в наступление, дабы вбить клин между владениями Ягайло и кочевьями Мамая. 9 декабря 1379 года из Москвы вышла мощная рать под командованием Владимира Храброго Серпуховского, Дмитрия Боброка Волынского и Андрея Ольгердовича Псковского. Двигаясь по восточному краю литовских владений, московская рать вступила в Черниговскую Землю и без боя овладела Трубчевском и Стародубом. Сын Ольгерда, Дмитрий Трубчевский, перешел на службу к московскому князю и получил в кормление Переславль. Так же без боя сдался и Владимир Ольгердович Киевский. Во все освобожденные от литовских наместников города сели московские воеводы. Ягайло, погрязший в склоках с Орденом и в междоусобной грызне с дядей Кейстутом, помешать Москве не смог.
    Такой неожиданный поворот событий заставил крепко призадуматься митрополита Киприана, который пережидал в Киеве кровавую литовскую смуту, вызванную кончиной Ольгерда. Киприан довольно быстро пришел к выводу, что Москва все же сильней, чем Вильно, а значит, есть смысл поменять хозяина. К тому же, митрополит и сам уже не верил в возможность спасения литовского православия от нарастающего католического натиска. Не исключено, что именно вмешательство Киприана помогло Дмитрию Московскому перетянуть православных сыновей Ольгерда на свою сторону без драки. По крайней мере, 5 февраля 1380 года духовник московского князя, Федор Симоновский, лично отправился в Киев звать митрополита на Москву. Для скорейшего примирения с Киприаном у Дмитрия были и иные, куда более веские, чем желание самого первосвященника, причины. Против «ручных» митрополитов восстало «черное воинство» - старцы. Сергий Радонежский, его племянник Федор Симоновский, братия знаменитого на всю Русь Троицкого Монастыря и многие другие начали роптать. Дмитрию пришлось признать свое поражение, унять княжескую гордыню и отказаться от своих планов раздела Русской Церкви на «свою» и на «чужую».
    Именно в эти пропитанные напряженным ожиданием войны дни на Руси произошло чудесное знамение, всколыхнувшее богобоязненную страну похлеще всяких там затмений, солнечных пятен, чумы и пожаров. С быстротой молнии по Владимирской Земле начали разлетаться вести о чудесном явлении Богородицы радонежскому игумену Сергию. Дева Мария явилась старцу не во сне и не голосом свыше, а наяву, во время молитвы, да еще и в сопровождении двух апостолов. Сказывали, что тому были свидетели, и что Богородица обещала Сергию свое неотступное покровительство Земле Русской и призывала православный народ к стойкости. Чего-то подобного, таких вот слов ободрения, произнесенных с Небес, ждала сейчас вся страна – страна, изготовившаяся к смертельной схватке со своим самым главным и самым страшным врагом. Радостному известию народ поверил безоговорочно. Уставшие от бесконечных жизненных передряг люди ждали от Всевышнего помощи, надеялись на его помощь и были уверены, что он поможет, обязательно поможет! Скептики – а такие, разумеется, были и в ту эпоху, особенно в среде иерархов, – предпочли промолчать, ибо настроения, царившие в обществе, были не в их пользу.
    Весьма символично и то, что в те же годы на Русь по приглашению нижегородских властей прибыл основоположник целого направления русской иконописи византийский художник Феофан Грек. Вдохнув полной грудью терпкий обжигающий холодом воздух незнакомой Земли, он решил остаться здесь навсегда, ибо в этой стране жили люди, которому его искусство было понятно и необходимо. Не менее символично и то, что в эти же мрачные, но светлые годы повсеместного духовного пробуждения народился на Руси мальчик, которого звали Андрей Рублев.
    
    11. ОЛЕГ. В конце 1379 - начале 1380 года Мамай карателей на Русь не посылал, собирался на Москву сам. К этому времени ему удалось покорить Северный Кавказ, Астороканский улус и отбить у венецианцев часть их владений в Крыму вместе с городом Таной. Последний факт особенно обрадовал главных спонсоров властолюбивого татарского темника - генуэзцев. Тогда же начал складываться союз Мамая с литовским князем Ягайло.
    Ягайло Ольгердович талантами своего драчливого папани не обладал, да и силенок у него было поменьше. И если Ольгерд в свое время, воюя с Москвой, пытался захапать все сам, не желая делиться даже с Тверью, то Ягайло был согласен и на объедки, лишь бы кто-нибудь помог ему дожать Дмитрия Московского. В 1380 году он снарядил к Мамаю послов с грамотой, в которой именовал безродного татарского темника своим «господином» и «восточным великим царем» и предлагал ему союз против Москвы, добровольно взяв на себя роль ордынского «присяжника». Мамай с литовскими послами говорил надменно, но от предложенного союза отказываться не стал, велев своему вассалу Ягайло вести литовское войско к Оке. Такой же приказ был отправлен и Олегу Рязанскому.
    Князь Олег был нечета Ягайле. Он был тем лучшим, что скупое на подарки Проведение еще могло себе позволить, наделяя истерзанную Рязанскую Землю государем. Олег сумел добиться почти невозможного – он прекратил вечные усобицы рязанских и пронских володетелей, подчинив своей власти князя Владимира Ярославича Пронского и сделав своим другом Тита Козельского. Отныне силы Рязанского княжества, впервые за многие годы, могли выступать против общих врагов совокупно. Сгоравшая дотла едва ли не каждый год Рязань в силу своего географического положения являлась естественным щитом для всей Владимирской Руси. У Олега не было ни средств, ни времени на то, чтобы строить храмы, заводить библиотеки, осваивать пустующие земли. Всю свою жизнь он как одержимый мотался по родным краям и бился без роздыху с соседями, радея своей любимой, окруженной врагами и недругами Рязанской Земле. Бывало, конечно, что и в лесу прятался, когда не мог противопоставить врагу ничего. Но чаще всего, выручая своих, бросался очертя голову в драку, за что и получил в конце жизни страшный сабельный удар в голову. При Олеге Рязанское Княжество почти процветало. Оно целиком владело важнейшим водоразделом между бассейнами Оки и верхнего Дона, включавшим в себя, кроме всего прочего, и громадные пространства Куликова поля. Границы княжества уходили далеко в степь и захватывали верхнее течение Дона вплоть до устья Воронежа. На юго-западе Олеговы владения граничили с Елецким Княжеством. Рубеж между ними проходил по речке Красивая Меча, по Дону и по устью Воронежа.
    Подчинялось ли Олегу многонациональное население Червленого Яра – богатых густозаселенных областей по левую сторону от верховьев Дона, не известно. Тамошнее население было смешанным – здесь бок о бок жили православные русские и татары, татары мусульмане и татары буддисты. Христиане здешние находились в ведении рязанского епископа, хотя епископ сарайский не единожды пытался перетянуть на себя церковную десятину, собираемую с местного весьма зажиточного населения. С развалом Золотой Орды и возросшей активностью всевозможных мелких и крупных степных «царей» жить донским «казачкам» стало туговато, но на первых порах они еще как-то справлялись.
    Олегу уже приходилось сражаться и с Мамаем и с Москвой, но сейчас, он волей судеб оказался зажат меж двух бушующих стен огня, которые неумолимо надвигались друг на друга, грозя окончательно раздавить его Землю. Остановить их у него не было никакой возможности, и, в конце концов, ему осталось совершить то единственное, что он только и мог еще совершить – отойти в сторону и ни во что не вмешиваться. Сначала к Мамаю отправился боярин Епифан Кореев с изъявлениями покорности и обещанием военной помощи Орде в случае ее войны с Москвой. А по прошествии всего нескольких дней в Москву отправился гонец с тайной грамотой к Дмитрию Ивановичу - настолько тайной, что даже бояре рязанские не знали о ее существовании. В грамоте говорилось: «Мамай идет со всем своим войском в землю мою Рязанскую на меня и на тебя, и о том знай. И князь Ягайло идет на тебя же со всею силою своею».
    
    12. ВЕЛИКОЕ ОПОЛЧЕНИЕ. А теперь попытаемся ответить себе на вопрос: зачем такие разные и такие уважаемые люди решили в 1380 году съехаться со всего света на Куликово поле с одной единственной целью - поубивать друг друга? Начнем как всегда издалека - из Италии и Греции.
    К концу 70-х годов 14 столетия дряхлеющая Византийская Империя напоминала собой огромную лишенную окон и дверей квартиру, хозяин которой делал последние вздохи, лежа на старом продавленном диване в темном углу самой дальней комнаты, в то время как его соседи уже вовсю шныряли по пустым залам и коридорам, прикидывая, сколько престижной жилплощади им удаться отхватить после смерти ответственного квартиросъемщика. Католики и мусульмане свободно, как у себя дома, ходили, скакали и плавали по византийским владениям, пытаясь поделить между собой Юстинианово наследие и разменивая византийских императоров, словно пешки на огромной шахматной доске. Пешкам очень хотелось пробиться в ферзи, ну или, хотя бы, в дамки, но их желания игроков не интересовали. Именно во второй половине 14 века в обветшалых, пока еще православных византийских стенах, у дверей, ведущих из Европы в Азию, схлестнулись интересы венецианских и генуэзских купцов. Пик выяснения отношений между двумя итальянскими республиками пришелся на 1378 год, когда Венеция была взята в плотное кольцо осады и уже, казалось бы, находилась на краю гибели, но в последний момент сумела превозмочь и себя и противника и выиграла уже почти совсем проигранную войну. Сброшенный генуэзцами со своего трона византийский император Иоанн Палеолог на венецианских копьях вернулся во власть и вышвырнул из Константинополя генуэзского ставленника Андроника. После этого Генуя начала сдавать конкурентам один рубеж за другим.
    Генуэзцы крымские у себя в Кафе о последних событиях на Адриатике ничего толком не знали и по-прежнему верили в то, что «высочайшая республика Святого Петра» вот-вот должна победить ненавистную Венецию. А значит, любимой Генуе для дальнейшего процветания потребуются дешевые русские меха и дармовые русские рабы. Концессию же на добычу мехов и торговлю на русском севере им мог дать только Мамай, потому как сами русские подпускать католиков к своим богатствам отказались. Вот почему на исходе 1379 года Кафа начала собирать войска не для оказания помощи своей сражающейся из последних сил метрополии, а для похода на Русь, куда уже всей массой разворачивались орды могущественного темника Мамая. Где именно консул Кафы набирал солдат для знаменитой генуэзской пехоты, что выйдет потом вместе с Мамаем на Куликово поле, осталось загадкой. Но, очевидно, присутствие этой пехоты в ордынском войске было одним из условий, выдвинутых темником генуэзской торговой братии в обмен на обещание дальнейшего сотрудничества.
    Зачем тащился на Русь сам Мамай, понять не сложно. Он мнил себя вторым Батыем и при этом уже умудрился пару раз получить по физиономии и от Тохтамыша Сарайского и от Дмитрия Московского. Мамаю было необходимо как можно быстрее накостылять по шее Тохтамышу и тем самым вновь приподнять свой пошатнувшийся авторитет. Для большой войны, однако, требовались войска, а войска требовали денег, а деньги можно было взять либо у генуэзцев в долг либо у Москвы за так, в том случае, конечно, если Дмитрий окажется сговорчивым и щедрым. Не повезло! Дмитрий добром отдавать свое серебро не захотел, и платить ту же дань, какую его предшественники платили Узбеку и Джанибеку, категорически отказался. Генуэзцам же на Тохтамыша было наплевать. Ссуду они давали только под войну с Москвой. Поэтому Мамаю пришлось срочно созывать на военный совет своих не очень охочих до драки вассалов и доходчиво им объяснять, что первым пунктом их программы будет не Сарай, а Москва, и что армия пойдет на Русь не ради славы, а ради бабла, ибо российские олигархи самым наглым образом создали свою собственную службу безопасности и теперь платить донской братве за крышевание не желают. Такой язык Мамаевы мурзы понимали очень даже неплохо, и потому возражений против похода на Москву ни у кого из них не возникло.
    Какого ляда поволоклись вслед за Мамаем ясы, касоги, мордва и ополчения из подконтрольных темнику мусульманских городов, тоже, в общем-то, объяснимо. Эти народы были у татар под самым боком и прекрасно понимали, что если сегодня они не пойдут с Мамаем на Русь, то завтра Мамай заявится к ним. Уж лучше поучаствовать в разорении далекой малознакомой страны, чем смотреть на то, как разоряют твою собственную землю. К тому же Мамай – «плут продувной» - запретил своим подданным сеять хлеб, мотивируя это тем, что на Руси зерна навалом - хватит всем. Таким образом, ханы и генуэзцы собирались в поход исключительно из-за бабок, а рядовые татары, касоги и ясы лишь за тем, чтобы покушать.
    С какой целью вел свою рать к Москве Ягайло - с этим мы уже тоже разобрались. Лезть в бой с русскими и рисковать жизнью своих ратников в преддверии большой драки с родными и двоюродными братьями и могучим дядей Кейстутом, он, конечно же, не собирался. Литовский князь шел за добычей. Ему были нужны русские города и села, которые после разгрома Дмитрия Московского и возвращения Мамаевых орд на Дон, останутся без хозяина, - только и всего. Чужими руками захапать чужое добро – чем не тактика достойная мудрого правителя?
     Теперь, о том, почему пошла на бой Москва. Почему она не засылала к «новому Батыю» послов с дарами и мольбами о прощении? Почему не разбегалась в панике по лесам, бросая города и села? Почему не вытряхивала из смердов «ордынский выход» в двойном, а то и тройном размере, дабы откупиться от хана – тем более что большего он от нее и не требовал? Почему имела наглость торговаться со своим господином, как с каким-то наемником? Да потому, что московское самодержавие, как главный символ единства страны, наконец-то, состоялось, и эта новая для Руси схема власти была принята «миром» безоговорочно. Теперь требовалось лишь скрепить союз русского «мира» с московским самодержавием кровью – кровью, пролитой всей Русской Землей во имя общей цели и не по принуждению, а добровольно.
    И, наконец, самое главное! Почему русские смерды, ремесленники, дворяне, дружинники, бояре и князья, разобрав оружие, нескончаемым густеющим по мере приближения к столице потоком начали сходиться со всех сторон под знамена Дмитрия Московского? Этот вопрос звучит риторически. Во-первых, полуторавековой жупел в лице страшного ордынского царя, коим отцы и деды сызмальства пугали всех этих и без того задерганных лишениями и жизненными невзгодами людей, успел им изрядно надоесть. Во-вторых, на Руси появилась, наконец, сила отважившаяся взять на себя ответственность за судьбу всей страны и доказавшая своим соотечественникам, что это ей по плечу, если, конечно же, взяться за дело «всем миром». В-третьих, Церковь Русская, осиротевшая после смерти Алексия, но не опустившая рук, устами московских старцев звала народ не к покорности и непротивлению, как в прежние годы, а к твердости и самопожертвованию. И, в-четвертых, как мы уже отмечали выше, на смену необузданному, паническому, животному страху пришел, наконец, страх человеческий, пусть мотивированный, пусть небеспочвенный, но, все же, подконтрольный разуму. Его, этот страх, можно было зажать в кулаке с тем, чтобы, оглядевшись затем по сторонам, заглянуть в сосредоточенные лица ратников, как половодье нахлынувших на предместья столицы, окинуть взглядом это человеческое море, воскликнуть с радостным удивлением: «Мать честна! Силища-то какая!» - а затем, загнав свой страх в самый потаенный уголок души, взяться за рогатину или топор и хряпнуть шапкой о землю: «Эх, да пошло оно все! Двум смертям не бывать!». Как верно заметил старый друид Панорамикс: «Страх превращает нас в смельчаков. Только преодолев свой страх, человек становится храбрым».
    На военно-политическом совете в Москве князья из всех подвластных Дмитрию волостей и уделов постановили объявить сбор общерусского ополчения. Сбор был назначен на 31 июля возле Коломны. Сразу же после княжеского совета в верховья Дона был отправлен сторожевой отряд сотника Родиона Ржевского в 70 всадников с приказом раздобыть языка и узнать «Мамаево хотение». Сторожа ушла в степь и исчезла.
    В конце июля в Москву прибыл посол Мамая с требованием «выхода» как при Узбеке. Дмитрий платить не отказывался, но повысить размер оговоренной девять лет назад суммы не согласился. Разговор не получился, и послы отъехали ни с чем. Вслед за ними к Мамаю отправился московский боярин Тютчев с встречными предложениями Москвы, но сойтись в цене мира вновь не удалось. Хан для себя уже все решил. Да он и сам при всем своем желании уже не смог бы остановить им же самим запущенный механизм уничтожения. В Орде московским послам удалось проведать о тайных переговорах ордынцев с Олегом Рязанским. Рязанец вновь попал в списки неблагонадежных и недостойных доверия.
    Меж тем, от разведки Родиона Ржевского вестей по-прежнему не поступало, и на ее поиски пришлось снарядить еще один отряд во главе с опытным воеводой Климентом. Вместе с ним в степь ушли Григорий Судаков, Фома Гацабесов и 33 дружинника. Едва отъехав от Москвы, разведчики повстречали Василия Тупика из первого дозора, который вместе с парой дружинников вез в Москву пленного ордынца. «Язык» был знатным мурзой из Мамаева окружения. От него стало известно, что Мамай не спешит: собирает войска в кулак, подтягивает дальние орды, ждет Олега Рязанского и Ягайло. Это известие позволило отодвинуть сроки сбора полков еще на пол месяца, до 15 августа.
    Дороги Суздальской Руси в те дни были в буквальном смысле слова запружены людьми. Русские ополченцы сходились к месту общего сбора несколькими путями. С далекого севера пришли с дружинами князья белозерские Семен Михайлович и Федор Семенович. Прибыли андомские князья Андрей Кемский и Глеб Каргопольский. Привели ополченцев Дмитрий Ростовский, Глеб Брянский и князья ярославские. От Тверской Земли прибыл Иван Холмский со своей ратью. Костромичей привел воевода Иван Родионович Квашня. Во главе коломенских ратей встал воевода Микула Васильевич. Из Рузы ополченцев привел воевода Пуня Соловей. Явились с полками Юрий Мещерский, Андрей Муромский. Из под Переславля прискакал Андрей Серкизович с татарской конницей и пешим городовым ополчением. Герой вожской битвы воевода Тимофей Валуевич привел владимирцев. С далекого литовского рубежа пришел малый отряд ремесленников из Белева во главе со скотобоем Василием Брадиным. Несколько тысяч хорошо вооруженных ратников прислал Новгород Великий. Во главе с батюшками со всех сторон шли отряды монастырских крестьян.
    10 августа войско, собранное в Москве, через трое ворот двинулось к Оке и уже 15 августа начало подтягиваться к Коломне. Тогда же к общерусскому ополчению примкнул полк Ивана Тарусского. 18 августа Дмитрий покинул лагерь и ускакал в Троицу. Митрополита в Москве тогда не было, и только один человек имел право благословить великого князя и все русское воинство на ратный подвиг – отец Сергий. Князь очень спешил, но старец уговорил его отстоять литургию и оттрапезовать в монастыре. Момент требовал торжественности и, даже, некоего пафоса, и потому спешка в данном случае была не совсем уместна. Наконец, благословив князя, отец Сергий отпустил его к войскам, дав Дмитрию в провожатые двух иноков, Пересвета и Ослябю. У этих иноков до принятия пострига было боевое прошлое, и вот теперь они вновь решили взять в руки оружие, дабы принять смерть в бою во имя Господне. Вероятно, это был первый случай в истории Русской Церкви, когда священнослужители шли с войском не благословлять и вдохновлять, а сражаться. И в этом тоже был свой глубокий смысл не лишенный пафоса – новая Русская Церковь была готова разделить со своей паствой ее участь и вместе с ней пойти на подвиг самопожертвования.
    Когда огромная рать, наконец, собралась, ей устроили смотр на Девичьем Поле близ Коломны. В тот день на небольшом участке земли собралось почитай все боеспособное мужское население Владимирской Руси. «Официально» участия в общем сборе не принимали лишь Тверь, Нижний Новгород, Смоленск, Кашин и Рязань. Ратники от этих земель были – кого прислали, а кто и сам пришел – но князья остались дома. Не исключено, правда, что на них просто были возложены иные функции: нижегородцы, к примеру, могли стеречь булгар, а смоляне – литву. Что поделывал в ту пору Михаил Тверской? …Да пес его знает!
    26 августа общерусское ополчение выступило из Коломны, двинулось по берегу Оки на запад и через 4 дня подошло к Лопасне, где уже стоял со своим войском Владимир Храбрый. Началась переправа на южный берег реки.
    
    13. УТРО НА КУЛИКОВОМ ПОЛЕ. И снова – вопросы. Почему Дмитрий повел свою армию на север к Дону, оставив у себя тылу непредсказуемого Олега Рязанского и жадного до чужого добра Ягайлу Литовского? Почему он не рассредоточился по «поясу Пресвятой Богородицы» - окскому рубежу, как уже делал это однажды сам, и как затем поступит его сын Василий I в ожидании нашествия Железного Тамерлана? Почему не стал переправляться через Оку возле Коломны, а совершил марш-бросок на запад к Лопасне и уже там начал переправляться на другой берег. Почему покинул спасительные русские леса и повел своих людей в степь? Вопросов много. Ответов еще больше. Истину не знает никто.
    Крюк через Лопасню объясняют желанием русского командования быть поближе к Ягайле и подальше от Олега, чтобы припугнуть первого и успокоить второго. К тому же, за Лопасней начинались самые глухие и малонаселенные рязанские волости. Это служило гарантией то, что в московском войске не появятся горячие головы, которые пожелают скрасить серые походные будни грабежами и весельем в рязанских селах, и тем самым спровоцируют Олега на ответные действия.
    Движение к Дону, Мамаю навстречу, опять же объясняют попыткой Дмитрия помешать соединению ордынцев с их союзниками. В результате – ни Ягайло, ни Олег на помощь Мамаю так и не пришли - первый застрял возле Одоева, второй остановился у Пронска. При этом вышло так, что они фактически стерегли друг друга. Ни дружбы, ни доверия, ни союза между ними не было, и быть не могло. Олег Литву ненавидел и всю свою жизнь с ней враждовал. Кроме непредсказуемого рязанского князя, от которого можно было ожидать чего угодно, был у Ягайлы и еще один веский мотив не нападать на московскую рать. С Дмитрием Московским шло слишком много литвинов, которых привели к нему Дмитрий и Андрей Ольгердовичи. Ссориться с соотечественниками и с родными братьями в самый разгар выяснения отношений с дядей Кейстутом было просто глупо.
    Углубившись в Дикое Поле, Дмитрий решил и еще одну немаловажную проблему. Его пехота была оставлена по большей части из необстрелянных ополченцев - крестьян и ремесленников. В родных краях смерды сражались бы с оглядкой на лес, подгадывая тот момент, когда враг начнет брать верх и можно будет удариться в бега, с тем чтобы затеряться среди спасительных деревьев. В степи о подобном спасении думать не приходилось. А значит – и драться придется до последнего. Кроме того, как минимум треть русского войска составляла конница, которой в открытом поле сражаться было сподручнее – в лесу ведь лавой не развернешься. Впрочем, существует и еще одна версия того, почему впервые за полтора столетия, прошедшие после Батыева нашествия, русский князь с войском, на половину составленным из необученных рекрутов, рискнул углубиться в Дикое Поле. Но об этом чуть позже.
    В последних числах августа войско закончило переправу через Оку и двинулось к верховьям Дона. По пути к общерусскому ополчению присоединились пронские и козельские ратники. На седьмой день пути подоспели псковские и брянские полки Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Неожиданно для всех примчался Федор Елецкий с малой ратью, ускользнувший из-под самого носа Мамая, который в ту пору уже шел через Елецкое Княжество. Федор тоже сделал свой выбор, и это было в высшей степени символично. Вот почему его немногочисленных ратников встречали так, будто бы их пришла тьма.
    По преданию, при движении к Дону Дмитрию преподнесли икону Донской Божьей Матери. Ее привезли в русский лагерь «казаки» из Червленого Яра - уже изрядно обрусевшие православные подданные Золотой Орды, селившиеся по берегам Дона и находившиеся то в ведении рязанского епископа, то в ведении сарайского владыки. Никаких достоверных письменных источников с рассказом о визите казаков с иконой пока не найдено, но не исключено, что «казачки» все же были, и что они тоже влились в состав войска, пополнив собой ряды русско-татарской конницы.
    Все то время, пока полки Дмитрия Ивановича шли к Дону, князь и воеводы продолжали исправно получать от дальних разведок сведения о передвижениях Мамаевой орды. Непрерывные стычки с татарскими разъездами, стремительные переходы и короткие привалы истощили силы обеих сторож, и государь приказал снарядить третью сторожу из 90 бойцов во главе с сотником Семеном Меликом.
    4 сентября в Березовом Урочище сторожевые Петр Горский и Карп Олексин взяли в плен информированного «языка» - ордынского военачальника, от которого стало известно, что Мамай по прежнему медлит, все еще рассчитывая на соединение с Ягайлой и Олегом Рязанским.
    6 сентября русская армия вышла к Дону и левым берегом двинулась вниз по реке, заслонившись ее руслом от Мамая, стоявшего лагерем на Красивой Мече в некотором отдалении от правого берега Дона.
    7 сентября возле места впадения в Дон речки Непрядвы разбили лагерь. Все князья и воеводы немедленно собрались на военный совет. Здешние места русским были хорошо знакомы, ибо бои со степняками в верховьях Дона шли почти непрерывно уже несколько столетий. Поэтому выбор места предстоящего сражения не составил особого труда. К тому же от разведчиков Семена Мелика, чей отряд действовал на той стороне Дона, уже поступило подробное описание нынешнего состояния Куликова Поля, начинавшегося сразу за правым берегом. Главные споры возникли вокруг того, стоит ли вообще переправляться через Дон и не следует ли использовать реку, как дополнительную линию обороны. В конце концов, все же победило мнение, что нужно идти навстречу врагу и дать ему бой: «Честная смерть лучше злой жизни». Почти все без исключения историки склоняются к мысли, что оставив у себя в тылу сразу две реки – Дон и Непрядву, русское командование хотело таким жестким способом избавить своих ополченцев от искушения попытаться спасти свою жизнь бегством, если что-то пойдет не так. Впрочем, не менее достоверно выглядит утверждение, что Дмитрий спешил навязать Мамаю бой все по той же причине: не желая давать Ягайле и Олегу Рязанскому времени на размышление и на принятие неверного решения. Ну а если кто-то из них все же надумает прийти на помощь ордынцам и ударит русской армии в тыл, удар этот не будет внезапным, так как вначале противнику придется на виду у московских воевод форсировать Дон или Непрядву.
    Переправа началась в тот же день. К вечеру 7 сентября все войско по наплавным мостам перешло на правый берег Дона, после чего мосты были разобраны. Сразу же началось построение войск боевым порядком. В первой линии поставили Сторожевой Полк, главной задачей которого было: принять на себя лобовой удар вражеской армии и расстроить ряды противника до того, как он сумеет добраться до главных русских сил. Ратники, назначенные в Сторожевой Полк, уходили в вечность, ибо их уже можно было считать смертниками. Во второй линии поставили более мощный Передовой Полк Семена Оболенского и Ивана Тарусского. Они должны были принять эстафету у Сторожевого Полка. В третьей линии – главные силы: в центре встал самый мощный Большой Полк с Михаилом Бренкой во главе, справа – закованный в доспехи Полк Правой Руки Андрея Ольгердовича, слева – Полк Левой Руки Василия Ярославского и Федора Моложского, почти сплошь составленный из плохо-вооруженных ополченцев. В четвертой линии – резервный полк Дмитрия Ольгердовича. Все четыре линии русского строя готовились к бою в пешем порядке. Конница, составлявшая как минимум треть всей армии, была укрыта от посторонних глаз за Зеленой Дубравой в тылу у левого фланга. В Засадный Полк за дубраву были отправлены Серкизовы татары, волынская конница Боброка, дружины всех князей и отряды конных дворян. Правый фланг русского строя был прикрыт болотами и оврагами, левый упирался в Зеленую Дубраву и Дон, тыл прикрывала Непрядва.
    Численность войска, которое Дмитрий Московский вывел на Куликово Поле, разными историками оценивается по-разному. Разброс громадный – от 30 тысяч до 200. Хотя вряд ли она могла быть более 50 тысяч. Это число наиболее часто встречаются в исторических трудах, посвященных Великой Донской Битве.
    8 сентября Дмитрий еще раз объехал полки, затем на виду у всего войска отдал свои золоченые доспехи Бренку, тем самым практически превратив боярина в мишень, а сам в простом вооружении отправился в Передовой Полк. Почему именно боярину-воеводе Михаилу Бренке была оказана «честь» умереть за князя? Ответа на этот вопрос у автора нет. А вот зачем это было нужно самому Дмитрию? Понять, в принципе, не сложно. Гибель полководца на глазах у всего войска рождает в войске смятение и панику. Поменявшись прилюдно доспехами с Михаилом Бренкой, Дмитрий тем самым поставил исход сражения вне зависимости от своей собственной судьбы. Если ему суждено погибнуть, о его смерти до самого конца никто не узнает. Ратники будут уверены в том, что князь еще жив и по-прежнему руководит битвой. Бренко же, добровольно приняв на себя роль позолоченной мишени, прекрасно понимал, что теперь враг будет метить именно в него. И хоть его гибель не будет воспринята в войсках, как катастрофа, ибо все будут знать, что был убит не князь, а всего лишь воевода в княжеском облачении, самому боярину легче от этого не станет.
    В одиннадцать часов дня, как спал туман, появились ордынцы. Их численность также оценивается по-разному. Но если учесть то, с какой настойчивостью Мамай зазывал к себе Ягайло и Олега, то вряд ли стоит всерьез рассматривать версию о сотнях тысяч. Скорее всего, ордынцев и генуэзцев было от силы тысяч 70 - 80, но никак не более 100.
    
    14. БИТВА. На русский строй передовые отряды ордынцев надвигались по-гречески - в плотном пешем строю. Впереди, задавая ритм, шла генуэзская пехота. На расстоянии полета стрелы орда остановилась. Откуда-то из задних рядов по живому коридору из раздавшихся в обе стороны пехотинцев на «ничейную» полосу вымахал на коне известный на всю степь драчун и задира Челубей. Он начал носиться вдоль русских рядов, щедро осыпая россиян оскорблениями и насмешками и требуя себе поединщика. Выглядел Челубей и вправду весьма внушительно. Ни среди князей, ни среди бояр, ни среди рядовых дружинников желающего померятся с ним силами не нашлось. Большинство россиян к этому времени уже успели свыкнуться с мыслью, что сегодня их, скорее всего, убьют, но проиграть последний в своей жизни бой на глазах у всего православного воинства не захотел никто. Наконец под общий вздох облегчения – что такой храбрец все ж таки отыскался – из русских рядов выехал человек в черной рясе и с огромным железным крестом на груди. Это был посланник Сергия Радонежского инок Пересвет. Из доспехов на нем были только крест и кольчуга под рясой. Пересвет уже точно знал и то, что сегодня он умрет, и то, что свой последний бой он ни за что не проиграет. Дальше - никакого пафоса, никакой патетики, никаких искр и звона мечей, никаких блоков и выпадов, никаких напутственных слов умирающего героя столпившимся вокруг товарищам по оружию. Противники разъехались в стороны для большего разгона, затем, выставили копья и на полном скаку сшиблись. Их кони тут же начали заваливаться, а сами поединщики замертво рухнули на землю, не выиграв, но и не проиграв последнюю в их жизни схватку. Это были первые жертвы одной из величайших битв в истории Нашего Отечества и Средневековой Европы.
    Сразу после гибели единоборцев орда пришла в движение и бросилась в атаку. Русские, дабы не быть смятыми, кинулись навстречу. Грохот железа и топот ног смешались с криками тех, кто, не успев даже замахнуться для удара, был убит или ранен в первые же секунды страшного столкновения двух человеческих лав. Уже через час передовые части обеих армий были истреблены. Оскальзываясь о покрытую кровью траву и запинаясь о разбросанные повсюду мертвые и еще живые тела, в бой с обеих сторон пошли главные силы. По всему фронту началась яростная рукопашная. Десятки тысяч дерущихся людей не могли втиснуться в узкое пространство поля и были вынуждены сражаться в неимоверной тесноте. Иногда весь успех одной из сторон заключался лишь в том, что задним рядам удавалось посильнее надавить на передние, и линия соприкосновения противоборствующих армий перемещалась в сторону противника. Раненные валились под ноги своим и чужим и их не столько добивали, сколько дотаптывали. Впрочем, кое-где скученность была такой, что даже мертвые не могли упасть и оставались стоять, а живые пытались поразить друг друга через их головы. Ни о каких обходных маневрах или расчленении сил противника не могло быть и речи.
    На 3 или 4 часу боя свежие ордынские тумены усилили натиск в центре и на правом фланге русской армии. Михаил Бренко, золоченые доспехи которого словно магнит притягивали к себе стрелы и копья врагов, погиб одним из первых. Великокняжеский стяг несколько раз падал, но затем под торжествующий рев россиян вновь вздымался над рядами сражающихся. Ценой колоссальных потерь ордынцам удалось потеснить Большой Полк, но опрокинуть его они не смогли. Устоял и Полк Правой Руки, в котором было много опытных и хорошо экипированных литовских и новгородских ратников. На левом фланге дело обстояло гораздо хуже. Полк Левой Руки, где доспехи и щиты были лишь у ратников, стоявших в первых рядах, лег под уларами татарских сабель почти весь. Чтоб закрепить наметившийся успех, Мамай бросил в прорыв свежие силы, и орда, смяв обескровленный левый русский фланг, обратила в бегство московских ополченцев, среди которых абсолютное большинство составляли новобранцы. Оттеснив ярославских князей пытавшихся с остатками полка занять круговую оборону, ордынцы большими силами начали вливаться в огромную брешь, образовавшуюся на левом крыле русского строя.
    Появление у себя в тылу Мамаевой конницы, заставило московских воевод срочно разворачивать Большой Полк и Полк Правой Руки фронтом к месту прорыва. Ордынские всадники попытались было зайти главным русским полкам в тыл, но резервный полк Дмитрия Ольгердовича выдавил их обратно. Восстановив целостность своего строя, русское войско развернулось спиной к речке Нижний Дубяк, уперлось левым флангом в Непрядву, и вновь стало неуязвимым. При этом ордынцы, продолжая по всему фронту теснить россиян, открыли свои тылы Владимиру Храброму, Андрею Серкизу и Дмитрию Боброку, которые с Засадным Полком укрывались за Зеленой Дубравой. Вне всякого сомнения, этот опасный маневр был просчитан русским командованием заранее. Вот почему в Полку Левой Руки было так мало «доспешных» ратников. Не исключено, что все планы строились именно на том, что полк не выдержит натиска и побежит.
    Все, что произошло дальше, Вы уже наверняка знаете. Мощный удар Засадного Полка стал для ордынцев полной неожиданностью. За какие-нибудь пол часа отборная Мамаева конница была вырублена под корень. Русская пехота немедленно перешла в наступление, и разрезанная на две части орда побежала. И хоть ордынцы по-прежнему превосходили россиян числом, о сопротивлении никто, кроме Мамая, уже не думал: одни кинулись на север, к Непрядве, остальные побежали на юг, к Красивой Мече. Отступающие тумены благополучно смяли свой собственный заслон, собранный Мамаем из резервов, и это еще больше увеличило всеобщую панику, разом удвоив количество бегущих. Русская конница и Серкизовы татары гнали ордынцев так долго, как только могли, напоследок устроив им резню на берегу реки Красивая Меча. Самому Мамаю удалось спастись. Вечером того же дня, гоня перед собой толпы пешего полона, погоня вернулась к Непрядве.
    Еще раз оговоримся – многое с этой величайшей в истории нашего народа битвой до сих пор остается невыясненным. К примеру, неизвестно точно, где именно на Куликовом поле произошло сражение. Протяженность поля составляет около 100 километров в длину и 20 - 25 километров в ширину, и участков, подходящих по описанию к тому, что указан в летописях, там не счесть. Существует, к примеру, мнение, что переправившись на правый берег, войско, дабы не быть опрокинутым в Дон или Непрядву, не стояло всю ночь на одном месте в ожидании появления татар, а двигалось им навстречу в боевом построении, и значит - сражение произошло гораздо южнее, на довольно значительном отдалении от устья Непрядвы. Другие уверяют, что русская армия переправилась на правый берег Дона севернее Непрядвы, и уже там поджидала Мамая. А есть даже мнение, что битва шла по обоим берегам этой реки, и именно в Непрядве, а не в Красивой Мече, русские топили потом остатки Мамаевой орды. Считается, что окончательную точку в этом споре сможет поставить только обнаружение братской могилы с останками воинов Дмитрия Донского. Ее местоположение до сих пор неизвестно.
    Ну и напоследок еще раз зададимся вопросом: зачем Дмитрий Московский и Владимир Храбрый вообще пошли к Дону, рискуя получить удар в спину от Ягайло или от Олега? Почему они не остались ждать Мамая на Оке, где было во сто крат удобнее обороняться? Как мы уже отмечали выше, этому на первый взгляд труднообъяснимому шагу московского командования есть еще одно очень простое объяснение, которое почему-то не нашло своего отражения ни в одной работе посвященной событиям 1380 года. А ведь, для того, чтобы прийти к этому выводу, достаточно всего-навсего сопоставить широко известные факты. Итак, факт первый: к Дону ополчение северных русских городов шло стремительно, уже по ходу движения «добирая» рати, непоспевшие к месту общего сбора. Факт второй: в верховьях Дона произошла полулегендарная встреча Дмитрия с донскими казаками, преподнесшими ему в дар икону Донской Божьей Матери. А кого на Руси встречают с иконами? Своего освободителя или государя! Кого же еще? Факт третий: елецкий князь, про которого раньше никто слыхом не слыхивал, вдруг примчался со всеми своими людьми на соединение с общерусским ополчением. Значит, и он тоже выбрал Дмитрия, а не Мамая. Факт четвертый: Мамай, собираясь на Москву, встретил сопротивление уже на Дону. Известно, например, предание об обороне Старого Данкова, жители которого сбрасывали бревна и камни на головы ордынцев, пытавшихся вскарабкаться к стенам города по крутому берегу Дона. Так может Мамай потому и не спешил к Москве, что не мог справиться с сопротивлением восставших против его власти жителей Придонья. Может и Дмитрий, забыв об осторожности, мчался к Дону на всех парах только потому, что спешил на помощь его обитателям, которые устав от разорительной ордынской смуты, решили перейти под руку Москвы и согласились встать под её знамена. Может этот опасный марш-бросок был сделан Москвой только ради того, чтобы, пользуясь поддержкой местных жителей и нейтралитетом Сарая, уже нынче, едва «оперившись», попытаться распространить свое влияние на все православное население Дикого Поля.
    Кто знает?
    
    15. НА КОСТЯХ. Над заваленным телами полем начали опускаться сумерки. Владимир Андреевич Храбрый встал под великокняжеским стягом и приказал трубить сбор. Со всего поля на звуки трубы начали сходиться уцелевшие воеводы и ратники. Обеспокоенный отсутствием брата серпуховской князь велел всем искать тело Дмитрия. Несколько раз ошибались, приняв за великого князя сначала мертвого Михаила Бренка, затем Федора Белозерского. Наконец костромские ратники Федор Сабур и Григорий Холопищев нашли у кромки леса еле живого Дмитрия Ивановича. Кто-то помог тяжелораненому государю уйти подальше от боя, и заботливо укрыл его от чужих глаз срубленным деревцем, под которым он и пролежал потом несколько часов в забытьи.
    Такая, казалось бы, незначительная, в чем-то даже бытовая, но, вместе с тем, весьма знаковая деталь – срубленное деревце. Этакий своеобразный ответ из прошлого всем борцам с «русским лжепатриотизмом», которые считали и считают «Сказание о Мамаевом Побоище» и «Задонщину» обычными пропагандистскими документами, написанными с целью возвеличивания московских государей и не содержащими в себе и десятой доли истины. Ну что ж, давайте еще раз посмотрим на то, как древние авторы возвеличивали образ Дмитрия Донского. Итак: что же получается? Дмитрий был ранен, причем, возможно, сразу, может даже и в бою не успев поучаствовать. Почему-то древние «пропагандисты и лжепатриоты» не сочли необходимым описать во всех подробностями, как махал он булатным мечом или вострой сабелькой направо и налево, как косил вражьи головы десятками и сотнями, яко Илья Муромец или Добрыня Никитич, и как упал на сыру землю пронзенный стрелой, а то и десятком стрел. И нашли его потом почему-то не в громадной куче поверженных им врагов, а под срубленной березой. На самом же деле все было буднично и по-крестьянски незамысловато – выдернули мужики помятого князюшку из гигантской драки, оттащили подальше, замаскировали, как смогли, ветками и обратно в драку полезли. Великого князя и найти-то долго не могли только из-за того, что те, кто его спасал, сами спастись не сумели. Что же здесь пропагандистского и преувеличенного? А пафос? Так куды ж без пафоса то, когда такая победа!
    8 дней сильно поредевшее русское воинство стояло «на костях». Хоронили мертвых, рубили кладбищенскую церковь Рождества Богородицы, считали живых. Говорят, что насчитали 40 тысяч. Сколько погибло или было покалечено, остается только догадываться. Кто-то высчитал, что с учетом умерших от ран их было никак не менее 25 тысяч. Сколько было убито ордынцев, вообще никто не считал. Часть погибших россиян решили увезти с собой в дубовых колодах: Александра Пересвета, Михаила Бренка, Микулу Вельяминова, Михайлу Ивановича Акинфова, воевод Тимофея Волуя Окатьевича, Андрея Серкиза, Льва Морозова, Семена Мелика, князей белозерских Федора и Ивана, князей тарусских Федора и Мстислава, князя дорогобужского Дмитрия Монастырева.
    Сторожи отправленные вдогонку за Мамаем, сообщили, что татар нигде нет, и в степи видны лишь следы панического бегства огромной армии. Тем не менее, на Русь войско шло осторожно, поглядывая с опаской в сторону Одоева, где торчал с войском Ягайло. Великокняжеское ополчение было обескровлено, отягощено раненными, пленными и огромной добычей. Новое сражение ему было бы сейчас не ко времени. Впрочем, и Ягайло оно тоже было не нужно. Узнав о катастрофе, постигшей его союзника, он свернул лагерь и ушел в Литву. Лишь небольшие отряды литовцев остались в прифронтовой полосе с тем, чтобы пограбить русские обозы, отставшие от основного войска или шедшие отдельно от него. При этом они особо не интересовались, что именно там везут - раненых или добычу.
    Олег Рязанский тоже не стал ждать дальнейшего развития событий, быстро собрался и ускакал в Литву. Впрочем, по Рязанской Земле великокняжеские полки шли без крови.
    В Коломне караван великого князя застрял на 4 дня. Дмитрий был еще очень плох, и его спутники начали даже сомневаться: «Довезем ли?». В Москву великий князь вернулся лишь через три недели. Его обоз встречала громадная толпа.
    Такого ликования и такого небывалого подъема духа Русская Земля не испытывала уже давно. Как верно заметил Л. Н. Гумилев: «Суздальцы, владимирцы, ростовцы, псковичи пошли сражаться на Куликово поле как представители своих княжеств, но вернулись оттуда русскими, хотя и живущими в разных городах». За «праздник со слезою на глазах», подаренный всей Руси Дмитрием и Владимиром Храбрым, народ нарек своих героев Донскими. По возвращении в Москву еще хворый князь велел выдать из великокняжеской казны небольшое пособие вдовам погибших ратников и покалеченным воинам. По просьбе Сергия Радонежского одну из суббот накануне дня Дмитрия Солунского объявили поминальной и вселенской. В этот день на Руси ежегодно стали поминать воинов сложивших свои головы за Отечество. В память о победе на Куликовом поле был заложен новый монастырь. 12 октября Дмитрию Донскому исполнилось 30 лет.
    1 ноября 1380 года состоялся всекняжеский съезд, на котором русские князья «велию любовь учинили между собой». Выморочное Белоозерское княжество, лишившееся обоих своих князей, было закреплено за Москвой. К этому времени уже стало известно о гибели Мамая. Сарайский повелитель Тохтамыш настиг «второго Батыя» на Калке и истребил остатки его орды. Мамай бежал к своим дружкам генуэзцам в Кафу и там был ими «по-дружески» зарезан, чтобы, значит, и сам не мучился и другим проблем не создавал. Дети Мамая перебрались в Литву, где позже превратились в князей Глинских.
    Вскоре в Москву к великому князю прибыли послы Тохтамыша, с известием о том, что волжские и донские степи вновь объединены под властью сарайского царя. В Сарай тут же отправился киличей с приветствиями и богатыми дарами. Правда о возобновлении выплат ордынского выхода «волжскому царю» речь на переговорах не велась.
    Той же осенью в Литву к Олегу и Ягайло отправились московские послы с предложением мира. Олег немедленно вернулся на Русь, а Ягайло позволил одному из героев Куликовской Битвы, Андрею Ольгердовичу, вернуться в Полоцк.
    Весной 1381 года из Константинополя на Русь вернулся самопровозглашенный митрополит Пимен. Сразу по прибытии в Москву он был взят под стражу, лишился своего белого клобука, всех митрополичьих регалий и отправился по этапу в Чухлому.
    
    16. НАЕЗД ТОХТАМЫША. Расправившись с безродным выскочкой Мамаем, Чингизид чистых кровей Тохтамыш тут же начал подумывать, а не расправиться ли ему таким же точно образом и со своим покровителем – безродным выскочкой Тимуром. Впрочем, идти против армии сытых хорошо «упакованных» воинов Железного Тимура, имея под своим началом несколько туменов вконец обнищавших татар и половцев, у которых за душой не было ничего кроме пары-тройки голов домашнего скота да старой прохудившейся от времени юрты, было, мягко говоря, неразумно. А значит, Тохтамышу, как и Мамаю в свое время, потребовались деньги. Но вот вопрос: где их взять, если обнаглевший русский улус не хочет ему, ордынскому царю, потомку самого Чингисхана, платить дань? Посольство Тохтамышево приняли в Москве, как и полагается, на высшем уровне, однако, кроме подарков послам и самому хану ничего существенного от московитов добиться не удалось. На Москве сарайских «царей» всерьез уже не воспринимали.
    Летом 1381 года на Русь было отправлено второе посольство с царевичем Акхозей во главе. Это посольство вообще до Москвы не доехало. Добравшись до пределов Нижегородского Княжества, царевич велел заворачивать коней. На Москве странное поведение посла объяснили его робостью, даже не допуская мысли о том, что целью этого посольства вполне мог быть именно Нижний Новгород, а не Москва. Дальнейший ход событий доказывает, что дряхлеющий Дмитрий-Фома был, очевидно, не совсем честен со своим царственным зятем, и у него или у его сыновей имелись некие контакты с Ордой, так и оставшиеся для Москвы тайной, но в итоге стоившие Нижнему Новгороду самостоятельности. Василий Кирдяпа, к примеру, после спровоцированного им в 1375 году избиения Мамаевых послов вообще мог уже считать себя союзником Тохтамыша.
    Летом следующего 1382 года Тохтамыш собрал 50 тысяч воинов и скрытно двинулся на Русь - настолько скрытно, что даже приближенные хана ничего не знали о конечной цели похода. На границах Рязанской Земли орду встретил Олег, лично взявшийся проводить татар к Оке и показать им безопасные броды. Заметим, впрочем, что эти сведения почерпнуты из московских источников, для которых неожиданное появление орды из рязанских лесов уже было равнозначно доказательству вины рязанского князя. Некоторые историки факт предательства Олега Рязанского берут под сомнение.
    На север орда шла тайными тропами через малозаселенные окраины Рязанского княжества. Вместе с Тохтамышем тащились и сыновья Дмитрия-Фомы, как залог верности суздальских князей его царскому величеству. Был там и наш с Вами старый приятель Васька Кирдяпа. Между прочим, именно эту честолюбивую сволочь многие исследователи называют одним из виновников грабительского набега ордынцев на Русь в 1382 году. Да и кто, кроме него, мог во всех подробностях поведать хану о плачевном состоянии российских вооруженных сил после Куликовской Битвы.
    Появление сильного татарского войска в южных волостях московского княжества вкупе с откровенно изменнической позицией Рязани и Нижнего Новгорода стали для Дмитрия Донского полной неожиданностью. Высланное навстречу врагу московское ополчение оказалось слишком малочисленным и его от греха подальше решили распустить. По окрестным селам было разослано распоряжение прятать скот и идти под защиту кремлевских стен. Сам Дмитрий с двумя тысячами ратников ускакал в Кострому, куда было велено стягивать дружины удельных князей и ополчения со всех городов. Брату, Владимиру Храброму, собиравшему войско у стен Волоколамска, государь отправил 8 тысяч ратников для предупреждения возможных враждебных действий со стороны Ягайло и Михаила Тверского. Это был первый в истории Москвы случай, когда верховное командование покидало столицу и отступало в глубокий тыл, чтобы оттуда руководить обороной страны. Первый, но далеко не последний. Цепляясь за свою столицу, Дмитрий имел все шансы попасть в окружение, быть отрезанным от остальных волостей и потерять нити управления общерусским ополчением. Москва была важнейшим рубежом общерусской обороны и главным символом зарождающегося племени великороссов. Но это был не последний рубеж и далеко не единственный символ. Вот почему Дмитрий ушел к Костроме, чтобы биться не столько за Москву, сколько за доверившуюся ему страну, и вот почему отныне и впредь русские будут драться за свою столицу зубами и ногтями, но когда обстоятельства окажутся сильнее их, научатся приносить Москву в жертву обстоятельствам, ибо Москва – еще не вся Русь.
    Узнав о стремительном приближении татар, Владимир Храбрый приказал жителям Тарусы, Можайска, Любутска, Боровска и Серпухова эвакуироваться к Волокаламску, а сами города сжечь. В итоге татарам пришлось идти по пустой земле. Обойдя стороной Тулу, Тохтамыш разграбил Алексин, прошел через сгоревшие Тарусу и Серпухов и двинулся к Москве. Если бы все сработало как надо, то тактика выжженной земли и неприступная московская цитадель позволили бы Дмитрию навязать застрявшим в Подмосковье ордынцам партизанскую войну и малой кровью вытеснить их из своих владений. Возможно, так бы все оно и было, если бы у Тохтамыша не появились в русском лагере неожиданные союзники: трусость, разгильдяйство, анархия и «Ивашка Хмельницкий».
    Что именно произошло в те дни в московском кремле, где скопилось большое число беженцев, но практически не осталось воевод, никто толком сказать не может. Безусловно, вывод из столицы основной части полков и неожиданное «бегство» самого великого князя были восприняты большинством москвичей именно как бегство. Вот почему сразу вслед за своим князем кинулись врассыпную все те, кому было куда бежать – бояре, чиновники, купцы. И это не смотря на то, что великая княгиня в столице осталась. Поспешный отъезд «лучших людей» привел простых горожан в бешенство. Собравшись на стихийное вече, они выбрали себе собственных вождей и постановили никого из города больше не выпускать, а тех, кто попытаться вырваться наружу, бить и грабить. Даже митрополиту Киприану с княгиней удалось покинуть бушующую столицу не сразу. При этом многие историки уверены, что Дмитрий Донской, у которого после Куликовского побоища ощущалась острая нехватка в опытных управленцах, и свою семью и свою столицу поручил заботам Киприана, придав ему в качестве воеводы литовского князя Астея, в надежде, и кстати говоря, небезосновательной, что, действуя в паре, они со своей задачей справятся. В этом предположении нет ничего необычного. После активной и весьма успешной деятельности Святителя Алексия на политическом поприще московский государь был просто уверен, что митрополит на Руси это нечто большее, чем просто «главный поп». Как неплохой знаток дворцовых интриг, ромей Киприан, возможно, был на этот счет того же мнения, если б только не одно «но». В милом его сердцу Константинополе бунт черни всегда заканчивался большой кровью. Ромей болгарского происхождения Киприан даже и представить себе не мог, что на Руси бунт может быть лишь весьма своеобразной формой выражения народными массами своего патриотизма. Увидев за окном нестройные толпы людей с оружием, которые все время что-то кричали и отчаянно жестикулировали, он по старой византийской привычке решил, что ему пришла пора увозить из города княжескую семью и сматываться самому. Так он и поступил – не как трус, а как истинный грек. Внук Ольгерда Астей, который знал русских гораздо лучше, убегать не стал. Оборону города он сумел организовать неплохо, но для того, чтобы навести в нем порядок, авторитета у него уже не хватило.
    23 августа к Москве подвалила сарайская братва, которую горожане тут же обработали картечью из «тюфяков». Длительная осада в планы Тохтамыша не входила – она могла стоить ему слишком дорого – и потому уже 24 августа хан погнал своих людей на штурм. Москву ордынцы, атаковали яростно, не считаясь с потерями, но два их приступа были довольно легко отбиты. При этом некоему суконщику Адаму удалось завалить из самострела царевича Акхозю. Следующий день так же не принес результата. Москва оказалась для степной конницы неприступна. Тогда Тохтамыш решил пустить в ход секретное и крайне вонючее биологическое оружие – суздальских княжичей Ваську Кирдяпу и Семку. Суздальцы отправились к городским воротам и Христом-Богом поклялись перед горожанами, что хан прекращает осаду и просит лишь встретить его с честью и впустить в город уже не как завоевателя, а как туриста. Москвичи, которые по слухам уже успели к этому времени разграбить не только княжеский дворец, но и винные склады, и потому пребывали в легкой эйфории, решили, что и с ханом им тоже не грех чокнуться. Ворота со скрипом отворились и из крепости вышли послы с хоругвями и дарами, дабы встретить дорогого гостя у самого порога. Дальше произошло то, что и должно было произойти. Прямо у стен города произошла резня, в которой все русское командование, включая московского архимандрита, боярина Морозова и князя Астея, было уничтожено. Степная конница большими массами начала вливаться внутрь кремля. Мигом протрезвевшие горожане кинулись навстречу, но их отчаянное сопротивление уже не могло спасти город и всех его обитателей от гибели. 26 августа в 7 часов вечера яростное сражение на улица, во дворах и в домах прекратилось - город был полностью взят. Татары в тот день не пощадили никого. В уличных боях по разным оценкам погибло от 12 до 25 тысяч москвичей обоего пола и всех возрастов. Потери ордынцев за эти три дня тоже были немалыми – порядка 15 тысяч человек.
    Взяв и спалив Москву, Тохтамыш раскинул свой лагерь возле закоптившейся громады поверженного кремля. Идти к Костроме, где копились великокняжеские войска, он, разумеется, не собирался. Свои орды хан разослал «на прожиток» во все стороны с приказом в пределы тверские и нижегородские не вступать и при первой же встрече с русскими войсками возвращаться к Москве. Отряд Батарбека умчался к Дмитрову и Переславлю, тумен Кутлабуги двинулся к Звенигороду, Можайску, Волоколамску и Ржеве.
    Узнав о падении Москвы, по русским городам ударили в набат. Каждый способный держать в руках оружие становился в строй. В войска Владимира и Дмитрия Донских потекли ополченцы из Смоленска, Брянска, с Новгородчины, из окраинных волостей Твери и Рязани. Орда, выступившая из Москвы на запад, шла по пустой земле. Бартабек разграбил брошенные жителями Дмитров, Переславль, Юрьев и Владимир, а Кутлабуга разорил Можайск, двинулся к Волоколамску и там, забыв о приказе Тохтамыша, крайне неосторожно нарвался на Владимира Храброго. В коротком ожесточенном сражении Владимир Андреевич, потеряв в бою около 3 тысяч своих бойцов, вырезал весь Кутлабугов тумен. Сам темник сумел спастись, но лишь для того, чтобы по возвращении в ставку хана лишиться головы за трусость.
    После штурма Москвы и Волокского побоища силы Тохтамыша сократились вдвое. Умудренный опытом прошлых своих поражений хан понял, что ему пора делать ноги. Тем более что разведка докладывала ему о приближении Дмитрия Донского с московскими, ярославскими, моложскими, ростовскими, галичскими, кашинскими и угличскими ратями. Отозвав Бартабека из Владимира, Тохтамыш отправился по Коломенской дороге назад к Дону, разрешив своим людям в Рязанской Земле себя ничем не ограничивать.
    По Олеговым владениям ордынцы шли по-монгольски - облавой. Олег, никак не ожидавший от своего союзника такой подлости бежал в заокские леса, бросив свою многострадальную землю на произвол судьбы. После ухода татар рязанцы начали потихоньку выползать из лесов и укрытий на родные пепелища, но, как оказалось, рановато. По следам стремительно отступающей орды в Рязанскую Землю ворвались московские войска. Дмитрий Донской со своими полками помчался дальше, желая проводить Тохтамыша до границ со Степью, а Владимир Храбрый остался в тылу и занялся зачисткой ненавистного ему княжества. Уцелевшие после татарского погрома селения москвичи сжигали, скот, ордой почти нетронутый угоняли за Оку, всех попавших в плен рязанских обывателей, включая и священников, под крепкой стражей отправляли в вотчину серпуховского князя. Дмитрий, так и не догнав Тохтамыша, вскоре повернул войско назад к Москве, и на обратном пути сумел договориться с мещерским князем Александром о покупке его наследственной вотчины. Мещера была включена в состав Московского Княжества.
    
    17. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ. Погром, учиненный Тохтамышем Москве, и последовавшее вслед за этим поспешное отступление ордынских войск, сильно смахивающее на бегство, доказали всем, что победить Московскую Русь Золотая Орда, даже объединившаяся под властью одного царя, уже неспособна. Правда, на крепкий «наезд» сил у нее еще хватит. При этом многие исследователи уверены, что Тохтамыш никогда не блиставший полководческими дарованиями и совсем не разбиравшийся в политике, совершил этот глупый поход к Москве себе же в убыток. Деньги – деньгами, но положив в русских лесах половину своей армии, он ослабил собственную конницу и окончательно испортил отношения с сильным северным соседом, и это в преддверии его не менее глупой драки с «Железным Хромцом» Тимуром.
    Той же осенью вновь начал нервно ерзать по своей перине, проснувшийся от долгой спячки Михаил Тверской. Решив, что в Золотой Орде все вернулось на круги своя, и у него, наконец, появился шанс найти управу на московского князя, он отправился к Тохтамышу на поклон. Говорят, что «разбудил» тверского князя митрополит Киприан, драпанувший в Тверь в расчете на то, что татары туда не сунутся. Теперь же, после того, как Дмитрий Донской остался, мягко говоря, непобежденным и имел очень веские основания не доверять больше своему первосвященнику, путь на Москву Киприану был заказан. А значит, он вполне мог подтолкнуть тверского князя к активным действиям, посоветовав ему наладить более тесные контакты с Ордой, дабы при поддержке нового сарайского царя и Русской Церкви вернуть себе великокняжеский титул. Если это так, то этот греко-болгарин в белом клобуке так ничего и не понял. Да и как ромей мог понять, что раз уж для русских, даже живущих в Москве, Москва – еще не вся Русь, то митрополит для них и подавно – еще не вся Церковь. Поэтому, когда в Тверь из Москвы приехали два весьма сурового вида боярина - звать митрополита на «стрелку» с великим князем, никто даже и не подумал вступаться за «главного попа». 7 октября Киприан вернулся в отстраивающуюся заново Москву и после нелицеприятной беседы с великим князем был вынужден спешно собрать вещички и не свет не заря бежать в Киев. Киприан спешил, ибо знал, что Дмитрий склонен к импульсивным поступкам, и в случае чего, митрополичьим клобуком от него не заслонишься. На опустевшую кафедру был срочно вызван опальный митрополит Пимен, сидевший в Чухломской ссылке, словно футболист на скамейке запасных.
    Весной 1383 года Дмитрий Иванович отправил в Сарай своего первенца, одиннадцатилетнего Василия, «дабы Василию тяготися о великом княжении Володимерьском и Новгородцком с великим князем Михаилом Александровичем Тферским». Михаил по-прежнему торчал в Орде, все еще на что-то рассчитывая, но хану не был нужен послушный великий князь, хану требовались деньги и немедленно. У Михаила Тверского денег не было уже давно. С приездом Василия стало понятно, что Москва готова заплатить Тохтамышу дань, дабы избежать повторных татарских наездов на Русь. За свое «кресло» Дмитрий Донской, разумеется, уже не боялся, потому и не поехал к хану сам, – нужно было очень сильно постараться, чтобы отобрать у Москвы ее первенство. Однако стране, пережившей десятилетие непрерывных боев, требовалась новая длительная передышка. Деньги должны были стать залогом того, что Тохтамыш на Москву больше не кинется, а мальчик Василий – залогом того, что деньги в царскую казну будут исправно поступать. Кроме того, имея в своих руках такой козырь, как наследник русского престола, сарайский хан, мог быть уверен в том, что Васин папа не станет корешиться с Железным Тимуром, с которым Золотой Орде еще предстояло выяснить отношения. Княжича в Сарае принимали с почестями небывалыми. Поздно спохватившийся Тохтамыш через мальчишку кинулся налаживать свои отношения с Москвой, испорченные им самым бездарным образом. Хан усадил юного Василия рядом с собой и назвал «своим сыном». Михаилу Тверскому ни с чем пришлось возвращаться домой.
    Два года на Руси было спокойно.
    5 июня 1383 года в Нижнем Новгороде умер Дмитрий-Фома Нижегородский и Суздальский. Пересаживание его наследников с одного стола на другой обошлось без потрясений, но не без склок.
    В 1382 - 83 годах на Москве впервые начали чеканить собственную монету - серебро в казне водилось. Тогда же в окрестностях столицы был пойман купец Некомат Сурожанин. В Москве о нем уже мало кто вспоминал, но Дмитрий помнил все. Несмотря на заступничество иноземной купеческой братии, Некомат был казнен.
     В марте 1384 года в далеком Константинополе был рукоположен на Русь новый митрополит. Им стал «горлопан и бунтарь» - нижегородский архиепископ Дионисий, за которым стояла воля могущественного московского князя. Прежних митрополитов, Киприана и Пимена, патриарх константинопольский обязался вызвать к себе и низложить. Однако над посланниками Дмитрия Донского довлел какой-то рок. До Москвы Дионисий не добрался. Заехав в Киев, дабы передать Киприану патриаршую волю, он был схвачен местным князем Владимиром Ольгердовичем и 15 октября, находясь в заточении, самым загадочным образом умер. Перед Москвой вновь стал нелегкий выбор - кого приглашать на митрополию: возможного убийцу Митяя, Пимена, или вероятного виновника смерти Дионисия, Киприана. Вопрос о новом митрополите остался открытым, и церковные дела разом разладились. Дошло даже до того, что владык на отдельные епископии пришлось ставить напрямую через Царьград. В конце концов, все же возвратили из Константинополя Пимена, как своего, русского, с Ордой и Литвой контактов не имевшего.
    Ранней весной 1385 года Олег Рязанский решил вдруг рискнуть здоровьем своих ратников и захватил излетом Коломну. Разграбив город, нахватав пленных, повязав московского наместника и обчистив купеческие лавки, рязанцы ушли. Наказывать неуемного соседа отправился сам Владимир Андреевич Храбрый. Войско собралось сильное. Даже новгородцы прислали своих ратников. Однако на этот раз фортуна от удачливого обычно серпуховского князя отвернулась. Олег оказал великокняжеским войскам отчаянное сопротивление, и во время решительного столкновения войско Владимира Храброго понесло серьезные потери. В тупой, никому не нужной братоубийственной бойне полегло много ратников, три года назад сумевших живыми вернуться с Куликова поля. Остались там и несколько знатных воевод, в том числе сын Андрея Ольгердовича Полоцкого, Михаил. Это было, пожалуй, единственное поражение храброго серпуховского князя.
    В ответ на требование брата прислать новое войско Дмитрий Донской, у которого с годами начала, наконец, прорезываться мудрость, решил поступить проще. Вспомнив уроки своего духовного отца и наставника Алексия, он отправил в поход против Олега Рязанского троицкого игумена Сергия Радонежского. Сергий, который лучше чем кто-либо понимал, насколько опасна сейчас для ослабленной Руси новая вражда Москвы с Рязанью, согласился исполнить государеву просьбу и в сопровождении нескольких бояр отправился пешком в Рязань. В Рязанской Земле о Сергии были наслышаны ничуть не меньше, чем в Москве или Нижнем Новгороде. Визит русского первоигумена застал Олега врасплох. Ничего подобного от московских властей он не ожидал. После долгой беседы с Сергием о мире и любви неугомонный рязанский князь укротил свой неукротимый норов и согласился на переговоры о великом мире «род в род» с московским государем. Внушением все того же Сергия Владимир Храбрый тоже присоединился к важнейшему для Москвы союзу. Мир скрепили браком московской княжны Софьи Дмитриевны с рязанским княжичем Фомой Олеговичем.
    Так благополучно завершилась последняя пря Москвы с Рязанью и последнее великое земное деяние Сергия Радонежского.
    А что же Литва? Почему она молчит? А в соседней Литве тем часом разворачивается длинная цепь событий, пропитанных предательством, ненавистью и кровью. Сын великого Ольгерда, внук великого Гедемина, великий князь литовский Ягайло, торгует исконной литовской Жемайтией дабы договориться о совместных действиях с рыцарями против родного дяди Кейстута. Кейстут наносит удар первым, но рыцари и Ягайло уже в Вильно. Витовт Кейстутович бежит в Гродно, затем к отцу и они вместе идут наказывать племянника и брата за измену. Но тот вроде бы все уже понял и даже просит мира, и Кейстут – великий Кейстут, всю жизнь сражавшийся с хищным племенем католиков верит племяннику – уже почти совсем католику. На переговорах о мире и любви его хватают и через несколько дней втихаря давят. Родственники Кейстута отправляются на кол, и один только Витовт умудряется в женском платье сбежать из заточения в Пруссию. В 1385 году Ягайло идет еще дальше в своем стремлении сблизиться с Западом – меняет веру и родину. Он женится на польской королеве Ядвиге, принимает католичество и становится королем Владиславом II, заняв трон Людовика Анжуйского, который за долгие годы правления Польшей так и не удосужился выучить польский язык, потому что на Польшу ему было наплевать. Наплевать на нее и Ягайло, но поляки все равно готовы посадить на свою шею юную француженку и русскоязычного литвина преклонных лет, не умеющего, кстати говоря, ни читать, ни писать. Союз Литвы и Польши скрепляют Королевской Унией, главным условием которой является провозглашение католичества официальной религией Великого княжества Литовского. Сделать это в стране, где большая часть населения исповедует либо язычество, либо православие очень сложно, и Ягайло идет на примирение с православным Витовтом, уговаривая его взять Литву на себя, но при этом считаться вассалом польского короля. Крещение Литвы начинается незамедлительно. На месте разрушенного Перкунова святилища возводится католический собор. Гордые литвины, покорители Киевской Руси от Балтики до Черного моря, безмолвствуют. Русичей пока не трогают, но потихоньку начинают ущемлять в правах. Браки между католиками и православными «схизматиками» категорически запрещаются.
    Так великая «от моря до моря» Литва была проглочена стареющей Польшей с тем, чтобы через пару-тройку веков быть взорванной изнутри тремя враждебными друг другу этносами и двумя ненавидящими друг друга Церквями. Кревская Уния – великая победа католицизма в его устремлении на восток в земли православных «схизматиков», победа великая и последняя.
    В 1386 году в Полоцке был схвачен еще один противник Ягайло – герой Куликова поля, Андрей Ольгердович. Он был слишком популярен среди россиян, в том числе и тех, что жили в Полоцке, и Скиригайло, бравший его в плен, убить брата не решился. Андрей был заперт в башню на долгих три года.
    Поздней осенью того же года, Тохтамыш сцепился наконец со своим покровителем Тамерланом. Рязанский, московский, тверской и нижегородский княжичи, сидевшие в заложниках у хана и как привязанные таскавшиеся вслед за ним везде, куда бы он ни направился, начали подумывать о бегстве, потому как теперь увязший в войне со своей «крышей» сарайский царь их княжествам был не страшен. Первым дал деру Васка Кирдяпа, однако уйти далеко ему не дали – поймали, надавали пинков, вернули назад. Вторым драпанул Василий Московский. Он был еще слишком молод, чтобы думать самому, и за него думали папины агенты. Пользуясь неразберихой гигантского сражения, москвичи переправили княжича через Яик и Волгу и повезли его не на север, к русским рубежам, где его непременно стали бы искать, а в Подолию и Валахию. Погостив какое-то время у молдавского господаря Петра, беглый московский княжич Василий при помощи купцов добрался до Пруссии и попал там в теплые объятия беглого литовского князя Витовта. Попировав с литвинами и дав согласие на свою помолвку с дочерью Витовта, будущий великий князь кружным путем добрался до родных пределов и 19 января 1388 года прибыл в Москву.
    В том же году Смоленский князь Святослав Иоаннович, пытаясь вызволить из плена своего союзника Андрея Ольгердовича или просто желая отомстить за его пленение, ворвался в бывшие смоленские волости, ныне принадлежавшие Литве, и принялся зверствовать там, так будто бы эта земля была заселена не православными россиянами, а варварами. Жители осажденного Мстиславля, догадываясь, что их ждет в случае падения города, бились отчаянно. Примчавшиеся на выручку городу Скиригайло и Витовт в сражении на берегу Вехры разгромили смоленскую рать, убили самого Святослава, его племянника Иоанна Васильевича, захватили в плен Глеба и Юрия Святославичей, взяли откуп со Смоленска и, посадив Глеба на отцовский стол, вышли из смоленских пределов. Союзник Святослава Дмитрий Донской воспринял смерть смоленского князя как данность и ссориться с Литвой не стал.
    В 1388 году вновь набедокурили новгородские ушкуйники, в очередной раз разграбившие Кострому и обчистившие на Волге восточных купцов. Новгород Великий никогда себя со своими ватажниками не ассоциировал и знак равенства между ними и собой не ставил. Однако низовские государи относились к этому несколько иначе. «Если вечники не могут контролировать свою вольницу, это нужно сделать за них» - решили на Москве и объявили сбор ратей. Двадцать шесть областей прислали великому князю своих ратников. Как нельзя кстати подоспели слухи о том, что новгородская республика намерена якобы отложиться от владимирской митрополии и завести собственного митрополита, что придало предстоящему походу еще и идеологическую окраску. Многие объясняли этот раскольнический шаг новгородцев стригольнической ересью, буквально накрывшей тогда всю Северо-Западную Русь. Впрочем, куда убедительней звучит иная версия: новгородцы просто поздно спохватились. Будучи союзниками московского князя, они беспечно прохлопали тот момент, когда их союзник вдруг настолько осильнел, что стал для них опаснее привычных уже врагов. Москва очень высоко поднялась за последние годы, и даже к гадалке не нужно было ходить, чтобы понять, – долго мириться с новгородским самоуправлением она не будет, как не хотели с ним мириться могущественные суздальские государи домонгольского прошлого.
    В 30 верстах от Новгорода армию Дмитрия Донского остановило северное ополчение. Челобитчиков, приехавших в стан к Дмитрию с просьбой о мире, государь не принял. Тогда за посольскую миссию взялся архиепископ новгородский Алексий, не принять которого Дмитрий не мог. Алексию великий князь довольно сухо поведал, что у новгородцев теперь есть только один выбор: либо они выдадут ему ватажников, грабивших Поволжье, либо он накажет весь город. С тем владыка и вернулся к своей встревоженной пастве. Поскольку выдавать своих в республике было не принято, Алексию вновь пришлось собираться в дорогу. В конце концов, сошлись на компромиссном варианте: новгородцы брали на себя обязательство наказать виновных, а великому князю выплачивали 8000 рублей откупного. Говорят, что эти деньги и были истинной причиной всего предприятия.
    В 1389 году случилось небывалое: поссорились Дмитрий Иванович Московский и Владимир Андреевич Серпуховской. Это была единственная по настоящему серьезная ссора двух героев Донской битвы. Традиционно в ней принято обвинять серпуховских бояр, которые якобы толкали своего господина к старому лествичному спору за власть, чтобы он не остался на вторых ролях и после смерти серьезно больного Дмитрия. Кто-то в итоге был брошен в тюрьму, какие-то села и угодья были захвачены, но до серьезной драки дело, слава Богу, не дошло. 25 марта 1389 года под давлением московских старцев братья повинились друг перед другом и «взя мир и прощение». А всего через два месяца, 19 мая, на сороковом году жизни основоположник династии великих московских князей Дмитрий Иванович Донской умер, оставив на попечение двоюродного брата шестерых сыновей: Василия, Юрия, Андрея, Петра, Ивана и Константина. Великое княжение владимирское он передал старшему сыну Василию, как свое наследственное владение, и оспаривать у молодого князя его право на трон не решился никто, включая и золотоордынского хана. Владимир Серпуховской поклялся служить племяннику так же честно, как служил брату Дмитирию. Михаил Тверской тоже подтвердил все прежние договоры, а «лучшие люди» Нижнего Новгорода, уставшие уже от склок наследников Дмитрия-Фомы, продолжавших еще делить между собой выморочное княжество, сами просили Москву взять Нижний в свой удел.
    
    
    
    ЭПИЛОГ.
    
    Дмитрий Донской был из числа тех, про кого принято говорить: «Он – наше ВСЕ!». Да, он был «всего лишь» хорошим учеником Святителя Алексия и «всего лишь» исправно претворял в жизнь идеи благоверного князя Ивана Калиты, и главная его заслуга состояла «всего лишь» в том, что он при этом ничего не растерял, «свече дела московского» погаснуть не дал, а накопленный за три четверти века потенциал использовал почти со стопроцентным кпд. И, тем не менее, он – наше ВСЕ, и для нас, русских, он неподсуден, ибо национальных героев не судят. В истории любого народа есть свои «люди-вехи», которым ставят памятники, потому что в их именах сконцентрирована память народов о самых трудных и самых славных днях, годах, веках. Дмитрий Донской, при всех его недостатках, просчетах и ошибках, – это наша память о мужестве предков, об их страстном желании выжить и о необычайной стойкости племени великороссов. Как и все мы, он делал ошибки, умел быть мстительным, вспыльчивым и честолюбивым, по старой московской традиции пользовался в политике запрещенными приемами, однако, по трупам к достижению своих целей он никогда не шел и свою главную миссию, миссию общенационального значения, выполнил с чистыми руками.
    Дмитрию Ивановичу Донскому и Владимиру Андреевичу Донскому Храброму самим Провидением было дано право перевернуть страницу в истории Русской Земли и Средневековой Европы. В перевернутых страницах остались: и погибшая Золотая Киевская Русь, разорванная своими князьями на несколько кусков, и погибающая Русь Литовская, увлекаемая Ягайло в прожорливое нутро католической Польши, и цепляющееся из последних сил за жизнь константинопольское православие, согласное уже на все, даже на унию с Ватиканом, и развалины могущественного Улуса Джучи, все еще не верящего в свое крушение, и, наконец, зарождение Святой Руси. В страницах же ненаписанных будут: долгая дорога к Московскому Царству, взлет и падение Империи белой, взлет и падение Империи красной, а затем - дорога к неведомому бело-сине-красному завтра, дорога длинною в жизнь, ибо Святая Русь жила, живет и жить будет.
    
    
    
    
    ОТ АВТОРА
    
    Книга «Русь Московская» завершает первую часть цикла «Летопись Всевыносящего Русского Племени», посвященную становлению русского народа, как самостоятельного этноса, и появлению на карте мира Московского Государства. То была эпоха, когда смерть и рождение цивилизаций шли друг за другом след в след, а иногда и рука об руку. Рождение почти всегда заканчивалось смертью, а без смерти не было нового рождения. Теперь же для нашей страны начнется эпоха взлетов и падений - эпоха жизни. И мы обязательно поговорим с Вами о том, что произойдет дальше. Но …не сейчас. Сейчас автор должен взять тайм аут. Как говорил Борис Николаевич Ельцин: «Я устал… я ухожу». Когда занимаешься любимым делом, да еще по просьбе тех, кому твое увлечение тоже небезразлично, время летит незаметно. Но подготовка к публикации этого весьма обширного материала затребовала от меня слишком много времени, в том числе и в ущерб делу, которым я занимаюсь вот уже 20 лет, и которое дает мне средства к существованию. Близится конец года, и пришла пора разгребать завалы. К тому же, среди моих новых друзей (а я считаю таковыми всех, кто хотя бы попытался прочитать все написанное выше) нашлись и такие, что загорелись желанием опубликовать книгу «Русская История Древнего Мира». И пусть издательство маленькое и тираж будет небольшим, я все равно счастлив. Правда теперь мне придется выделить еще энное количество времени на корректировку текста и подготовку карт.
    Я благодарю моих дорогих читателей, скрывающихся под формулой «неизвестный», читавших мои работы или просто заглянувших на мою страничку, благодарю тех, чьи имена мне теперь известны, потому что они сочли необходимым уделить мне несколько минут своего времени, чтобы оставить свой отзыв или сообщение, искренне благодарен тем, кто со мной спорил, и тем, кто соглашался, за то, что написанное мной им тоже было небезразлично.
    А многоуважаемых редакторов, построивших 5 лет назад этот уютный «самиздатовский» КЛУБ-очек, благодарю, за интерес к моей работе и заранее предупреждаю: «Господа, Вы не надейтесь, я еще вернусь!» Выражаясь словами уважаемого Геннадия Хазанова: «Скоро приеду. Жарьте цыпочек!»
    


    

    

Тематика: Историческое


25 ноября 2008

© Copyright: Дмитрий Вавилов, 2008

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Русь Московская. III часть.

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru