Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Русь Московская. I часть.
Дмитрий Вавилов

Русь Московская. I часть.

    Говорят, что жизнь - это спираль. Если захочешь подняться выше, тебе придется сделать виток и вернуться туда, откуда начал, при этом поднимешься всего на одну ступень. Решил шагать дальше – накручивай новый виток. По спирали живут страны, по спирали живут народы, в спираль закручивается история. Возможно, так оно и есть. В таком случае важно не забывать, что каждый такой виток - это длинная цепь событий, звеньями которой являются простые человеческие судьбы. С точки же зрения отдельно взятого человека история - обычная дорога, то прямая и ровная как скатерть, то узкая и извилистая как лента. Дорога эта может уходить ввысь, в небеса, к самому солнцу, а может вдруг оборваться круто вниз, в бездонную пропасть.
     Россия, века: 9, 10, начало 11. Прямая как стрела дорога уходит вверх, к солнцу и звездам. Идти по ней легко и безопасно. Горизонт чист, и на небе ни облачка. Отчетливо видны зубчатые стены древнего Константинополя, возле которых колосятся копьями и звенят кольчугами русские полки. А вон догорает столица могущественной некогда Хазарии, славный город Семендер, и качаются на волнах Каспия русские лодьи. Старушка Европа вся, как на ладони, из конца в конец истоптана русскими послами, купцами, ратниками. Если всмотреться, то можно разглядеть далекую Францию, откуда нам приветливо машет рукой дочь Ярослава Мудрого королева Анна, а чуть правее – «Туманный Альбион», где родилась жена всесильного Владимира Мономаха принцесса Гида.
     Но вот горизонт подернулся дымкой, появились грозовые облака, начало смеркаться. Все говорит о том, что приближается век 12. Дорога заметно сузилась и, не в силах пробиться сквозь буреломы и овраги, начала извиваться словно змея. Горизонт скрылся за холмами. За сумерками и сгущающимся туманом еще можно различить Червенские города, Венгрию, Польшу и затянутую дымами пожарищ Ливонию, откуда черной тучей наползают на Русь крестоносцы. Не видно больше ни Черного моря, ни Кавказа, ни Каспия, ни колыбели русского православия - Херсонеса Таврического. Бесследно исчезла куда-то гордая и могучая Тмутаракань. И даже исконно русская река Днепр видна теперь только до порогов. Дальше русским ходу нет. Там отныне хозяйничают «поганые» половцы. Идти по дороге все труднее – стало появляться много развилок, и порой даже не знаешь куда свернуть: к Суздалю, к Киеву, к Чернигову или к Галичу. На горизонте началась гроза, видны зарева пожарищ. Там уже вовсю льется русская кровь. Но здесь, на дороге, еще пока относительно светло и сухо и, вроде бы даже, не все еще потеряно.
     Вступаем в 13 век. Начинается буря. Ледяные струи дождя хлещут в лицо, резкий порывистый ветер пытается сбросить с дороги, и устоять почти не возможно – тропка узкая, скользкая, а прямо под ней черная бездонная пропасть. Шаг в сторону и… поминай, как звали. Многие уже рухнули вниз. Удержаться смогли только те, кто ради спасения собственной шкуры способен спихнуть в пропасть соседа. У таких оправдание всегда одно: «Не я его, так он меня». С окрестных скал за бредущими по дороге людьми, поигрывая нагайками, наблюдают самодовольные ордынцы. Но по сторонам лучше не смотреть, все равно ничего не увидишь. Вокруг: леса и болота. Все, что за Окой и Волгой, уже не твое. На юге виден столб черного дыма. Это догорает древняя русская столица - неприступный некогда град Киев. Сам Киев, равно как и Галич с Полоцком, уже едва различимы. Их заслонила пелена густого тумана, имя которой Литва. Европа больше не видна. Что там твориться, и как там живут, уже не интересно. Одно слово – немцы, ибо, как немые, говорить по-человечески, то есть по-русски, не могут. От них одни неприятности. Отбиваться приходится со всех сторон, и не всегда это получается. Война и разруха безнаказанно гуляют по Киевской Руси, доедая последние еще живые куски умирающей Земли. Рухнул вниз Муром, исчезла в пропасти растерзанная Тверь, из последних сил цепляется за острый край непрерывно разоряемая Рязань. Но впереди уже забрезжил едва различимый свет, это врата в новый век, а значит – дошли, выжили. Шагнем через порог. Что нас ждет?
    
    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ТИШИНА ВЕЛИКАЯ.
    
    1. ИВАН КАЛИТА.
    2. ФЕОГНОСТ.
    3. РОСТОВСКОЕ СЕРЕБРО.
    4. МИТРОПОЛИТ И КОРОЛЬ.
    5. НОВГОРОДСКОЕ СЕРЕБРО.
    6. ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛЕКСАНДРА ТВЕРСКОГО.
    7. ИСПЫТАННЫЙ СПОСОБ.
    8. СМОЛЕНСКИЙ ПОХОД.
    9. РУСЬ ИВАНА КАЛИТЫ.
    10. СИМЕОН ГОРДЫЙ.
    11. ПРАВАЯ РУКА МИТРОПОЛИТА.
    12. НОВГОРОДЦЫ И «ОЛЬГИНА РАДОСТЬ».
    13. ИНДУЛЬГЕНЦИЯ ДЛЯ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ.
    14. ТВЕРСКАЯ ЗАМЯТНЯ.
    15. НЕВСКИЙ ОРЕШЕК.
    16. ЗАТИШЬЕ.
    17. МОР НА ЛЮДИ.
    
     1. ИВАН КАЛИТА. В 1328 году на великокняжеский престол взошел внук святого Александра Невского, сын святого Даниила Московского, Иван Калита. Новому русскому государю пришлось начинать практически с нуля, ибо положение Руси в те годы было просто катастрофическим. Лучшие земли на юге отошли к Литве. Новгород и Псков как две одинокие скалы в бушующем океане еще пока прочно держали западный рубеж обороны, но этот рубеж был последним, и он тоже мог в любой момент рухнуть или отшатнуться под руку все той же ненасытной Литвы. Власть великого князя в тех местах была лишь видимостью. Такими же независимыми по отношению к стольному Владимиру были Смоленск, Брянск и Рязань. Они тоже жили своей только им понятной жизнью, и их будущее было также туманно. Наконец само Владимирское Княжество было до основания разорено бесконечными вторжениями ордынцев, которые после принятия мусульманства стали для православной Руси врагом номер один. Кроме того, волей золотоордынского хана Узбека великое княжение было разломлено на две части: восточную вместе с городом Владимиром, которая досталась Александру Васильевичу Суздальскому, и западную, где сел Иван Московский.
     Среди всех этих руин и пожарищ в ту страшную для нашего Отечества годину уцелел лишь один малый клочок земли – Московское княжество. Сбереженное своим князем от татарского погрома княжество жило, богатело и наполнялось людьми. Там среди болот и лесов рождалось в муках новое людское сообщество – племя великороссов. Этот едва проклюнувшийся сквозь горелую почву тоненький росток был еще слишком слаб и беззащитен. Ему требовалась масса времени для того, чтобы набраться сил, вцепиться корнями в землю и всеми своими веточками потянуться к солнцу, превращаясь в крепкое раскидистое дерево. А значит, нужно было найти хорошего садовника, который помог бы этому дереву вырасти, да цепного пса в придачу, такого, чтобы перегрыз глотку всякому, кто посмеет посягнуть на хозяйское добро, но и на соседей без нужды кидаться не станет. Ни один самый удачливый полководец не смог бы сейчас помочь усталой стране, стране, которая была измождена и физически и духовно, стране, очертания которой еще можно было восстановить, но лишь по руинам ее городов да по православным крестам уцелевших храмов, стране, которой давно уже не было. Русь Киевская Умерла. Ушли в небытие ее старшие дочери: Русь Галицкая, Волынская и Полоцкая. Истекая кровью, из последних сил отмахивалась от наседающих соседей Русь Новгородская. В сарайской пыли у ног хана умирала Русь Владимирская. И только в самом центре Заокских лесов в окнах небольшой добротно сложенной избы по-прежнему мерцал огонек свечи. Там жила младшая из сестер – Русь Московская. Главным желанием этой юной дамы было сейчас, чтобы ее свеча не погасла, и чтобы тонкое деревце у дверей продолжало расти. Этой даме с нежным лицом и металлическим блеском в глазах герой в доспехах не требовался, ей требовался опытный «садовник» с задатками цепного пса.
     А теперь, рискуя навлечь на свою голову потоки слюны со стороны всевозможных скептически настроенных борцов с «великорусским шовинизмом», для которых плевки в сторону России сродни стакану охлажденной водки в минуты тяжелого похмелья, автор сделает замечание, которое на его взгляд является неоспоримым: если Россия начинает нуждаться в сильных личностях или подвижниках, они обязательно появляются. Правда происходит это лишь в самые критические моменты ее истории, когда становится совсем уж невмоготу. В начале 14 столетия разгромленной и униженной стране потребовался хозяйственник, строгий, скупой, в чем-то даже жестокий, и именно в этот момент на ее политическом Олимпе появился Иван Калита.
     Долгов Иван Калита не прощал, а грабителей и мздоимцев карал без пощады. Он на пересчет знал содержимое своих сундуков и беспрестанно заботился об их пополнении. Если требовалось раздобыть денег, мог, даже, пустить в ход силу. Однако при всем при этом, Калита тратил огромные средства на выкуп россиян из ордынского плена, ибо хорошо понимал, что деньги это вторично, на первом месте должны стоять люди, которые эти деньги зарабатывают. Выкупленными «ордынцами» в Московии заселялись целые слободы, и эту политику продолжали потом все московские государи. Иван Данилович Калита многое сделал для приумножения своей казны и расширения границ своего княжества, но не за это Русская Церковь позже причислит его к лику Святых. Калите удалось сделать то, о чем его предшественники могли только мечтать, он дал людям мир. На долгие 40 лет во Владимиро-Суздальской Руси, выражаясь словами летописца, воцарилась «тишина великая». На четыре десятилетия прекратились набеги татар. С 1328 года на Руси начали рождаться дети, которые страха перед степняком не ведали, ибо им не довелось его испытать. Это они, их сыновья и внуки встанут потом под знамена Дмитрия Донского и вместе с ним выйдут на Куликово Поле.
     40 лет – ровно столько же потребовалось ветхозаветному Моисею на то, чтобы вытравить рабский дух из сынов израилевых. История – спираль, в ней все когда-нибудь повторяется.
    
     2. ФЕОГНОСТ. В 1329 году Иван начал собирать полки для похода на Псков, дабы исполнить приказ царя и захватить беглого тверского князя. По суздальским городам и княжествам была разослана грамота: «Если не приведем в Орду князя Александра Михалыча, все от царя Азбека отечества своего лишены будем и смерти преданы, и землю Русскую пусту сотворим». Самому Александру было послано предложение отдаться в руки ордынцам добровольно с тем, чтобы не навлечь беду на всю Русь. В поход на Псков Ивану Калите удалось собрать довольно внушительное войско. Почти все князья прислали своих ратников. Даже тверские воеводы сочли необходимым примкнуть к общему ополчению. Воевать, однако, не хотелось никому, включая самого Калиту. Потому и сборы были какими-то уж очень неторопливыми. Очевидно, московские власти решили все же дать Александру время для принятия решения. К Пскову войска стягивались до самого марта. В марте началась распутица, дороги превратились в реки, и великокняжеское ополчение начало разваливаться буквально на глазах. Впрочем, Ивана Даниловича это уже не беспокоило. Главное – он сумел продемонстрировать сарайскому владыке свою преданность, а выдавить опального тверского князя из Пскова можно было и иными способами. В делах такого рода Калита отличался особой изобретательностью. В ответ на категорический отказ псковитян выдать беглеца низовским властям новый митрополит Феогност по просьбе Москвы повелел затворить в Пскове все храмы и церкви, наложив на город проклятие. Не желая подвергать гостеприимных горожан церковному наказанию, Александр поручил их заботам свою семью и казну, а сам ушел в Литву. Проклятие с города было немедленно снято.
     Распустив войска по домам, Иван вернулся в Москву, где занялся возведением каменных храмов, желая тем самым привлечь на свою сторону нового митрополита, дабы и он подобно Петру «возлюби маленький городок Москву». Однако с Феогностом дело не заладилось с самого начала. На Русь грек Феогност был рукоположен волей константинопольского патриарха, который игнорировал желание московских властей видеть на митрополии одного из русских иерархов. Для такой несговорчивости у Константинополя были очень веские причины. Византийская Империя переживала не самые лучшие свои времена, и ей сейчас как воздух были нужны сильные союзники, такие, например, как могущественный литовский князь Гедемин. Крестив Литву, можно было рассчитывать на помощь литовского государя в войнах Империи с настырным мусульманским Востоком и с беспокойным христианским Западом.
     К этому времени Церковь уже окончательно стала частью большой политики, и на западе и на востоке. При помощи этого рычага Ватикан старался расширить сферу своего влияния. При помощи этого же рычага Константинополь надеялся выжить. Других рычагов у императора просто не было. Именно поэтому сразу же после псковского дела Феогност отправился в главный русский город – Киев, который тогда был подконтролен Гедемину, дабы перетянуть этого бесспорно великого, но как оказалось позже, не очень дальновидного человека на свою сторону. Москва на какое-то время потеряла возможность использовать авторитет Церкви в своих интересах.
    
     3. РОСТОВСКОЕ СЕРЕБРО. Воевать Иван Даниилович не любил, да и, наверное, не очень то умел, его коньком всегда были финансы, а также все, с ними связанное. Когда этого требовали интересы казны, Иван шел воевать, но предпочитал все же более мирные способы пополнения своих сундуков. Накопленный капитал в казне надолго не задерживался, его немедленно пускали в оборот. Самым ценным товаром в Москве считали землю и людей, поэтому, если появлялась такая возможность, скупали все что могли: от сел и деревень до крупных городов и целых княжеств. Если местные бояре и князья не хотели «продаваться», Калита ехал на крупнейшую в истории «ярмарку» русских княжеств, располагавшуюся в Орде, и делал свои приобретения там. В ставке великого хана щедрому московскому князю всегда были рады, ибо знали, что с пустыми руками он не приедет, а послушание его могло бы послужить примером для всех остальных вассалов сарайского владыки. Впрочем, и своих ордынских покровителей послушный Иван обирал всякий раз, когда представлялась такая возможность. Например, следуя его негласному распоряжению, московские чиновники всячески препятствовали проезду в Орду иноземных купцов, следовавших транзитом через Москву. Европейцам приходилось обменивать свои товары на Руси, и торговые пошлины оседали не в ордынской, а в великокняжеской казне. Иногда убытки казны значительно превышали ее доходы, и, чтобы их возместить, приходилось прибегать к крутым мерам. Вот тогда Иван и пускал в ход силу, как это произошло, например, в истории с ростовским серебром.
     Древний Ростов всегда поддерживал самые тесные, можно даже сказать, союзнические, отношения с Тверью. К московитам тверское боярство относилось с нескрываемым презрением, как к выскочкам и нарушителям старины. Терпеть такое соседство и дальше Калита, разумеется, не мог. Вот почему, сразу же после своего утверждения в должности великого князя он повернулся к заносчивому Ростову лицом, вытянул в его сторону указующий перст и произнес всего одно слово: «Взять!». Первой в указанном направлении отправилась дочь Калиты Мария, отданная замуж за местного князя Константина. Через дочь и зятя Иван получил контроль над половиной Ростовского Княжества, включая Борисоглебскую часть самого Ростова. В 1331 году, как нельзя кстати, умер владетель Сретенской половины Ростова Федор Васильевич. Поскольку умер он бездетным, все его владения должны были достаться Константину, как единственному наследнику, но в Москве на этот счет имели свое собственное мнение. Выморочное наследство Иван у зятя отобрал и без лишних разговоров присоединил к великому княжению. Ярлык на Ростов Калите пришлось выкупать в Орде за большие деньги. К тому же, в это же самое время подошел срок очередных выплат ордынских даней. Ущерб казне был огромный, и Калита, не долго думая, решил покрыть свои расходы за счет самого Ростова, чтобы, значит, купить у хана ростовский ярлык на ростовские же деньги. Сказано – сделано. Московский боярин Кочева с дружиной налетом вошел в город и обобрал его до нитки. У бояр, горожан, смердов москвичи забрали все серебро, какое нашли, от столовой посуды до всевозможных безделушек и пуговиц. Не исключено, что срывали и серебряные нательные кресты, хотя в летописях об этом ничего не сказано. С теми, кто пытался противиться, московские воеводы поступали, так, будто бы Ростов был взят ими в бою на щит. Старейшего ростовского боярина Аверкия, например, воевода Кочева приказал прилюдно повесить за ноги и нещадно бить палками. Затарившись серебром в Ростове, московиты принялись грабить пригородные волости. Попутно шел «перебор людишек»: неблагонадежных высылали в московские пределы, чтобы не терять их из виду, а остальных зазывали переехать в Москву уже добровольно, обещая переселенцам освобождение от податей на несколько лет. Оскудевший ростовский люд, выбирая меньшее из зол, стронулся с насиженных мест и потянулся к Москве.
     На новом месте ростовским переселенцам было вначале туго. Жизнь приходилось начинать на голом месте. Обобранные своими новыми хозяевами люди строили землянки и шалаши, расчищали лес под пашню, бортничали, мало помалу обзаводились хозяйством. Расчет Калиты был верным: население его княжества значительно увеличилось за счет пришлых, которые до конца своих дней считали себя на Москве чужаками, но их дети и внуки рождались уже коренными москвичами, и на родину предков их не тянуло.
     Если верить преданию, в числе прочих на новое место перебралось и семейство разорившегося ростовского боярина Кирилла. Разместили их в окрестностях маленького городка Радонежа, где они, забыв о своем происхождении, были вынуждены работать на земле наравне со смердами. Сыновьям Кирилла, Стефану и Варфоломею, с раннего детства пришлось приучатся к тяжелому крестьянскому труду: валить деревья, корчевать пни, обрабатывать землю. Никто и подумать тогда не мог, какое славное будущее уготовано этим двум мальцам, что первый из них станет духовником старшего сына Ивана Калиты, Симеона Гордого, а второй на вечные времена войдет в историю Земли Русской под именем Сергия Радонежского.
     Помимо Ростова Калите удалось провернуть еще две солидные «купли» - Углич и Галич Мерьский. Правда, куплями в полном смысле слова их назвать было нельзя. Правившие там княжеские династии сохранили свои столы, но ввиду их полнейшей «профнепригодности» и неспособности своевременно и сполна уплачивать ордынский выход хан перепоручил их земли заботам великого князя, который сам вносил в ордынскую казну суммы, причитавшиеся с этих княжеств, а затем возмещал свои расходы так, как это умел делать только он. В общем, действовали московские власти чисто по-бессерменски. Вместе с этими городами Москва приобрела и огромный потенциал прилегавших к ним богатейших лесных массивов.
    
     4. МИТРОПОЛИТ И КОРОЛЬ. В начале 30-х годов московскому правительству все свое внимание вновь пришлось переключить на Тверь. Придерживаясь старого доброго правила «не хочешь быть съеденным - съешь первым», Калита делал все для того, чтобы ослабить своего кровного врага, и в первую очередь путем переманивания к себе на службу богатейших тверских бояр. Однако, не смотря ни на что, Тверь, словно птица Феникс медленно и неуклонно восставала из пепла и нищеты.
     В 1330 году после долгих скитаний по Европе на Русь возвратился беглый тверской князь Александр Михайлович. Обосновался он в Пскове, где ему вновь оказали очень теплый прием. Как и в прошлый раз, горожане посадили князя-изгоя на свой стол в надежде на то, что сын Михаила Тверского поможет им окончательно освободиться от опеки Великого Новгорода. Эти сепаратистские устремления псковитян идеально вписывались как в планы самого Александра, так и в планы его главного спонсора - Гедемина, который давно уже зарился и на Псков, и на Смоленск, и на сам Великий Новгород. Заглотить все сразу король был не в силах и потому, чтобы не подавиться, ему приходилось отламывать от Руси по кусочку. Псковские «сепаратисты» и опальный тверской князь очень быстро нашли общий язык. Первым их совместным предприятием стало снаряжение посольства на Волынь к Феогносту с просьбой учредить отдельную от Новгорода псковскую епископию. Епископом в Псков предлагалось рукоположить игумена Арсения, который между карьерным ростом и церковным единством выбрал то, что лично ему было и ближе и понятнее. Раскольник Арсений, не мешкая ни минуты, отправился в путь и без каких либо приключений через Литву добрался до ставки митрополита. Его новгородскому оппоненту Василию Калике повезло куда меньше. Василий и шагу не успел ступить по литовской территории, как был схвачен и препровожден в темницу.
     Обеспокоенные судьбой своего духовного лидера новгородцы несколько недель безуспешно пытались договориться с королем о его выкупе, но старый Гедемин, ожидая вестей от Арсения, всячески тянул время, выдвигая вечникам одно условие за другим. Желая, приблизить тот вожделенный момент, когда в северной русской столице усядутся, наконец, его наместники, великий литовский полководец, решил на этот раз прибегнуть к тактике русских князей, пустив в ход банальный шантаж. Однако взять новгородцев «на характер» не удавалось еще никому, а потому выполнить главное требование Гедемина и принять к себе князем его сына Наримонта вечники отказались сразу и наотрез. После долгих препирательств сошлись на том, что королевичу «в отчину и дедину ему и детям его» достанутся Ладога, Ореховец, Корельский городок и половина Копорья. Только после этого стороны ударили по рукам, и Василий Калика продолжил свой путь. Меж тем, беззастенчивая наглость, с какой Гедемин вмешался в сугубо церковные дела, решила участь игумена Арсения. Феогност, который, как известно, в церковных делах не желал зависеть ни от Москвы, ни от Вильно, даже и говорить не захотел о возможности дробления псковско-новгородской епископии. Он оставил все, как было, возведя в епископский сан Василия Калику.
     Вообще отношения митрополита всея Руси с литовскими властями день ото дня становились все более напряженными. Язычник Гедемин никакого трепета перед русским первосвященником не испытывал и, уж тем более, не собирался ложиться костьми на пути католических проповедников, стремительно наполнявших Литву и Юго-Западную Русь. Набиравшие силу шатания в вере, коим ни русские, ни литовские власти никакого противодействия не оказывали, а также постоянные перепалки с высокопоставленными язычниками из ближайшего окружения Гедемина окончательно убедили Феогноста в тщетности всех его попыток утвердить в Литве православие. Отныне, на бескрайних просторах Киевской Руси оставалось только одно место, где ему действительно были рады. Там среди дремучих заокских лесов в небольших бревенчатых храмах жила Церковь, служению которой Феогност посвятил всю свою жизнь. Там, в Москве, великий князь Иван возводил один храм за другим, сумев за неполные семь лет выстроить у себя в столице пять белокаменных соборов, среди которых были и две великие святыни Руси: Успенский Собор, заложенный еще стараниями митрополита Петра, и Архангельский Собор, ставший в последствии усыпальницей московского княжеского дома. Туда, на север, где все, от простых смердов до великого князя, были готовы стать опорой Православной Церкви, уставший от бесплодной борьбы Феогност и направил, наконец, свои стопы.
     Сейчас, из нашего «прекрасного далёка», мы уже можем с определенной долей уверенности утверждать, что король всех литовцев и многих русских Гедемин совершил ошибку для него непростительную. Этот парень, при всех его несомненных достоинствах, не умел, оказывается, смотреть в будущее. Он слишком пренебрежительно отнесся к Русской Церкви и сам лишил себя и своих преемников возможности опереться на поддержку мощной организации, влияние которой в ту пору распространялось на всю Восточную Европу, включая Сарай и, частично, Волжскую Булгарию. Никогда еще Литва не была так сильна, как при Гедемине, и никогда больше Вильнюс не будет так близок к возможности стать столицей Великой России, или Великой Литвы в границах нынешней России. Но, не всем же казакам в атаманах ходить. Ему предложили, он отказался, значит, предложат кому-нибудь другому. Единственное, что может еще хоть как-то извинить Гедемина за его недальновидность, так это то, что князь-король в ту пору оказался на перепутье. Ему приходилось одновременно и Русь завоевывать, и немецкий «натиск на Восток» сдерживать. И если на русском направлении у него особых проблем не возникало, то на западе проблемы рождались одна за другой. Вот почему дружественные отношения с папой были на взгляд литовского государя куда предпочтительнее возможности его сближения с русским митрополитом. Впрочем, с Ватиканом у Гедемина дружбы тоже не получилось. Он несколько раз жаловался папе Иоанну XXII на то, что крестоносцы своими набегами отвращают его подданных от принятия христианства, но стоило папским послам прибыть в Литву с тем, чтобы разобраться во всем на месте, против них тут же восстали языческая литовская знать и православные русские жители. В конце концов, Гедемин плюнул и на папу и на митрополита и отказался от крещения вовсе, сохранив в своих владениях многобожие в сочетании с абсолютной веротерпимостью. В 1331 году в битве под Пловцами Гедемин в союзе с поляками разгромил войско крестоносцев и тем самым положил конец своим заигрываниям с католиками. Еще через шесть лет германский император объявил все литовские земли будущими владениями Ордена, и немецкий «натиск на Восток» усилился.
    
     5. НОВГОРОДСКОЕ СЕРЕБРО. В 1331 году Иван Калита отправился в Орду за ярлыком на вторую половину великого княжения, освободившуюся после смерти Александра Васильевича Суздальского. Ярлык он получил без лишних проволочек, при этом, правда, вновь пришлось раскошелиться, но это того стоило, ибо вместе с ярлыком Калита выхлопотал себе право самолично распределять ордынские выплаты по русским землям. Этим правом он воспользовался сразу же после возвращения на Русь. Чтобы дать передышку подвластным ему городам и княжествам он взвалил основную тяжесть платежей на плечи новгородцев.
     Сказать, что Новгород в начале 14 века не бедствовал, это значит, ничего не сказать. Господин Великий Новгород к тому времени раскинул свои владения до Печоры, Вычегды и верховьев Камы, откуда в республику нескончаемым потоком шли караваны с серебром. Где именно новгородские первопроходцы и колонисты брали столько серебра, не ясно до сих пор. Утверждают, что драгоценный металл в тех краях никогда не добывался. Кое-кто даже предположил, что речь идет о многочисленных серебряных изделиях оставшихся там от древних цивилизаций вроде Сасанидской Персии. Как бы там ни было, но именно «закамское серебро» и стало тем камнем преткновения, что в очередной раз рассорил великого князя с Великим Новгородом.
     Платить дань на закамское серебро вечники не пожелали. В Москве к этому уже были готовы и почти сразу начали собирать полки. В 1333 году московские и рязанские войска без боя заняли Торжок и Бежецкий Верх. То была не война, а всего лишь демонстрация силы, однако, должного действия она не возымела. Вечники упорно не хотели мириться. Вместо этого они начали стягивать со всей округи ополченцев и спешно возводить вокруг своей столицы новые стены. Войны в том году, впрочем, так и не получилось. Нежданная засуха погубила посевы хлеба, и враждующим сторонам стало нечем кормить ратников.
     Пока шла «битва за урожай», Иван пересылался с князьями, готовя почву для нового более масштабного похода на Новгород. За всей этой суетой и неразберихой владимирские власти вновь чуть не прохлопали Смоленск, совсем уж было решивший передаться литовцам. Положение спас Дмитрий Брянский, у которого были свои счеты со смоленским князем Иваном Александровичем. Дмитрий привел к городу татар, бился с Иваном у самых стен, смоляне сумели отбиться, но город до поры остался под рукой хана.
     Ближе к осени низовские полки вновь начали подтягиваться к Торжку и Бежецкому Верху. Новгородцы, расположившись по берегам Ловати и Мсты, перекрыли подступы к родному городу, но на открытый бой не шли. Так и торчали друг у друга на виду, не высказывая ни малейшего желания сражаться или мириться. Дело вновь застопорилось, и Калита счел за лучшее вернуться в Москву, где у него полным ходом шло строительство храмов. Там же в Москве он принял новгородских послов, предложивших великому князю в качестве откупного 500 рублей. Иван затребовал 2000. Договориться не удалось, и послы уехали ни с чем.
     Осенью после долгих скитаний по Литве во Владимир вернулся митрополит Феогност. Калита не знал даже, куда ему и посадить дорогого гостя, настолько рад был его приезду. Церковный рычаг управления огромной страной, уплывший было из его рук, вновь стал ему доступен. Впрочем, праздничное настроение в княжеском дворце царило недолго. Как гром средь ясного неба на великого князя обрушились новости с севера. В октябре в Новгород прибыл Наримонт Гедеминович, и новгородцы отдали ему все, что выторговал у них его отец. Иван понял, что чем круче он будет брать в отношениях с вечниками, тем быстрее они окажутся в цепких лапах «короля литовцев и многих русских» Гедемина. Срочно пришлось искать выход из создавшегося крайне неприятного положения, да такой, чтобы не испортить отношения ни с Литвой, ни с Новгородом. Помогло то, что Гедемин взялся за северную русскую столицу круче даже чем московиты. Новгородцы начали колебаться, и Иван, пользуясь моментом, срочно женил своего сына Семена на Гедеминовой дочери Аугусте. Хрупкий союз Москвы с Литвой похоронил надежды новгородцев на помощь короля в их войне с великим князем. Впрочем, и после этого договориться с новгородцами миром Ивану не удалось, идти же напролом и бросать в бой войска он не решился, так как вовсе не был уверен в конечном успехе подобного предприятия. Да и не любил он этого.
     Отложив решение новгородских дел на будущее, Иван отправился в Орду на суд с Борисом Дмитровским, который все никак не мог поверить в то, что «богатый бедному не брат», и по-прежнему отказывался уступить алчному соседу свое обнищавшее княжество. В Орде горемычный Борис как-то вдруг внезапно заболел и умер, разом решив спор в пользу великого князя. Узбек без лишних разговоров обменял дмитровский ярлык на московское серебро. Меж тем, очередная поездка великого князя в Орду неожиданным образом подействовала на умы крайне доверчивых к слухам и сплетням обитателей Великого Новгорода. В городе поднялся настоящий переполох. Вечники были почти уверены, что Калита отправился за татарской конницей, а воевать с Ордой, сами понимаете, – дело было малоприятное. Весной 1334 года из Новгорода Великого в стольный город Владимир прибыло посольство архиепископа Василия Калики, дабы просить у митрополита заступничества перед великим князем. Иван Калита, который и сам давно уже склонялся к миру, по возвращении из Сарая позволил Феогносту себя уговорить и за 1000 гривен серебром пошел на мировую. Послы, довольные удачным завершением затянувшегося конфликта, объявили Калиту своим государем и отправились в обратный путь. А 16 февраля в северную столицу прибыл сам великий князь с тем, чтобы окончательно замириться с республикой и поддержать местную партию сторонников сближения с Москвой. У крайне прижимистого в денежных вопросах Ивана Даниловича для этой неожиданной и несвойственной ему уступчивости были весьма веские причины. На политической арене Северо-Восточной Руси вновь появился Александр Михайлович Тверской.
    
     6. ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛЕКСАНДРА ТВЕРСКОГО. Поздней осенью из Орды в Тверь возвратился сын беглого тверского князя Федор, который привез отцу очередной ханский вызов и личную гарантию Узбека в том, что сечь покаянную голову Александра Михайловича никто больше не собирается. Александр немедленно полез в казну, покидал в сундук остатки мехов и серебряной посуды и, погрузив драгоценный груз на телегу, отправился на встречу с царем. Попытки Калиты этому помешать успехом не увенчались. Сначала заупрямились новгородцы, отказавшиеся воевать с «младшим братом» Псковом, а потом и вовсе пришлось бросить все и спешить к литовскому рубежу, где вновь безобразил верный союзник тверских князей Гедемин. Мстя новгородцам за примирение с Москвой, литовцы спалили несколько порубежных новгородских сел и нахватали там пленных. Русские ответили той же монетой – сожгли городки Осечен и Ряску, разорили окрестные села, захватили много скота и толпу пленников. На этом конфликт был исчерпан. Гедемин вновь ссорился с Орденом, и в мире с русскими он нуждался больше даже чем сами русские. Впрочем, свое черное дело он все же сделал: время московскими властями было упущено, и перехватить тверского князя в пути Калите не удалось. Александр Михайлович благополучно добрался до ставки хана, получил от Узбека «отпущение грехов» и вернул себе право занять отцовский стол.
     Опасаясь нового усиления позиций тверского княжеского дома, Калита с удвоенной энергией начал зазывать к себе на службу богатейших тверских бояр, и на этот раз его призыв был услышан многими, включая и сыновей убитого москвичами Акинфа Великого. Причиной повального бегства бояр из Твери стал, очевидно, сам Александр Михайлович. Все дела в княжестве он перепоручил своим литовским советникам, чем нанес жестокое оскорбление местному боярству, которое за время скитаний князя по Европе сумело поднять Тверскую землю из пепла. Обманутые в своих ожиданиях бояре, оставшись не у дел, начали собирать вещи и в массовом порядке покидать своего господина. Длинные тяжелогруженые обозы, сопровождаемые толпами челяди, один за другим потянулись из Твери в сторону Москвы, увозя с собой последние надежды на возрождение былой мощи Тверского княжества.
     В те же годы в Москву со всем своим двором перебрался наконец и митрополит Феогност. Мечты Ивана Даниловича о величии родного города начали, наконец, претворяться в жизнь. Впервые в своей истории Москва стала фактической столицей Всея Руси, правда, пока только церковной.
     Впрочем, успех Калите сопутствовал не везде и не всегда. Сначала испортились его отношения с ярославским князем Василием Грозным, который после «наезда» москвичей на Ростов счел за благо пойти на союз с Тверью. Затем вновь произошло размирение с новгородцами. В 1337 году московские дружины отправились выколачивать ордынский выход с северных новгородских волостей, доселе не плативших ничего. Экспедиция на север закончилась плачевно. На Двине москвичам крепко двинули, и Калите от затеи «развести местных на бабки» пришлось отказаться. Да и время для новых склок с новгородцами было неподходящее: у великого князя сильно ныла его старая мозоль – Тверь.
    
     7. ИСПЫТАННЫЙ СПОСОБ. С Ордой Иван Данилович Калита никогда не спорил. Возвращение на Русь Александра Михайловича, живого и здорового, да к тому же еще в ранге великого князя тверского, на Москве восприняли как факт неприятный, но свершившийся. Приходилось браться за старое и вновь втягиваться в бескомпромиссную и беспощадную борьбу без лишних церемоний и без каких-либо правил. Ведь в противостоянии, где живым может остаться только один из противников, средств обычно не выбирают.
     Меж тем, вернувшийся из Орды Александр Михайлович триумфатором себя вовсе и не чувствовал. В Тверь он прибыл в сопровождении целой оравы ордынских сборщиков, которые немедленно устроили всей Тверской Земле «шмон», пытаясь выбить из обнищавшего населения старые княжеские долги. Впрочем, если верить преданию, все происходящее самого Александра заботило мало. Вернув себе отцовский престол, он почивал на лаврах и делами государевыми заниматься не желал. Князь пировал и охотился, а княжеством правили его литовские советники. Тверские бояре роптали и один за другим перебирались на Москву. Вслед за Акинфовичами к гостеприимному Ивану Калите подались костромской боярин Дмитрий Зернов и родоначальник дома Романовых Андрей Кобыла. Тверь в буквальном смысле слова опустела. На фоне повального бегства бояр и растущего недовольства черни вновь засияла потускневшая было звезда второго тверского князя, Константина Михайловича. Выполнив волю хана и уступив старшему брату отцовский престол, он теперь не мог спокойно спать, ибо грезил по ночам о потерянном им троне. Вернуть же себе власть Константин мог опять же по воле хана и ни как иначе, а значит, ему оставалось только одно - очернить брата в глазах сарайского повелителя, и чем скорее, тем лучше. Тесть Константина, Иван Калита, не только по достоинству оценил инициативу зятя, но и счел возможным лично подключиться к этому благому делу.
     Осенью великий князь отправился в Орду представлять Узбеку своих отпрысков, Семена с Иваном, и, как бы между прочим, поведал хану о планах тверского князя перебраться под руку Литвы. Узбек, который усиления Москвы опасался сильнее даже чем предательства Твери, потребовал от Калиты неопровержимых доказательств. Бросив все дела, Иван срочно вернулся в Москву и при помощи переметнувшихся на его сторону тверских бояр раздобыл таки некую грамоту с подписями тверского и литовского князей, в которой те договаривались о союзе против Орды. Подлинность этой грамоты по сей день вызывает сомнение у большинства историков. Но это, в общем-то, не важно. Важно то, что царь Узбек этой липе поверил. Александру Михайловичу вновь был отправлен вызов в Сарай, но на этот раз неприкосновенность тверскому князю никто не гарантировал.
     Новую поездку на ордынский суд Александр оттягивал, как мог. Не ехать совсем он не имел права. Отказаться от поездки или бежать – значило подтвердить все, что говорили о нем его враги, и тем самым навлечь на многострадальную Тверскую Землю страшную беду. И это как раз в тот самый момент, когда Тверь осталась без союзников. Наримонт Гедеминович бежал из Новгорода еще в 1337 году в самый разгар войны со шведами, а сам Гедемин уже несколько лет резался с немцами, и ему сейчас было не до тверских забот. Желая разведать какие настроения царят при дворе хана, Александр отправил вперед себя своего сына Федора. Вместе с Федором в Орду ускакал и Василий Давидович Ярославский, у которого с Москвой были собственные счеты. Калита тоже был там.
     Сидя в Орде, Иван Данилович продолжал прибирать к рукам русские земли. От мысли завладеть богатым Ярославлем ему, правда, пришлось отказаться, зато удалось выкупить у хана ярлык на древний как сама Русь город Белоозеро. Удалось также договориться о совместном с ордынцами походе на Смоленск, который в очередной раз решил передаться Литве. Тогда же, очевидно Узбек дал, наконец, свое согласие на казнь тверского князя, потребовав взамен двойную дань. Что называется, нашли мужики консенсус: голова в обмен на серебро. «Заказав» великому хану своего врага, при этом не испытывая никакого желания присутствовать при последних минутах его жизни, Иван Калита немедленно поехал домой собирать деньги. Встретив в Москве новгородских послов, которые привезли ему «черный бор», и сыпав новгородское серебро в свои сундуки, Иван отправил вслед послам царев запрос на вторую дань, а сам начал готовить поход на Смоленск.
     Тем временем, караван тверского князя прибыл, наконец, в ставку великого хана. В Орде Александра и Федора встретили неласково. Отец и сын объезжали ордынских чиновников, одаривали их серебром и мехами, но все было напрасно. Очень скоро Александр Михайлович понял, что его судьба уже решена. Теперь у него оставалась лишь последняя весьма призрачная надежда на переменчивость Узбека, на его известную склонность тянуть с принятием окончательного решения до самого последнего момента. Поначалу так и произошло. Великий хан действительно вновь начал «пробуксовывать», не будучи, очевидно, до конца уверен в правильности своего приговора, буквально навязанного ему Иваном Калитой. Дошло даже до абсурда – Александр ездил по Орде с вопросом: «Когда же меня убьют?», но ответа получить не мог. Впрочем, некоторые историки считают, что Узбек вовсе даже и не был нерешительным, просто этот парень был сверх-меркантильным. По этой версии, приговорив кого-нибудь к смерти, хан сначала старался ободрать приговоренного до нитки, выпотрошив из него все, что только можно, и лишь после того, как у несчастного не оставалось нечего кроме жизни, забирал у него жизнь. 28 октября 1339 года душевные мучения тверского князя, наконец, закончились. Он был подвергнут страшной казни расчленением. Вместе с отцом казнили и Федора. Ни Узбеку, ни, уж тем более, Калите мститель не был нужен. В Москве очень хорошо помнили о вендетте Дмитрия Грозные Очи и о печальной участи Юрия Данииловича.
     Истерзанные тела тверских князей некоторое время лежали неприбранными в уличной грязи - другим в назидание, прежде чем, Узбек смилостивился и позволил перевезти их на Русь. Сыновей московского князя хан обласкал и отпустил домой, как принято тогда было говорить, «с честью». Москва одержала очередную крупную победу в своей бесконечной родовой войне с тверским княжеским домом.
     Таким образом, распад Владимиро-Суздальской Руси, возможным виновником которого мог стать Александр Михайлович Тверской, вновь не произошел. Тверь так и не стала частью Литвы. Теперь уже можно с уверенностью сказать, что Александр был далеко не самым лучшим тверским государем. За свою недолгую жизнь он допустил немало грубых и непростительных ошибок, главными из которых были конфронтация с Москвой и проигрышная ставка на Литву. И тем не менее, в конце пути, когда пришло время подведения итогов, он сумел превозмочь себя и стать таким, каким был его отец, добровольно принеся себя в жертву ради спасения родной Тверской Земли. Своими страшными мучениями и жестокой обязанностью присутствовать при страшных мучениях собственного сына Александр Михайлович закрыл свой небесный счет и списал все то темное, что числилось там за его душой. А иначе и быть не может.
    
     8. СМОЛЕНСКИЙ ПОХОД. 25 ноября 1339 года началось строительство новых дубовых стен вокруг московского кремля.
     Той же зимой великий князь Иван Данилович ополчился на Смоленск. Поход был задуман и осуществлен с размахом. Необходимо было раз и навсегда отучить соседей от вредной привычки спорить с Москвой. Войска к Смоленску стягивались со всей Залесской Руси. Пришли суздальцы с князем Константином во главе, привел ратных зять Калиты Константин Ростовский, вместе с ним прибыли Иван Ярославич Юрьевский, Иван Дрютский и Федор Фоминский, ордынскую конницу привел темник Товлубий.
    На первых порах примкнул к великокняжескому ополчению и Иван Кротопол Рязанский, который к Смоленску шел вместе с Товлубием. И ведь надо же было такому случиться, что в пути его угораздило нос к носу столкнуться со своим заклятым врагом пронским князем Александром, который как раз в ту пору вез в Сарай ордынский выход. Увидев знакомое лицо, Кротопол враз забыл о том, куда и зачем шел, выхватил меч и повел своих людей в атаку. Рязанцы веселой гурьбой навалились на караван пронского князя и выпотрошили его до нитки. Самого Александра Иван уволок к себе в Переяславль Рязанский, где, слегка поглумившись, прирезал.
     Иван Калита Кротополовы проделки предпочел пропустить и мимо глаз и мимо ушей – вроде, как ничего и не было. Великому князю сейчас было не до Рязани, да и времена уже были не те, что прежде. Рюриковичи без зазрения совести резали Рюриковичей, и это уже не воспринималось современниками как нечто из ряда вон выходящее. В Москве, например, к этому давно уже относились как к неизбежным издержкам большой политики.
     Если не считать досадного самоуправства рязанского князя, то в остальном все у Ивана Калиты складывалось как нельзя лучше. К Смоленску полки шли без помех и без опаски получить удар в спину. Сын Ивана Семен сторожил возле Торжка непредсказуемых новгородцев, а во враждебной некогда Твери вновь сидел Иванов зять Константин. Вдова Михаила Святого после похорон сына и внука окончательно слегла и ссориться с Москвой уже не дерзала. В знак своей победы над непокорной Тверью Калита повелел, даже, снять с городской звонницы главный тверской колокол и перевезти его в Москву. Уставший от бесконечной борьбы растерзанный город ответил на свой позор молчанием.
    Меж тем, поход на Смоленск закончился большой попойкой у его стен. Разрушать город и, уж тем более, истреблять его обитателей Калита не собирался. Смоленск был ему нужен целехоньким, как форпост на пути не в меру разросшейся Литвы. Ордынцы, естественно, думали совсем иначе, но москвичи не привезли с собой осадных орудий, и взять крепость штурмом татарам не удалось. Попировав с темником несколько дней и позволив его людям пограбить в окрестных селах, Калита выкупил у Товлубия часть полона, а затем спровадил союзников обратно в Степь.
    
     9. РУСЬ ИВАНА КАЛИТЫ. С возведением кремлевских стен Иван торопил строителей так, будто бы уже чувствовал близкий конец и потому хотел оставить своим сыновьям надежную защиту. Строители ожиданий князя не обманули, постарались на славу. Всего за пять месяцев они возвели дубовую цитадель, которая была значительно больше прежней. Возведение подобной крепости было большой дерзостью со стороны Ивана Калиты, ибо ханские послы уже не раз требовали сравнять с землей вообще все московские укрепления. Князю всякий раз приходилось отговариваться тем, что стены нужны Москве не от татар, а от разбойников, и для верности одаривать послов серебром и мехами. На этом разговоры обычно заканчивались.
     Иван Даниилович всегда славился своим каким-то особым умением находить с Ордой общий язык. В основу его внешней политики был положен прагматизм в чистом виде, без какого-либо налета эмоциональности или авантюризма. Орда сильна, Русь слаба, а значит, как бы кто к этому на Руси не относился, но истинный русский государь сидит сейчас в своей юрте на берегу Волги и молится своему «басурманскому» Богу. С этим нужно смириться и попытаться извлечь из этого максимум выгод. В Сарае об этой позиции московского князя были хорошо осведомлены и всецело ее поддерживали. А значит, и ордынцам, в свою очередь, приходилось признавать, что как бы кто к этому в Орде не относился, но на Руси сейчас есть только один князь, который будет исправно и своевременно платить дань и никогда не повернет оружие против своего господина. Результат хорошо известен: Калита посещал Орду сорок раз, и всякий раз умудрялся подтолкнуть хана на новые уступки, при этом исправно насыщая ханскую казну серебром, иногда даже сверх меры. Более чем вероятно, что и Узбек и Калита относились друг к другу с неприязнью, однако их союз был огромным «совместным» предприятием, в котором каждый из партнеров получал свою долю прибыли, что делало этот союз неразрывным.
     В одну из поездок в Орду Иван получил в подарок от хана красивую тюбетейку, Этой шапке, снятой с бритой головы восточного владыки, была уготовлена на Руси великая судьба. Отделанная в Москве мехом и драгоценными каменьями она превратилась в легендарную «Шапку Мономаха», якобы привезенную на Русь из Византии еще в 12 веке. И в том, что, забыв об истинном происхождении своей короны, православные русские цари потом будут венчаться на российский трон тюбетейкой с головы мусульманского владыки, можно увидеть великий символ, речь о котором пойдет позже. Нельзя, впрочем, не отметить, что это всего лишь одна из нескольких версий появления «Шапки Мономаха» на Руси.
     А Русь тем временем продолжала наслаждаться «великой тишиной» дарованной ей Иваном Калитой. Новгород Великий богател за счет иноземной торговли и подавался на восток, осваивая все новые и новые земли. Из Новгорода в Москву и иные низовские города шли караваны с европейскими товарами. Им на встречу ордынские и генуэзские купцы везли товары из Греции, Италии, Закавказья и Азии. Милостивые грамоты Узбека, данные великому князю, служили надежным щитом для купцов и путешественников, пересекавших Великую Степь или плывших по Волге. В русских же лесах, давно уже очищенных от разбойников, безопасность торговли гарантировало московское правительство. По всему Залесью начали открываться новые торжища, насыщавшие казну пошлинным серебром. Одной из самых грандиозных стала международная ярмарка возле устья Мологи в окрестностях Ярославля. Москва то же не стояла на месте. Город богател, расстраивался, заводил новые ремесла. В него все чаще стали обращаться за первоклассными мастерами. Сказывают, что приезжали даже из Новгорода Великого.
     Исхлопотав у хана разрешение, самолично собирать и доставлять в Орду «выход», Калита вытеснил из своих владений последних баскаков и уничтожил главный повод въезда татар на Русь. При этом русские князья охотно принимали у себя знатных ордынцев, изъявивших желание переселиться в их земли на постоянное жительство. К примеру, мурза Чета, принявший православие под именем Захарий, традиционно считается основоположником сразу двух боярских фамилий, Сабуровых и Годуновых. Не прекращался приток беженцев и из южных русских княжеств. Среди прочих на Москву прибыл зачинатель династии Квашниных киевский боярин Родион Несторович, передавший Калите права на Волок Ламский.
    31 марта 1340 года, так и не дожив до окончания строительства своего кремля, великий князь Иван Даниилович Калита умер. За всю свою жизнь этот поистине великий московский государь не одержал ни одной ратной победы, не предпринял ни одной попытки освободить Русь от власти Орды, не отбросил от ее рубежей литовцев с ливонцами, не облегчил ярмо податей. И тем не менее:
    
     Триста лет под татарами – жизнь еще та,
     Маета трехсотлетняя и нищета.
     Но под властью татар жил Иван Калита,
     И уже был не один, кто один против ста.
    
     Иван не был воином, ибо ему суждено было родиться отличным «садовником». Он не свершил исторического перелома, но именно благодаря его деятельности такой перелом стал возможен. Калита дал своей стране возможность отдохнуть физически, и одним из первых начал беспокоиться о ее душевном состоянии. При нем выросла целая плеяда военачальников и политиков, которых во все времена было принято обозначать одним очень емким словом - «сподвижники». Теперь возникает вопрос – мы знаем, каким Иван Даниилович Калита был князем, но вот каким он был человеком? Какое из качеств его черно-белого «Я» для него самого было определяющим: набожность или жесткий прагматизм? Ответа на этот вопрос нет, и вряд ли он когда-нибудь будет найден. Нам, нынешним, судить об этом сложно, ибо у нас самих на душе не все «слава Богу», сам же Иван Калита о себе не написал ни строчки. Но если все же попытаться представить на минуту, что личный дневник великого князя московского Ивана I будет найден, думается, что его содержимое можно будет уместить еще в одном четверостишье Высоцкого:
    
     Я видел – наши игры с каждым днем
     Все больше походили на бесчинства.
     В проточных водах, по ночам, тайком,
     Я отмывался от дневного свинства.
    
     Черное в сочетании с белым – таков «цвет» всех великих государей, и именно таким человеком был Иван Даниилович Калита. Иного, к сожалению, не дано.
     В том же 1340-м году ушел из жизни бездетный внук Юрия Львовича Галицкого Георгий. Эта смерть никак не повлияла на расстановку сил в южнорусских землях. Просто Галиция за отсутствием наследника окончательно отошла к Литве.
     Незадолго до всех этих смертей и перемен на Руси произошло еще одно событие, на которое тогда мало кто обратил внимание. 23-летний Варфоломей из Радонежа совершил первый в своей жизни самостоятельный поступок. Он сделал шаг по пути самоотречения, решив уйти из людского сообщества в лесную пустынь, где рассчитывал обрести духовную свободу. Варфоломей был из числа тех, кто любит задавать вопросы а, не найдя ответ, пытается докопаться до всего сам. Поначалу вместе с братом ушел в лес и Стефан, но потом их пути разошлись. Стефан сменил пустынь на обычную монастырскую келью в окрестностях Москвы, оставив Варфоломея в полном одиночестве. Время этих двоих еще не пришло, но оно неумолимо приближалось.
    
     10. СИМЕОН ГОРДЫЙ. Незадолго до смерти Иван Калита успел наделить всех своих сыновей уделами: Семену достались главные города княжества Можайск и Коломна; Ивану Красному – Звенигород с Рузой; Андрею – Лопасня, Серпухов, Перемышль; княгине с дочерью – Радонеж и Коломенское. Города Переславль. Дмитров, Галич Мерьский и Белоозеро в завещании указаны не были, их еще следовало за Москвой закрепить. Эта нелегкая миссия возлагалась на старшего из сыновей Калиты, Семена. Саму Москву Иван Калита тоже разделил между сыновьями с тем, чтобы совместное владение столицей отвратило их от братоубийственной междоусобицы и сделало единой командой с безусловным старшинством в ней Симеона Гордого.
     Симеон Иванович Гордый свое прозвище заслужил не зря, ибо был достойным приемником своего великого отца. Он с самого начала видел себя не столько наследником сильного московского князя, сколько правопреемником великого князя владимирского. Именно с этой мыслью он и отправился в Орду на поклон к Узбеку. Туда же потянулись другие князья, среди которых были и такие, чьи права на великое княжение были куда предпочтительнее, чем у отпрысков Калиты. Узбек принял дары от всех и по своему обыкновению при первой встрече вразумительного ответа не дал, видимо, вновь колебался.
     В Орде дело явно затягивалось, а из дому меж тем начали приходить тревожные вести о непривычной для Москвы и потому неожиданной боярской смуте: Алексей Хвост-Босоволков затеял заговор против тысяцкого Протасия Вельяминова, и в этом его поддержали младшие братья Семена, Андрей и Иван. Новому московскому государю нужно было как можно скорее ехать домой, творить княжеский суд, а умирающий Узбек все чего-то ждал. Только на исходе 1340 года хан, наконец, призвал к себе всех князей и объявил их подручниками Семена Московского, вручив тому великокняжеский ярлык. В нерасторопности Узбека была своя логика. Прежде чем сын Калиты займет отцовский трон, он должен ясно представить себе, кто является истинным повелителем Руси.
     Осенью 1340 года Симеон Иванович Гордый вернулся из Орды и торжественно взошел на владимирский престол. Первым делом он собрал у отцовского гроба младших братьев, и сыновья Ивана Калиты целовали друг другу крест, чтобы быть им всем заодно, младшим чтить за отца старшего и беречь единство Московского княжества. Урядив с братьями, Семен взялся за бояр. Зачинщик смуты Алексей Хвост лишился всех вотчин, жалованных ему еще Калитой, и был выведен из состава Боярской Думы. Многие сочли, что новый князь не в меру крут, но возразить не посмел никто. Именно этого, собственно, Семен и добивался. Государь и судья на Москве мог быть только один, а значит, крамолу следовало задавить еще в зародыше, пока она не разрослась и не натворила бед.
     Когда порядок в собственном доме был установлен, Семен Иванович занялся утверждением своих великокняжеских прав. Почти сразу у него возникли трения с беспокойной новгородской вольницей, которая после смерти страшного Ивана Калиты распоясалась окончательно. Великокняжеские наместники, собиравшие в Торжке подати, были внезапно атакованы ватагой новгородцев и всей кампанией угодили в тюрьму. Налет был внезапным, поэтому с москвичами вечники управились довольно быстро, но, вот что делать с пленниками дальше, никто толком не знал. Мало того, вскоре выяснилось, что Господин Великий Новгород за деяния своих ватажников отвечать не собирается и воевать из-за них с Москвой не желает. Обитатели Торжка отдуваться за чужие грехи тоже не захотели. Москвичей они из заточения вызволили, а своих новгородских «освободителей» выгнали из города. Казалось, инцидент был исчерпан - замятня в Торжке разрешилась сама собой, и все вернулось на круги своя. Тем не менее, на Москве было принято решение напомнить новгородцам, кто на Руси главный, а заодно воспользоваться моментом для пополнения казны.
     В поход на север низовские города готовились основательно. На призыв великого князя откликнулись все удельные владетели, включая Константина Ростовского и Василия Ярославского. Ослушаться не рискнул никто. Когда великокняжеские полки начали заполнять улицы Торжка, в Новгороде поднялся переполох. Воевать вечникам не хотелось, а потому всему городу пришлось срочно скидываться. Получив в качестве откупного 3000 серебром за Новгород и 1000 за Торжок, Семен распустил ратников по домам. Другие князья в накладе тоже не остались. Новгородцам пришлось откупаться от каждого по отдельности.
     В том же 1341 году один за другим ушли в могилу «король всех литовцев и многих русских» Гедемин, убитый выстрелом из пушки при осаде крепости Баербург, и «гроза Руси» великий хан Узбек, которому повезло помереть своей смертью. Незадолго до смерти Узбек успел таки изрядно напакостить Семену Московскому, передав ярлык на Нижний Новгород, который на Москве уже считали своим, суздальскому князю Константину Васильевичу. Симеон Гордый, который равных себе по силе соперников на Руси не имел, спорить с Ордой не рискнул. С досадной потерей ему пришлось смириться. Не родился пока еще на Руси человек, который отважился бы противиться воле великого хана, даже уже находившегося одной ногой в могиле. До рождения этого человека, впрочем, оставалось не так уж много времени – всего каких-нибудь девять лет.
     Со смертью Узбека в Орде вновь началось обильное «кровотечение», в результате которого, шагая по трупам родных, двоюродных и троюродных братьев, на золотоордынский престол взошел хан Джанибек. Говорят, что его триумф был оплачен, в том числе, и из московской казны. Так это или нет, мы теперь вряд ли когда-нибудь узнаем, но одно уже можно утверждать с определенной долей уверенности – в начале 14-го века Русь начала активно вмешиваться во внутриордынские дела.
     К великому князю новый хан относился благосклонно, и расстановка сил на Руси осталась прежней. Джанибек санкционировал лишь смену власти в Рязанском княжестве. Ярослав Александрович Пронский получил высочайшее соизволение отомстить за смерть отца. В помощь Ярославу был выслан корпус темника Киндяка. Иоанн Кротополк пытался бежать, был перехвачен в дороге и закончил свою жизнь в руках палача, Переславль Рязанский лег пеплом, а Ярослав на короткое время стал единым пронско-рязанским князем. В 1343 году он внезапно умер, и с его смертью эта никому не нужная междоусобица прекратилась. Наследники Ярослава добровольно уступили Рязанскую землю сыну Кротополка Олегу, и на Руси вновь стало тихо.
     Вообще, следует отметить, что уход из жизни Ивана Калиты, и воцарение на великокняжеском троне его сына Семена произошли как-то буднично, вроде бы, даже, незаметно. Не было неразберихи, не было грызни князей за власть, не было татарской конницы, не было крови и пепла. Русь без возражений приняла Симеона Гордого, ибо больше не сомневалась в могуществе московского княжеского дома.
     Тяготение многих русских городов к Москве, которое в первой половине 14 века стало особенно заметно, исследователи объясняют тем, что для русских людей власть Москвы была своей властью, «природной», идти же под руку новых иноземных господ, а в случае с Тверью - литовских, никому не хотелось. Стараниями Юрия и Ивана Данииловичей Москва сумела превратиться в новый центр притяжения для русских земель и окончательно обойти на этой дистанции Тверь и Вильно.
     Как и у его отца, у Семена Ивановича проблем с Ордой не было. «Послы» ордынские, сжигавшие при Узбеке целые города, при новом хане наведываться на Русь вообще перестали. Купцы русские были избавлены от диких поборов и в Великую Степь отныне ездили без страха. Семен очень быстро нашел общий язык с новым великим ханом, и поговаривают, даже, что их отношения были почти дружескими. По крайней мере, в русских летописях той поры о Джанибеке писали, как о «добром царе». В одну из поездок в Орду Семену удалось уговорить хана снизить дани с Тверской Земли в виду ее страшного опустошения и обнищания. В 1341 году умер от мора Иван Ярославич Юрьевский. Его осиротевшие бояре били челом Семену Ивановичу, просясь к нему на службу. Семен их принял, а Джанибек присоединение Юрьева к Московскому княжеству утвердил без возражений. Так же без лишних слов хан согласился объявить следующего по старшинству сына Калиты Ивана Красного наследником великокняжеского стола. Конечно, Симеон Гордый с большим удовольствием передал бы власть одному из своих сыновей, но так уж распорядилась судьба, что собственных детей у великого князя не было. Все дети, что родились у его жены Аугусты Гедеминовны, умерли еще в младенчестве, а 11 марта 1343 года скончалась и сама Аугуста. Семену вновь пришлось думать о браке и продолжении рода.
    
     11. ПРАВАЯ РУКА МИТРОПОЛИТА. Как мы уже знаем, Иван Калита очень много внимания уделял делам церковным, и не только как христианин, но и как правитель. Наметившееся возвышение Москвы необходимо было закрепить союзом с митрополичьей кафедрой, а добиться этого можно было, только превратив столицу княжества в крупнейший на Руси религиозный центр, а также, переманив к себе в Москву самого первосвященника вместе со всем его двором. В дальнейшем оставалось лишь перевоспитать митрополита на свой лад, дабы он с высоты своей кафедры защищал не только интересы Церкви, но и интересы московских властей. Впрочем, Калита должен был понимать, что Феогност это не Петр, и сблизиться с ним будет совсем не просто. Так и получилось. Если первая часть плана успешно реализовалась, и митрополит действительно перебрался из Владимира в Москву, то с созданием прочного союза Церкви с властью дело не заладилось. Византиец Феогност, вне всякого сомнения, был благодарен благочестивому князю за его рвение в вопросах храмостроительства, но во всем остальном привык полагаться только на свою голову. После смерти Калиты дело пошло еще хуже. Симеон Гордый, прагматизму которого мог позавидовать даже его отец, решил, что далеко не бедной Русской Церкви пора бы взять на себя часть финансовой повинности в пользу Орды. Феогност подчиняться воле московского князя не пожелал и лично отправился в Сарай искать правды при дворе хана. Это был хорошо просчитанный ход. Как бы дружелюбно не относился Джанибек к великому князю, но в данном щекотливом вопросе потворствовать Семену он не стал. Все древние льготы, дарованные Церкви прежними правителями Золотой Орды, были подтверждены. Мало того, Феогносту удалось получить указ за подписью любимой жены великого хана, Тайдулы, в котором говорилось, что митрополит является «молебником» за хана и его семью, и все споры с ним должно решать на совместном суде. Великому князю пришлось уступить.
     Поскольку перевоспитать Феогноста на свой лад не удалось, на Москве все чаще стали задумываться о возможном приемнике для немолодого уже первосвященника. Вот тут то на исторической арене и появился, наконец, сын боярина Федора Бяконта, крестник Ивана Калиты - монах из московского Богоявленского монастыря, «старец» Алексий. Он как никто другой подходил на роль «духовного отца» великодержавных московских амбиций. Умный, энергичный, преданный своему делу Алексий был именно той фигурой, что вполне могла устроить как Москву, так и Феогноста. Впрочем, митрополит, опасаясь видимо обвинений в излишнем доброхотстве московскому правителю, с продвижением княжеского крестника по иерархической лестнице спешить не стал. Только в сентябре 1340 года, через несколько месяцев после смерти Калиты, Алексий, наконец, получил высокую должность. Ему было поручено управление собственно митрополичьей епархией, в состав которой входили Киев, Владимир и Московское княжество. Во время частых отлучек владыки Алексий исполнял роль его наместника, становясь фактическим хозяином главной русской епархии.
     Став правой рукой митрополита, Алексий первым делом возвысил и своего друга-последователя Стефана. Стефан был рукоположен в сан священника, возведен в должность игумена Богоявленского монастыря, а чуть позже назначен духовником самого великого князя. Причем причащать Стефану пришлось не только князя, но и большинство его «старейших» бояр, включая тысяцкого Василия Вельяминова. Таким образом, Москве все же удалось ввести в руководящие органы Русской Церкви своих людей, сформировав в окружении митрополита своеобразное «лобби», которое должно было представлять и защищать интересы светской власти в верхних эшелонах власти духовной. Следует, впрочем, отметить, что такой умный человек, как Феогност, не мог всего этого не понимать и не замечать, и раз, он на это пошел, значит, он пошел на это сознательно. Как и все его предшественники, Феогност видел свою главную задачу в построении на Руси нового Православного Царства, которое должно было прийти на смену умирающему Константинополю. С Великим Княжеством Литовским и Русским у него не получилось, и теперь он просто обязан был поддержать Москву, которая упорно не хотела видеть себя ни частью мусульманской Орды, ни частью католического Запада, ни частью языческо–католическо-православной Литвы. Вот почему, Фегност одним из первых заговорил о необходимости канонизации митрополита Петра, прах которого покоился в главном московском храме Успенском Соборе.
     В то время как игумен Стефан делал стремительную карьеру одновременно и при дворе митрополита и при дворе великого князя, его брат Варфоломей продолжал жизнь отшельника, не принимая пострига и не посещая приходского храма, считая, видимо, что «и в церкви все не так, все не так, как надо». Однако время шло, и после долгих раздумий в полном одиночестве Варфоломей все же пришел к принятию Церкви в том виде, в каком она есть, при всем несовершенстве тогдашних церковных и монастырских порядков и всеобщем падении нравов. Церковь в ответ поспешила принять отшельника в свое лоно. Ей сейчас, как никогда раньше, требовались подвижники - сильные в духовном плане личности, способные очистить Русь от ересей и нравственных смут. Варфоломей принял монашеский постриг под именем Сергия, в его пустыни была освящена церковь, а из Москвы прислали антиминс со святыми мощами. Слух о молодом подвижнике, живущем в Радонежских лесах, с невероятной быстротой начал распространяться по монастырям Владимиро-Суздальской Руси. Мало помалу в новую обитель начала сходиться братия, появились и первые посетители, искавшие у пустынников помощи и утешения.
     Так на Руси сформировалось два противоречащих друг другу объединительных течения: московское светское, подразумевавшее ломку старой политической системы и силовой переход страны к единоначалию, и московское церковное – через веру и духовное единение. Этим течениям еще предстояло столкнуться лбами, но пока они шли параллельными курсами.
    
     12. НОВГОРОДЦЫ И «ОЛЬГИНА РАДОСТЬ». Всю первую половину своего княжения Семен Иванович Гордый занимался исключительно делами подвластных ему земель. Что творилось в Новгороде или Пскове его заботило мало, если вообще заботило. А там, между тем, было очень даже неспокойно.
     Вначале возникли проблемы у псковитян. В Летгалии ливонские немцы убили псковских посланников, что и по тем неспокойным временам считалось оскорблением неслыханным. Ответ последовал незамедлительно. Псковская рать, ведомая кормленым князем Александром Всеволодовичем, ворвалась в юго-восточную Ливонию и прошлась облавой по приграничным селам. В ожидании неминуемой войны псковитяне принялись укреплять родной город и готовить его к возможной осаде. В самый разгар этих приготовлений Александр Всеволодович внезапно для всех собрал шмотки и дал деру, перебравшись со всеми своими домочадцами в Новгород. Все попытки псковитян уговорить князя вернуться назад оказались тщетными. Пришлось срочно искать беглецу замену. Наконец на призыв соседей откликнулись сыновья покойного Гедемина, Ольгерд и Кейстут. 20 июля 1340 года литовские князья с дружинами прибыли в Псков, и начали готовится к большому походу в Ливонию. Однако немцы на этот раз оказались проворнее. Истребив передовой литовский отряд, они осадили Изборск и в одной из стычек у стен крепости зарубили Гедеминова племянника Любка. Идти дальше крестоносцы, правда, не рискнули, ибо им очень не улыбалась перспектива столкновения с основными силами псковитян и литовцев. Псковитян в тот раз спасло только то, что разведка у немцев была поставлена из рук вон плохо, и они просто еще не знали о том, что огорченные смертью родственника Ольгерд и Кейстут потеряли всякое желание воевать и вернулись к себе в Литву, бросив Псков на произвол судьбы. Оставшись один на один с Орденом, Псков был вынужден идти на поклон к своему «старшему брату» Господину Великому Новгороду.
     В 1343 году большая псковско-новгородская рать, возглавляемая изборским князем Иоанном-Евстафием, ворвалась в Ливонию и пять дней опустошала окрестности Оденпе. Когда стало известно о приближении магистра Бурхарда с рыцарями, русские отступили к своим рубежам и на самой границе дали немцам бой. В яростном кровопролитном сражении обе стороны понесли большие потери, однако, русским удалось потеснить ливонцев и принудить их к отступлению. Поле боя в итоге осталось за россиянами, но победа их не была полной и досталась дорогой ценой. О продолжении похода не могло больше быть и речи. Довольные уже хотя бы тем, что «хоть рыло и в крови, да наша взяла», новгородцы с псковитянами побренчали вдогонку немцам оружием для острастки и дружно потопали назад.
     В том же 1343 году началось небывалое по своему размаху восстание в Эстонии. Возмущенные насилиями со стороны датских завоевателей эстонцы взяли штурмом Эзельскую крепость и осадили Ревель. Будучи не в состоянии справиться со столь мощным восстанием собственными силами датский король решил все свои владения в Восточной Прибалтике, уже почти потерянные, продать Ливонскому Ордену за 19000 марок. Крестоносцы на эту сделку пошли, однако, и им тоже довольно долго не удавалось справиться с повстанцами. На подавление эстонского бунта магистру пришлось бросить все силы, имевшиеся тогда в его распоряжении. При этом полностью оголился новгородский рубеж. Чтобы избавить себя от необходимости воевать на два фронта, магистр поспешил заключить с Новгородом мир.
     Симеон Гордый в эти войны не вмешивался. В 1345 году он женился на дочери смоленского князя Евпраксии и на радостях простил боярина Хвоста, возвратив ему имения и место в Думе. Тогда же умер самый упорный из недругов Москвы ярославский князь Василий Давыдович Грозный.
     В 1345 году закончилась смута в Литве. Ольгерд выбил из Вильно своих сводных братьев Евнутия с Наримонтом и объявил себя литовским королем, поделив трон с Кейстутом. Евнутий через Смоленск бежал в Москву, где позже крестился, получив имя Иван, а Наримонт ускакал в Орду искать защиты у хана.
     Известно, что Ольгерд - Альгирдас по-литовски - был сыном второй жены Гедемина, русской княжны Ольги. Отсюда собственно и его имя, которое в переводе означает «радость Ольги». Уступив своему брату и соратнику Кейстуту Жмудь и коренную Литву со всеми вытекающими из этого крестоносными последствиями, он забрал себе восточную часть страны и вместе с ней - русское направление внешней политики. Уже в 1346 году объединенные литовские силы, ведомые «Ольгиной радостью» и Кейстутом, ворвались в новгородские владения, захватили Опоку, Лугу, и осадили Порхов. Горожане порховские тогда едва откупились, выплатив литовцам 360 рублей. Новгородская рать, высланная на встречу неприятелю, увидев, с кем имеет дело, развернулась на 180 градусов и поспешила назад. На шумном вече новгородцы всю вину за конфликт с могучей Литвой свалили на своего посадника Евстафия Дворянинца. Посадник был немедленно убит, а на переговоры с Ольгердом отправился сам новгородский владыка Василий Калика. Литовский государь в ту пору готовился поддержать Кейстута в его войне с Орденом и штурм Новгорода в его планы не входил. Благосклонно приняв извинения, он согласился на заключение мира, после чего отправился в обратный путь. В этом конфликте с Литвой отважные и обычно несговорчивые новгородцы проявили не свойственную им робость, если не сказать больше - трусость. У них были для того веские причины. Новгород тогда переживал не самые лучшие времена. Кровопролитные войны с соседями, отсутствие надежных союзников, а также жестокий пожар, уничтоживший большую часть города, заставили новгородцев быть сговорчивыми как никогда прежде.
     Война вновь отступила от русских рубежей.
     В 1348 году Ольгерд отправился воевать с Ливонским Орденом и в кровопролитном сражении у реки Стравы потерпел сокрушительное поражение. В той битве полегло много русских ратников из Полоцка, Витебска и Смоленска. После этого ослабленная Литва вновь потеряла только что приобретенный сюзеренитет над Смоленском, и была вынуждена уступить полякам Галицию и Брест.
     Семен Иванович опять не стал ни во что вмешиваться. В низовских землях была пора жатвы, и великий князь счел неразумным отрывать людей от полевых работ. К тому же, к Ольгерду у Москвы претензий пока не было, а после неудачной войны с крестоносцами литовский государь и вовсе стал покладистым и миролюбивым. На московского князя он теперь смотрел не иначе, как на возможного союзника, ну или, хотя бы, как на стороннего наблюдателя, который будет соблюдать нейтралитет и удар в спину не нанесет.
    
     13. ИНДУЛЬГЕНЦИЯ ДЛЯ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ. А Семену Ивановичу тем временем, действительно было не до Литвы. Он был занят расторжением своего брака с Евпраксией. Позже, объясняя причину развода со смоленской княжной, один из московских бояр говорил: «Великого князя Симеона на свадьбе испортили: ляжет с великой княжной, и она покажется ему мертвец». Что именно под этим подразумевалось, не ясно. Возможно таким образом современники указывали на холодность молодой княгини. Как бы там ни было, но в 1346 году Евпраксию отправили назад к отцу и велели вторично выдать замуж. Для смоленского княжеского дома это было прямое оскорбление, но Федор Смоленский дочь назад принял и при этом не высказал ни малейшего возмущения, настолько сильны были позиции старшего сына Калиты.
     Сразу после отъезда Евпраксии Семен Иванович начал хлопотать о своем браке с тверской княжной Марией Александровной, сестрой Всеволода Холмского, дочерью казненного в Орде князя Александра. Этот брак должен был поднять на новый уровень непростые отношения между двумя княжескими домами: московским и тверским. К великому сожалению русский вариант истории о Ромео и Джульетте закончился столь же печально, что и у Шекспира, хотя, поначалу все складывалось более или менее удачно. Если, конечно же, не считать категорический отказ митрополита Феогноста благословить этот союз.
     Жениться в третий раз не имел права ни один православный христианин вне зависимости от своего происхождения и социального положения, ибо это противоречило всем церковным канонам. Венчаться Семену и Марии пришлось тайком. Обряд был совершен личным духовником великого князя Стефаном. Как ко всему этому отнесся Стефанов покровитель Алексий, история умалчивает. Не исключено, что его, как возможного приемника стареющему Фегносту, решили попросту поберечь и в темное дело не впутывать, дабы не подставлять под неизбежный поток критики со стороны высших церковных иерархов. Впрочем, и свой спор с митрополитом Семен сумел разрешить довольно быстро. Он обратился напрямую к константинопольскому патриарху Исидору Бухиру и «искупил» свой грех серебром. Ссыпав русские деньги в тощую имперскую казну, патриарх личной грамотой благословил брак московского князя с тверской княжной.
     В 1347 году Семен, прихватив с собой Андрея, отправился в Орду. Вернулся он оттуда, как обычно, «с пожалованием и честью». Джанибек без разговоров подтвердил все старые ярлыки и утвердил за Андреем Галич Мерьский. По возвращении в Москву Семен оплакал смерть их первого с Марией ребенка. Юный Даниил Семенович умер вскоре после рождения. Конечно, горе отца, пережившего свое дитя, описать невозможно, и все же, у великого князя была теперь полноценная семья, а значит, в будущем можно было рассчитывать на продолжение рода.
    
     14. ТВЕРСКАЯ ЗАМЯТНЯ. В 1347 году в Москву прискакал Всеволод Александрович Холмский с жалобой на своего дядю Константина Тверского. Спровадив на тот свет брата Александра, Константин всячески притеснял семью покойного, а потом и вовсе выгнал всех из Твери. Трудно сказать, какие отношения сложились у Константина с великим князем Семеном, но, прослышав о посольстве племянника, тверской князь тоже быстро собрался и отправился искать заступника, но только не в Москве, а в Орде. Очень скоро стало понятно, что его опасения были небеспочвенными, ибо Москва неожиданно для всех решила встать на сторону Александровичей. Возможно, здесь не обошлось без заступничества княгини Марии. Получив от великого князя его собственноручное послание к Джанибеку с просьбой помочь семье казненного Александра, Всеволод отправился вслед за дядей. Спор разрешился на удивление быстро. Джанибеку даже не пришлось при этом напрягать извилины. Гулявшая в ту пору по Великой Степи «моровая язва» отправила Константина на тот свет, пощадив при этом Всеволода, и хан, не долго думая, объявил княжича великим князем тверским.
     Торжествующий Всеволод отправился в обратный путь, но, как оказалось, радоваться ему было еще рановато. Василий Кашинский – последний из сыновей Михаила Святого, получив известие о смерти брата, немедленно собрал дружину и пошел садиться на отцовский стол. В Тверь, однако, его не впустили. Горожане ждали царева решения и до того никого из претендентов у себя в городе видеть не хотели. Василию так и заявили: «Всеволод в Орде, езжай туда». Для поездки в Сарай требовалось золото или серебро, а у кашинского князя ни того, ни другого отродясь не бывало. Мужик он, впрочем, был ушлый и деньги нашел довольно быстро. Кашинцы налетом ворвались в Холм, обобрали тамошних бояр и подчистую выгребли Всеволодову казну. Разбогатевший и как-то даже повеселевший Василий отправился в степь и уже на подступах к Сараю вдруг напоролся на племянника и ехавшего вместе с ним татарского посла. Всеволод, узнав о разграблении своей столицы, пришел в неописуемую ярость. С дядей он поступил «нечестно», хорошо еще, что не пришиб старика под горячую руку. Ссыпав в свои сундуки все серебро, найденное в кашинском обозе, новый тверской князь продолжил путь на Русь, бросив дядю и его спутников в голой степи без денег, оружия и лошадей.
     Не известно, сколько бед и неудобств пришлось пережить Василию и его боярам, пока они добирались до родных мест, но по возвращении в Кашин Василий немедленно начал собирать полки. Тверская земля замерла в ожидании нового кровопролития.
    
     15. НЕВСКИЙ ОРЕШЕК. Меж тем, Симеону Ивановичу Гордому пришла, наконец, пора обратить свое внимание на запад, где вновь активизировались католики.
    Первыми пришли в движение поляки, отбившие у литовцев Волынь и занявшиеся силовым насаждением «истинной» веры в западных русских землях.
     В 1348 году зашевелились шведы. Сам король Магнус высадился с большим войском на Березовском острове, окапался там и принялся прибирать к рукам Ижорскую Землю. В Новгород прибыл посланник, который от имени короля предложил новгородским «схизматикам» выбор: либо принять католическую веру и тем самым спасти свои души, либо готовиться к войне и лишиться своих поганых жизней. Вечники начали вооружаться. Со всей Новгородской Земли к столице республики вереницами потянулись ратники. Помчались гонцы и в Москву к великому князю. Однако начать боевые действия было решено немедленно, до окончательного сбора всех войск.
     Справиться с королевской ратью своими силами новгородцы не надеялись, но вот очистить Ижору от шведских шаек им было по силам. Хорошо вооруженный отряд в 400 ратников скрытно прошел по ижорским лесам, истребляя по пути разрозненные группы шведских мародеров, и внезапно вышел к Жабьему полю, где располагался авангард королевских войск. Противник превосходил новгородцев числом, но все же был уязвим, ибо не ждал нападения и потому не очень берегся. Раздумывать русским воеводам было некогда, и они сходу атаковали вражеский стан. Началось беспощадное истребление бегущих. Даже не думая сопротивляться, шведские ратники всей толпой рванули к королевскому лагерю, потеряв во время отступления до 500 человек убитыми, и укрылись за его укреплениями. Штурмовать хорошо-укрепленный лагерь новгородцы не рискнули. Собрав трофеи и гоня перед собой пленных, они ушли в лес.
     Тем временем новгородские послы добрались, наконец, до Москвы и с радостным удивлением обнаружили, что там уже несколько дней идут приготовления к войне. Посланникам оставалось лишь договориться с великим князем об условиях союза против шведского короля. Очень быстро выяснилось, что радовались новгородцы преждевременно, ибо условия союза с Москвой будут тяжелыми. Семен, судя по всему, решил, пользуясь удобным моментом, выжать из новгородцев по максимуму, потребовав от них согласия принять великокняжеских посадников на северные пригороды республики. Послам скрепя сердце пришлось под этим требованием подписаться, ибо Магнус к этому времени уже успел взять штурмом Ореховец, перекрыв вечникам торговый путь по Неве, а потому, и возможности торговаться у них не было.
     Потеряв одно из ключевых звеньев своей обороны, новгородцы решили, не дожидаясь прибытия низовских ратей, перейти к более решительным действиям, дабы не позволить шведам закрепиться на захваченном ими рубеже. Для этого Господину Великому Новгороду пришлось идти на поклон к своему свободолюбивому соседу – Пскову. Псков получил, наконец, то к чему так долго стремился, - самоуправление. Новгородский посадник был из города отозван, и псковская рать уже не как вассал, а как «младший брат новгородский» вышла в поход на север на соединение с низовскими полками.
     А низовские полки тем временем продолжали топтаться на месте. Как раз в те дни в Москве стало известно о прибытии в Сарай весьма представительного посольства из Литвы во главе с родным братом Ольгерда Корядой. Миссия Коряды заключалась в том, чтобы подтолкнуть Джанибека к совместному походу на Русь, дабы раз и навсегда разделить эту бесперспективную страну между Ордой и Литвой. Понимая всю серьезность происходящего, Семен решил воспользоваться своими неплохими отношениями с великим ханом и от имени Боярской Думы отправил в Сарай грамоту, в которой перечислялись все пакости и проказы литовского князя Ольгерда. Вместе с грамотой было отправлено и личное послание Семена к Джанибеку, в котором великий князь просил хана переправить всех литовских послов на Москву. В ожидании ответа из царской ставки Семен, наконец, отдал войску приказ выступать. Через Переславль, Волок и Дмитров низовские полки двинулись на север. Вскоре стало известно, что Магнус покинул русские пределы, и вместе с ним ушло все его войско. Русским теперь оставалось только выбить шведов из Ореховца и очистить от их отрядов берега Невы. В пути государю доложили о прибытии гонцов из Орды. Оставив войско на попечение брата, Ивана Красного, Семен срочно отбыл в Москву, где его уже ждали присланные от великого хана в подарок великому князю братья Ольгерда, Михайло и Коряда, вместе со всем их посольством. Таким образом, на время похода к Неве Москва была застрахована от возможного удара со стороны Литвы.
     Между тем обстановка на севере кардинально изменилась. В низовской помощи Новгород уже не нуждался – Магнус с войском ушел, а отбить Ореховец можно было и малыми силами. Избавленные от угрозы иноземного вторжения вечники наотрез отказались выполнять условия договора с Москвой в той его части, где говорилось о великокняжеских посадниках в северных пригородах. В ответ Иван Красный и боярин Иван Акинфов велели своим полкам поворачивать назад. К Ореховцу вместе с новгородцами ушла только псковская рать. У стен захваченной шведами крепости сразу выяснилось, что силенок у псковитян и новгородцев все же недостаточно. Осада сильно затянулась, и это притом, что из дому вскоре начали поступать тревожные вести о недвусмысленных шевелениях в соседней с Псковом Ливонии. Вскоре стало понятно, что Орден действительно намерен поддержать усилия шведских католиков новым вторжением в русские пределы. Псковитянам пришлось срочно сворачивать свой лагерь и спешить на защиту собственных рубежей. Оставшись один на один со шведским гарнизоном, вечники всю зиму топтались у стен осажденной крепости, переругиваясь через ров с ее русскоязычными защитниками, пока, наконец, не решили положиться на великое русское «авось». 24 февраля 1349 года, подтащив к стене с десяток лестниц, они всей толпой полезли на штурм и взяли Ореховец одним отчаянным приступом. Около 800 шведских ратников были перебиты или попали в плен.
     Позже, развивая свой успех, новгородцы ходили воевать Карелию и в большом сражении у стен Выборга разгромили королевскую армию. Только после этого стороны пошли на мировую, разменялись пленными и подписали в Дерпте мир.
    
     16. ЗАТИШЬЕ. В 1349 году благополучно разрешилась тверская замятня. Всеволод, имея на руках ханский ярлык, решил все же древних обычаев не нарушать и уступил тверской стол дяде Василию. Тот, в ответ, обещал ему половину великокняжеских доходов. Тверской люд мог теперь вздохнуть свободно.
     Весной того же года в Москву прибыло посольство от Ольгерда с предложением «мира и любви» и с богатым выкупом за литовских князей, оказавшихся в русском плену. Феогност тоже ходатайствовал за пленников, ибо только литовцам было по силам выбить польских католиков с Волыни и вернуть тамошнее духовенство под руку Москвы. Великий князь не стал противиться общему желанию и не только освободил Коряду и его спутников из заточения, но и дал свое согласие на брак православного литовского князя Любарта с дочерью Константина Ростовского. Тогда же был заключен еще один династический брак, для Москвы крайне опасный, - сам Ольгерд Гедеминович изъявил желание породниться с сыновьями казненного в Орде Александра Тверского, Всеволодом и Михаилом, посватавшись к их сестре Ульяне Александровне. Ульяна, кроме всего прочего, была родной сестрой московской княгини Марии. Это сделало Ольгерда и Семена ближайшими родственниками, но не сделало литовского государя другом Москвы.
     На исходе 1349 года жена великого князя, Мария Александровна, разрешилась от бремени мальчиком, получившим в крещении имя Михаил. Младенец прожил несколько недель и в начале 1350 года умер. Вопрос о престолонаследнике остался открытым.
     Схоронив сына, Семен вместе с братом Иваном отправился в Орду на суд с Константином Суздальским, который, пытаясь выйти из-под опеки московских князей, загорелся идеей учреждения собственного великого княжения. Будь на месте Джанибека Узбек, на Руси почти наверняка появился бы еще один великий князь. Но Джанибек мыслил несколько иначе: вместо своры мелких и слабых вассалов ему был нужен один сильный и преданный союзник. Вот почему у Семена Московского в Орде «все было схвачено». Джанибек вызвал суздальского смутьяна к себе и велел ему именоваться «младшим братом московского князя». Отказавшись от дальнейшей борьбы с Москвой, Константин вернулся в Суздаль и занялся расширением своих владений за счет освоения пустующих земель по берегам Суры Поганой.
     Наслаждаясь миром и тишиной, Владимирская Русь строилась, полнилась людьми, копила силы. Постепенно начало возрождаться древнее Муромское Княжество, более 20 лет не знавшее вторжений и набегов степняков. Князь Юрий Ярославич восстановил городские укрепления, заново отстроил княжеский дворец, возродил службу в храмах. В Муром начали сходиться бояре, купцы, ремесленники. Затеплилась жизнь в окрестных селах. Тогда же на севере белозерский князь Борис Василькович занялся делом для Владимирской Руси новым и необычным. Он согнал смердов на берега Сухоны и прорыл два канала, «спрямившие» извилистое русло реки и сократившие судоходный путь по ней на 5 и 18 километров соответственно. С желающих проплыть более коротким путем взималась особая плата. Считается, что это были первые рукотворные каналы в Северной Руси.
     12 октября 1350 года у московского князя Ивана Красного родился сын Дмитрий. Был счастлив отец, была счастлива измученная родами мать, радовались друзья и близкие. Как растревоженный улей гудела Москва в ожидании неминуемых торжеств и празднеств по случаю прибавления в княжеском семействе. В церквах и храмах звонили колокола. Заслышав праздничный перезвон, люди в окрестных деревнях гадали, чего это на Москве так радостно трезвонят. И никто тогда не услышал, да и не мог услышать, как заскрипели шестеренки в давно уже заржавевших часах русской истории, как дернулся и медленно, очень медленно пополз в сторону огромный маятник, как задрожала, натужно завибрировала, закачалась и, наконец, с громким щелчком перескочила на одно деление секундная стрелка, возвестив миру о том, что на свет появился один из тех, кому Провидение доверяет исполнение особых миссий.
     В 1351 году Ольгерд, Кейстут и Любарт, пользуясь замирением с Москвой, тайно собрали войска и стремительным ударом вышибли поляков с Волыни. Королевские войска поспешно отступили в Галицию.
     В 1352 году великий князь Семен вместе с братьями ополчился на Смоленск, в очередной раз решивший отшатнуться под руку Литвы. Мощное великокняжеское войско успело уже дойти до Протвы, когда в московский стан прибыли литовские послы. Семен Иванович выслушал их предложения и согласился заключить с Литвой мир, после чего двинулся дальше. На Угре его уже поджидали послы из Смоленска. После недолгих переговоров заключили мир и с ними. Война вновь отступила от русских рубежей. Потревоженная военными приготовлениями земля быстро успокоилась.
     Ничто, казалось, не предвещало беды.
    
     17. МОР НА ЛЮДИ. В 1346 году в Москву прискакал гонец от хана с известием о массовой гибели людей в Орде от «великого мора». Бубонная чума, разносчиками которой были блохи черных крыс, начавшись много лет назад в Китае, страшно опустошила Азию, выкосила города Месопотамии и оттуда явилась во владения Золотой Орды.
     Семен срочно собрал Боярскую Думу и повелел перекрыть заставами все пути, ведущие из Орды на Русь. Исполняя строгий приказ своего князя, дружинники ловили по дорогам и рекам путников, идущих с юга и выдерживали всех в строгом трехдневном карантине, окуривая их одежду дымом. Исключения не делали ни для кого.
     В тот год эпидемия обошла Русскую Землю стороной. Опустошив Северное Причерноморье и Крым, она на торговых кораблях генуэзцев достигла Константинополя и Италии и оттуда пошла гулять по Европе, истребив за пять лет чуть ли не половину европейского населения.
    Косвенным виновником экспорта чумы в Западную Европу стал все тот же великий хан Джанибек, у которого появились весьма серьезные претензии к союзникам византийского императора – генуэзским католикам, оккупировавшим своими факториями все южное побережье Крыма. Пользуясь страшным голодом, мором и иными бедствиями, свалившимися на головы степных обитателей, генуэзцы, как «истинные» христиане, кинулись за бесценок скупать в Золотой Орде татарских детей для их последующей перепродажи в рабство. Несчастные родители были готовы на все, лишь бы спасти своим чадам жизнь. Узнав о вероломном коварстве генуэзской торговой братии, растерявшей в поисках наживы последние капли стыда и совести, Джанибек с большим войском ворвался в Крым и осадил главный генуэзский порт Кафу. Взять эту неприступную цитадель его ослабленным воинам было не под силу, и тогда хан повелел закинуть в город труп умершего от чумы человека. Это «бактериологическое» оружие оказалось весьма эффективным. Подгнивший труп при падении разлетелся на куски, и в городе немедленно открылся мор. Спасая свои поганые шкуры, генуэзцы всей толпой кинулись на корабли, но в конечном итоге и сами передохли и всю Европу чумой одарили.
     В 1352 году мор через Скандинавию подобрался, наконец, к русским рубежам.
     Сначала зараза открылась в Пскове. К началу зимы живых там осталось меньше трети горожан. В ответ на отчаянный призыв из умирающего города в Псков прибыл сам архиепископ новгородский Василий Калика, который знал, что едет на смерть, но не поехать не мог. Отслужив литургию в Соборе Святой Троицы и благословив город, уже больной архиепископ велел везти себя назад в Новгород. 3 июля где-то на берегах речки Уза его земной путь завершился.
     Из Пскова моровое поветрие перебросилось в Новгород. Открылся мор в Чернигове, Киеве, Суздале. В Смоленске вымерли все, кто не успел спастись бегством. Четверо уцелевших горожан ушли из мертвого города, затворив за собой ворота. Затворить Глухов было некому, там погибли все поголовно. В Белоозере в живых остался только пономарь церкви Пречистой Богородицы, Мостырь. Он тоже затворил город и ушел. Ратники, ходившие в поход с Семеном Ивановичем и до смерти напугавшие смоленского князя с Ольгердом, на обратном пути погибли почти все.
     В конце августа из Смоленска мор добрался и до Москвы. Одним из первых умер митрополит Феогност, успев перед смертью благословить на митрополию Алексия. Весной 1353 года один за другим ушли из жизни дети великого князя, Иван и родившийся в феврале Семен.
     Сломленный безжалостными ударами Судьбы великий князь Симеон Иванович Гордый слег в апреле того же года. По требованию умирающего государя было составлено завещание, по которому весь удел со всеми городами и селами Семен оставлял своей супруге Марии и ее будущему сыну, если он у нее родится. Все понимали, что ум князя помрачился, но волю его записали слово в слово, просто не посмели не записать. В последний момент в дело вмешался местодержатель русской митрополии епископ Алексий. Не меняя сам текст завещания, он с всеобщего согласия внес в него дополнение, в котором указал, что ежели сына у великого князя не будет, весь удел безраздельно перейдет к наследнику Семена, его брату Ивану Красному. Предание гласит, что уже будучи при смерти великий князь вызвал к себе Ивана с Андреем и сказал: «Братья, отец приказал нам жить заодин, так и я вам приказываю заодин жить. А лихих людей не слушайте, которые начнут вас натравливать друг на друга, но слушайте отца вашего, владыку Алексия, а также старых бояр, что хотели отцу нашему добра и нам хотят. А записываю вам слово сие для того, чтобы не перестала память родителей наших, и свеча бы не угасла».
     Симеон Гордый умер 26 апреля 1353 года в возрасте 37 лет. Своему приемнику он оставил сильное многолюдное княжество десятилетиями не знавшее войн, полную казну, мощную экономическую базу и дружественные отношения с Ордой. За все правление это могущественного князя в Суздальской Земле не произошло ни одного крупного военного столкновения, не было ни одной войны с соседними странами и ни одного сколько-нибудь серьезного княжеского междоусобия.
     Вслед за князем ушел из жизни и один из самых преданных ему людей, Василий Вельяминов.
     6 июня того же года скончался брат Семена, Андрей Иванович Серпуховской. На сороковой день после его кончины, когда душа Андрея, простившись с бренной землей, уже готовилась отправиться в дальний путь, его вдова, княгиня Мария, разрешилась от бремени мальчиком, получившим в крещении имя Владимир. Лишенный с рождения отцовской опеки и ласки этот мальчик сумеет, тем не менее, прожить весьма достойную жизнь. Провидению будет угодно возложить на него очень сложную миссию – забыв о княжеской гордости и честолюбии, стать тенью своего двоюродного брата Дмитрия и его сына Василия I и вместе с ними вывести Суздальскую Русь на Куликово Поле, оставив в истории Отечества свой собственный след под именем Владимира Храброго.
     К началу зимы 1353 года моровое поветрие пошло на убыль. К этому времени в Европе и на Руси погибло около 24 миллионов человек.
    


    

    

Тематика: Историческое


7 августа 2008

© Copyright: Дмитрий Вавилов, 2008

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Русь Московская. I часть.

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru