Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Русь Ордынская. II часть
Дмитрий Вавилов

Русь Ордынская. II часть

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ: СОПРОТИВЛЕНИЕ.
    
     1. АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ.
    2. ГОРЯЧИЙ ЛЕД.
    3. ВТОРАЯ РУСЬ.
    4. ПРЕДЕЛ ДОПУСТИМОГО.
    5. МЕЖДУ САРАЕМ И КАРАКОРУМОМ.
    6. НЕВРЮЕВА РАТЬ.
    7. ЧИСЛЕННИКИ.
    8. СТРАШНЫЙ ДАНИИЛ.
    9. МЫЛЬНЫЙ ПУЗЫРЬ.
    10. БАСУРМАНЕ.
    11. ЧЕМ НАКОРМИТЬ БРОДЯЧИХ СОБАК.
    12. ВНЕЗАПНАЯ СМЕРТЬ.
    13. ДОВМОНТ ПСКОВСКИЙ.
    14. РУССКИЕ ЗЯТЬЯ.
    15. ПЛЕМЯ МОЛОДОЕ, НЕЗНАКОМОЕ.
    
     1. АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ. Еще в 1207 году римский папа обратился к русскому духовенству с требованием отречься от православия. На Руси, естественно, эти притязания никто тогда всерьез не воспринял, а навязать свою волю силой понтифик не мог. Теперь же Русь лежала в руинах и казалась такой доступной, что «наместник» Христа немедленно возобновил свои ерзанья на папском престоле, пытаясь привлечь к себе внимание правителей католических стран, дабы сподвигнуть их к новому крестовому походу на Восток. Дело было за малым: собрать по заплеванным тавернам и обветшалым замкам истинных христиан, намалевать на их щитах черные кресты и поручить им донести слово Божье до тупоголовых русских еретиков. К тому же, еретики эти после визита татар были не то, что прежде. Серьезного сопротивления с их стороны встретить не ожидалось.
    Первым на призывы Ватикана откликнулся шведский король. После завоевания Финляндии он вплотную приблизился к границам Новгородской Республики и теперь не мог спокойно спать из-за навязчивых мыслей о том, как много доброго и полезного он бы мог сотворить для Святого Престола, да и – чего греха таить – для самого Иисуса, войди Ладога, а уж тем более, сам Новгород в состав его королевства. Этот праведный порыв в Ватикане сумели оценить должным образом. В 1238 году из далекого Рима пришло высочайшее благословение на войну шведов с язычниками. Всем участникам похода было заранее обещано отпущение грехов, а это означало, что католики теперь уже на законных основаниях могли отрываться в завоеванных ими землях по полной программе.
    Весь 1239 год ушел у шведов на то, чтобы вместе с ливонскими немцами в общих чертах наметить план совместных действий. Новгород предполагалось взять в громадные клещи: шведы должны были действовать с севера, через Ладогу, ливонцы – с запада, через Изборск и Псков. Своих намерений католический Запад ни от кого не скрывал. Разоренная Русь ему была уже нестрашна.
    Меж тем, новгородцы, сумевшие переждать за руинами Торжка монгольское лихолетье и сохранившие в неприкосновенности весь свой военный потенциал, тоже не сидели сложа руки. Подготовка к войне в Новгороде велась весьма интенсивно. По берегам Шелони было возведено сразу несколько крепостей. К невским берегам выдвинулись ижорские «сторожи». Уговаривать ижорских старшин не пришлось. Они давно уже превратились в крупных землевладельцев, приняли православную веру и проблемы Республики воспринимали как свои собственные. Незваных гостей новгородские граждане готовились принять всем миром. Как ни странно это звучит, но угроза с христианского Запада воспринималась на Руси серьезнее даже, чем нашествие язычников из монгольских степей. Монголы, по крайней мере, не заставляли своих вассалов менять веру. Европейцы же несли русским христианам насильственное «крещение».
    К лету 1240 года шведские власти сумели, наконец, сколотить войско достаточно крупное для того, чтобы сунуться на Русь. Численность этого войска неизвестна, но, по мнению исследователей, оно не превышало 3 – 4 тысяч человек и представляло собой винегрет из скандинавских народов, в который помимо самих шведов вошли норвежские наемники и финские рекруты. Считается, что во главе войска король поставил ярла Ульфа Фаси и своего зятя Биргера. Впрочем, достоверность этих сведений в некоторых источниках подвергается сомнению. Вместе с ратниками на Русь отправились и святые отцы, на которых была возложена великая миссия обращения язычников и еретиков в истинную веру.
    Добравшись по Балтийскому морю до Невы, шведский флот поднялся по реке до устья Ижоры и там пристал к берегу. Почему шведы сразу не пошли к Ладоге, сказать трудно. Некоторые считают, что захват Ладоги был для них, так сказать, программой максимум, главной же целью похода было утверждение на берегах Невы и взятие под свой контроль речного пути, соединявшего Русь с Балтикой. Кроме всего прочего, закрепившись на берегах Невы, шведы тем самым отрезали бы новгородцев от Финляндии, а в перспективе и от Карелии. Да и Ладога при всей мощи своих укреплений не казалась им столь уж недоступной. Ее легко можно было взять измором, не прибегая к кровопролитию. Новгород, располагавшийся в 150 километрах южнее, готовился принять на себя мощный удар со стороны Ливонии и перебросить на север сколь-нибудь значительные силы просто не мог.
    На рассвете одного из июльских дней толпу вооруженных иноземцев засекли люди ижорского старшины Пелгусия. К Александру Ярославичу немедленно помчались гонцы с тревожной вестью о появлении в русских пределах незваных гостей. Вслед за ними в северную столицу прибыли послы самого Биргера с наглым вызовом: «Если можешь мне сопротивляться, то я уже здесь, воюю твою землю». Действовать приходилось быстро и решительно. Времени на раздумья у русских не было. В Новгороде все прекрасно понимали: раз появились шведы, со дня на день жди немцев. Снарядив в Ладогу гонца с приказом готовить к бою городское ополчение, Александр собрал свою дружину и отряд новгородских ратников на площади перед Святой Софией, получил благословение епископа Спиридона на ратный подвиг и стремительным маршем двинулся на север.
    По Волхову русское войско добралось до Ладоги, соединилось там с местным ополчением и лесами направилось к Неве. От ижорских сторож стало известно, что шведы отпора не ждут, почти не берегутся и о приближении новгородцев пока ничего не знают. Важность этих сведений для русских не возможно было переоценить. Войско у князя было малое, и весь расчет строился исключительно на внезапности нападения. 15 июля в одиннадцатом часу пополудни русское ополчение, присоединив к себе отряд Пелгусия, всей толпой навалилось на шведский лагерь. Ратники Биргера были застигнуты врасплох. Изготовиться к бою как следует они не смогли. Конные дружинники Александра Ярославича без особого труда пробились в самый центр вражеского лагеря, где располагались шатры воевод и рыцарей, и там начали рубиться со шведскими латниками. Пешие ополченцы повалили берегом, намереваясь отрезать от поля боя шведов, оставшихся на судах. Уже в самом начале сражения из игры выбыл Биргер. Он получил тяжелое ранение в голову и был вытащен телохранителями из драки. Шведы уволокли своего истекающего кровью предводителя на корабль. Говорят, что отметину на наглой физиономии королевского зятя поставил сам князь Александр. На берегу телохранители раненого воеводы столкнулись с пешими новгородцами, и к своим кораблям им пришлось прорываться с боем. Воеводу новгородцы провожали до самой воды. Преследуя Биргера, боярин Гаврила Олексич, не слезая с коня, попытался было въехать на корабль, но его сбросили в воду вместе с всходнями. Выбравшись на берег, Гаврила махнул рукой на Биргера и повел своих людей на помощь князю Александру, который в центре лагеря вел тяжелый бой с рыцарями.
    Сразу оговоримся, что история с всадником на всходнях выглядит как-то уж больно по-голливудски. Впрочем, новгородцы были те еще ребята, в запале боя они могли и не такое сотворить.
    Несмотря на удаление с поля главного тренера скандинавской сборной, исход схватки долгое время оставался непредсказуемым. Наспех вооружившиеся крестоносцы по-прежнему превосходили русских числом. Это позволяло им надеяться на благоприятный для себя исход дела. У русской конницы были все шансы попросту увязнуть в беспорядочной свалке ближнего боя. Для того чтобы измотать противника, не дать ему времени опомниться, и при этом сохранить силы своих дружинников, Александр применил излюбленную монгольскую тактику: уставшие дружинники отводились в лес на отдых, а им на смену шли свежие отряды. Бой продолжался с неослабевающим напряжением. Обе стороны несли ощутимые потери. Защищая своего господина, получил несколько ранений и вскоре был убит княжеский слуга Ратмир. Шведам удалось оттереть его от русского строя и добить. Не менее ожесточенная схватка шла на берегу. Ополченцы Миши Новгородца сумели взять «на абордаж» три шведских судна. Остальные успели отчалить от берега и теперь вынуждены были в бессилии наблюдать за избиением своих соотечественников, оставшихся на суше.
    После нескольких часов упорного боя русские начали, наконец, одолевать. Когда Гаврила Олексич одного за другим зарубил «епископа» и шведского воеводу, а новгородец Савва подрубил и повалил на землю королевский шатер, часть крестоносцев охватила паника. Одни из них кинулись вплавь к своим кораблям, другие сумели доплыть до противоположного берега Ижоры и там закончили свою жизнь под топорами ижорских ополченцев. Оставшиеся на берегу сбились в плотную кучу и сумели продержаться до темноты. Новых атак русские не предпринимали. Под покровом ночи шведы нагрузили три судна телами знатных рыцарей, спешно покидали в общую могилу рядовых ратников, собрали остатки своего лагеря и убрались восвояси. К утру от шведского войска только могила и осталась.
    Победа новгородцев была полной и безоговорочной. Враг не был уничтожен, но поле боя он покинул. При этом Александру удалось избежать больших потерь в собственном войске. Народ русский просто не мог его за это не наградить. Орденов в ту пору победителям еще не давали, очередных званий не присваивали, а потому, желая хоть чем-то отметить своих особо отличившихся князей, Русь обычно награждала их каким-нибудь звучным прозвищем. После победы на берегу Невы Александр Ярославич стал прозываться Невским. Он так и вошел в историю как Невский, даже, несмотря на то, что его главная победа была еще впереди.
    Теперь: несколько слов о том, почему заурядная, в общем-то, стычка на берегу Невы нашла столь восторженный отклик в русских сердцах. Ведь были ж «схватки боевые» и раньше. «Да, говорят, еще какие!» Тем не менее, в память народную почему-то врезалась именно Невская виктория. Причем, сама врезалась, а не кто-то потом «искусственно врезал», как пытаются уверять нас всевозможные борцы с русским «лжепатриотизмом». На самом же деле здесь вообще нет никакого вопроса. Как говориться, к гадалке ходить не надо. После Батыева погрома любая победа над любым противником воспринималась на Руси, как глоток свежего воздуха: «Мужики, мы еще живы, и, даже, можем побеждать!» К тому же, немец был мужчина серьезный, и проигрывать ему в данной конкретной ситуации было никак нельзя. Татарин, дав кому-нибудь по носу и обшарив карманы, обычно сразу уходил в свой шатер; немец, обшарив карманы, оставался в доме своей жертвы и начинал копаться в ее душе.
    Итак, реальная угроза тяжелой войны на два фронта была ликвидирована новгородцами еще в зародыше, и теперь можно было сосредоточить все свои силы на рубежах Ливонии, где как клопы в засаленном матрасе продолжали копиться толпы крестоносцев. Этого врага вечники не боялись. Этот враг был им уже хорошо знаком. Более того, кажущаяся легкость, с которой Александр одолел сильное шведское войско, породила в буйных головах вечников пакостную назойливую мыслишку, которая словно червь начала точить их изнутри: «А так ли страшен черт, как его малюют?». В конце концов, город решил, что «черт» совсем не страшен и с католиками можно будет справиться своими силами, не прибегая к посторонней помощи. Александру Невскому вежливо дали понять, что за прошлые заслуги ему, конечно же, благодарны, но его дальнейшее пребывание в Новгороде крайне нежелательно, и в его услугах город больше не нуждается.
    Что именно не поделил герой Невской битвы с вечниками, сказать трудно. Говорят, что властолюбие Александра Невского напомнило горожанам об их нелегких отношениях с его батюшкой, великим князем Ярославом. Новгород не захотел менять огонь на полымя и накануне вторжения ливонских рыцарей предпочел остаться в гордом одиночестве. Оскорбленный Александр собрал дружину и ушел к себе в Переславль-Залесский.
    
     2. ГОРЯЧИЙ ЛЕД. Неудача, постигшая шведов на Неве, ливонских рыцарей ничуть не обескуражила. «Божьи воины» были слишком уверены в своих силах для того, чтобы обращать внимание на такие мелочи. И, действительно, войско Орден сколотил в том году немалое. К Дерпту, Оденпе и Феллину были стянуты отряды рыцарей со всех ливонских крепостей. Туда же, в ополчение, были согнаны толпы простолюдинов. Пришли для правого дела и несколько десятков русских дружинников. Их привел племянник Мстислава Удалого - непутевый сынуля непутевого псковского князя Владимира Мстиславича, Ярослав Владимирович, «эмигрировавший» сразу после смерти отца в Эстонию. Как и его почивший папаня Ярослав умел находить с католиками общий язык и однажды уже приводил их на Русь. Случилось это в 1232 году, когда Ярослав с немецкой помощью сумел на короткий срок овладеть Изборском. В тот раз он заплатил за свое предательство несколькими месяцами заключения в переславских застенках, но на путь исправления так и не встал. Считается, что этот представитель смоленского княжеского дома, далеко не самого последнего на Руси семейства, был необходим магистру в первую очередь как весомый аргумент в оправдание враждебных действий Ордена против Новгородской Республики. Православный князь, вышагивающий впереди католического воинства, превращал войну захватническую в войну междоусобную. А к таким войнам Русь уже успела привыкнуть и чем-то из ряда вон выходящим их не считала. Летом 1240 года, громыхая железом, бронированное «воинство Христово» поползло к русским рубежам. Момент католиками был выбран очень удачно: Русь Владимирская еще только начала подниматься из пепла после нашествия Батыя, в то время как Русь Киевская еще только готовилась «принять» у себя его полчища. Помощи новгородцам с псковитянами ждать было не от кого.
    Пограничный Изборск немцы взяли одним отчаянным штурмом. Примчавшийся на выручку своему пригороду отряд псковских ратников был разгромлен и, потеряв в бою воеводу и несколько сотен человек, бежал. Преследуя бегущих россиян, крестоносцы подступили к Пскову, разбили у стен города лагерь, но соваться на штурм мощных псковских укреплений не рискнули – всем очень захотелось жить. К тому же на Русь они пришли не как завоеватели, а как «освободители», а значит, можно было поискать и менее болезненный способ овладения этой сильной русской крепостью. Фортуна, и в правду, очень скоро повернулась к «божьим воинам» лицом и продемонстрировала им свою белозубую улыбку. То была широкая и радостная улыбка псковского боярина Твердило Ивановича со товарищи. Бояре сами открыли городские ворота и без боя впустили Ярослава с крестоносцами в крепость. В результате все обошлось без погромов - зачем разрушать то, что досталось тебе в целости и сохранности. Правда, несколько десятков псковских заложников все же отправились в Ливонию в качестве живой гарантии верности горожан новым властям. После этого ничто уже не мешало крестоносцам перейти ко второму этапу своего плана – окончательному вытеснению русских из Прибалтики. Наложить руки на сам Новгород у «святого воинства» пока не было никакой возможности. Для этого требовалась долгая и кропотливая подготовительная работа: республику сначала следовало расшатать снаружи, подточить изнутри, подрубить ей корни, а затем терпеливо ждать того часа, когда она дозреет и сама упадет в заботливые руки бронированных монахов, чтобы с их бескорыстной помощью успешно «интегрироваться» в Западный Мир.
    К 1241 году в руках католиков оказались все берега Оредежа, город Тесов и часть волостей восточнее Нарвы. На берегу финского залива началось спешное возведение каменной крепости Копорье, которая должна была перекрыть новгородцам подступы к морскому побережью и перенять у них дань с окрестных племен. В 35 километрах от Новгорода появились первые разъезды крестоносцев, которые принялись потрошить купеческие караваны. И это тоже было частью общего плана. Торговля являлась главным столпом, на котором держалось могущество вольной русской республики. Без торговли Новгород ждала та же участь, что и Киев, который еще до прихода Батыя успел придти в совершенный упадок. Наступление католиков шло на всем широком фронте от Пскова до Копорья. Уверенный в конечном успехе крестового похода против русских еретиков римский папаша имел, даже, наглость передать еще не завоеванные берега Невы и всю Карелию под юрисдикцию эзельского епископа. Епископ, который и сам был не промах и не хуже папы умел строить далеко идущие планы, немедленно начал договариваться с ливонскими рыцарями о сотрудничестве и выторговал у них обещание отдавать ему десятую часть всей добычи.
    Для Новгородской Республики настали темные времена.
    Вот теперь новгородцам стало уже не до спеси. Они, наконец, поняли, что остановить объединенную Европу силами одной Земли, пусть даже и такой могучей, как Новгородская, просто невозможно. Созвав вече, горожане решили просить помощи у Ярослава Всеволодовича Владимирского, призвав на княжение его младшего сына Андрея. Об Александре Невском речь пока не заходила. Даже оказавшись в тупиковой ситуации, новгородцы по-прежнему надеялись сохранить свое лицо – мол, незаменимых не бывает. Великий князь спорить не стал, и Андрей отправился садиться на новгородский стол. Младшего Ярославича северная столица встречала торжественно, как своего освободителя, однако, торжествами все в итоге и закончилось. Андрей был нечета своему брату – перед лицом могущественного и воинственного врага он проявил полнейшую беспомощность. Литва, чудь, немцы, наглея от безнаказанности, продолжали грабить берега Луги, угоняя на запад толпы пленных, скот и лошадей, а Андрей даже отмахиваться от них не успевал. В конце концов, вечникам пришлось все же признать, что незаменимые, очевидно, бывают. Зажав свою гордость в кулак, они отправились на поклон к Александру Невскому. В Переславль прибыло представительное посольство от новгородского духовенства, бояр и всех горожан. При встрече с послами Александр, как человек умный и рассудительный, не артачился, извинения принимал без лишнего жеманства и почти сразу дал согласие вернуться в Новгород. Как и отец, он прекрасно понимал: Новгород – это лишь этап на пути католиков вглубь Руси.
    С возвращением Александра Невского на берега Волхова обстановка на театре военных действий изменилась кардинально. С этого момента инициатива прочно перешла к новгородцам. Герою Невской битвы люди верили и под его знамена шли охотно. Мобилизация, проведенная по всей Новгородской Земле, позволила вечникам стянуть к западной границе значительные силы. Первым делом, был нанесен удар на север, где, как кость в горле, торчала набитая католиками крепость Копорье. К финскому заливу русские вышли внезапно. Крепость взяли с налету. Рыцарей кого побили, кого повязали, кнехтов отпустили на все четыре стороны, вожан и чудинов, переметнувшихся на сторону врага, перевешали. Саму крепость Александр приказал срыть. Спохватившиеся католики начали спешно перебрасывать подкрепления в Псков. Дело это было непростое, если учесть, что после битвы под Лагницей, в которой монголо-татары разгромили объединенное христианское войско, и вспыхнувшего вскоре вслед за этим восстания в Пруссии и Поморье, во главе которого встал поморский князь Святополк, с подкреплениями у католиков было плоховато. В 1241 году новгородцы увидели на улицах своего города первых пленных крестоносцев.
    Между прочим, говорят, что милосердие, которое Александр Невский всегда проявлял к взятым в плен западным христианам, стало главной причиной того, что в Ватикане к этому русскому государю относились очень даже уважительно.
    В марте 1242 года, соединившись с братом Андреем и низовскими полками, Александр отправился к Пскову. Главная ставка вновь была сделана на внезапность, а потому шли скрытно, через леса. Неожиданно для врага сумели вынырнуть у самых стен города. Застигнутые врасплох немцы даже не успели закрыть ворота. В скоротечной схватке на псковских улицах русские зарубили часть рыцарей, остальных сбили в кучу и в цепях отослали в Новгород. Бояр-изменников и их сторонников перевешали без жалости. От стен отбитого у немцев Пскова Александр двинулся на запад и распустил свои полки по окрестным ливонским селам «на прожиток», сиречь, для грабежей. Во все стороны были разосланы отряды разведчиков. Русские воеводы планировали отобрать у крестоносцев Изборск, но прежде было необходимо просчитать возможные ответные действия противника.
    Тем временем, встревоженное неожиданным развитием событий ливонское командование, не желая упускать ускользающую из его рук инициативу, начало стягивать все свои подразделения в район Дерпта. Первое серьезное столкновение двух армий произошло у моста через Омовжу, где сильная немецкая застава столкнулась с отрядом разведчиков под командованием новгородца Домаша Твердиславича и низовского воеводы Кербета. Русские уступали противнику числом, но встреча с немецким авангардом была столь внезапной, что разведчикам пришлось принять бой. В результате, большинство россиян погибли. В числе прочих был убит воевода Домаш. Некоторые ратники попали в плен. Уцелевшие поспешно отступили. К этому времени Александр уже точно знал, что ливонцы выслали к Изборску лишь небольшой заслон, в то время как основные силы крестоносцев стремительным маршем идут к Чудскому озеру, откуда открывалась прямая дорога на Псков и на Новгород. Чтобы не оказаться отрезанным от своих тылов, князь велел собирать полки и возвращаться на Русь.
    5 апреля 1242 года на льду Чудского озера 10 – 12 тысяч крестоносцев и 15 – 17 тысяч россиян сошлись, наконец, для решающей схватки. Некоторые авторы рекомендуют сократить выше указанные цифры как минимум в три раза, утверждая, что Ледовое Побоище было побоищем лишь в глазах новгородцев и ливонцев, а для Средневековой Европы оно являлось заурядным и не самым крупным сражением. Не будем с этим утверждением спорить. Не исключено, что так оно и было. В любом случае, переоценить значение этой битвы для Руси не возможно, а недооценивать – глупо. Битва была заурядной по размаху, но не по сути. Русь в ту пору находилась на переломе эпох, практически, на краю гибели. Она не могла себе позволить ни одного поражения, ибо была вынуждена бросать в бой свои последние резервы. В случае неудачи продолжать войну Александру было бы уже не с кем. По ружье пришлось бы ставить подростков и стариков. Рассчитывать на серьезную помощь со стороны разоренных Батыем низовских княжеств не приходилось, а Ганзейскому Союзу Городов, членом которого Новгород вроде как являлся, вообще было наплевать на то, кто именно станет заправлять всеми делами на русском севере: новгородские бояре, ливонские рыцари или шведские наместники. Пиратство на море ганзейскую торговую братию беспокоило куда больше чем перипетии борьбы Католической и Православной Церквей за контроль над Новгородской Республикой. Для русских Ледовое Побоище могло стать «точкой невозвращения», за которой лежала окончательная утрата независимости и самой государственности.
    Традиционно считается, что на Чудском озере немцы пошли в бой привычным для них строем – «свиньей». В центре войска шли незащищенные доспехами пехотинцы-кнехты, а по бокам и спереди их прикрывали конные рыцари. Такое построение делало крестоносное войско практически неуязвимым, но лишало его подвижности и способности маневрировать. При этом остается неизвестным, врезались ли рыцари в русский строй все той же «свиньей», или все же предварительно развернулись в линию, чтобы нанести пехоте противника как можно больше потерь. В любом случае, ни то ни другое им не помогло. Пробившись сквозь ряды новгородцев к русскому обозу и обрывистому берегу озера, они в итоге очутились в тупике, после чего рассыпались и увязли в толчее рукопашного боя. Все остальное было уже делом техники. Русские принялись баграми вытаскивать рыцарей из седел, а то и просто, подрезав коню сухожилия, валили всю «металлоконструкцию» разом. Грохот стоял, как в кузнице. Когда атака крестоносцев захлебнулась, Александр бросил в бой свой главный козырь – конную дружину, которая ждала своего часа за левым флангом русского войска. Пока дружинники рубились с рыцарями, новгородцы косили топорами чудинов и ливов. Бились недолго. Очень скоро крестоносцы прекратили сопротивление и начали отступать по чудскому льду к Суболическому лесу. Ливонское командование пыталось было организовать новую линию обороны, но эта затея закончилась еще плачевнее. Тонкий апрельский лед начал ломаться под бронированными рыцарями, и они грудой камней пошли на дно. Кнехтов русские гнали еще семь верст до самой кромки леса.
    Сколько ливонцев и новгородцев по окончании сражения остались лежать на льду и на дне Чудского озера, никто точно не знает. Говорят, что всего в тот день полегло около 2 – 3 тысяч человек. Потери для сторон весьма ощутимые. Неудивительно поэтому, что в том же 1242 году начались переговоры о мире. Крестоносцы согласились очистить все захваченные ими за полтора года боев земли и уступили Александру Летгалию. Ударив по рукам, противники разменялись пленными и разошлись по домам. К моменту возвращения монголов из Центральной Европы Русь сумела самостоятельно обеспечить безопасность своих северо-западных рубежей. Захлопнуть единственное русское окно на Запад Ватикану так и не удалось. Война с католическим Западом вернулась в привычное для новгородцев русло взаимных грабительских вторжений. А еще через какое-то время к нескончаемой грызне Северо-Западной Руси с Ливонским Орденом присоединилась и новая русская «крыша» – Орда.
    В заключение отметим, что автору бесконечные споры всевозможных исследователей о западном или восточном выборе, который якобы пришлось делать Александру Невскому, кажутся беспочвенными. Никого выбора у Александра Ярославича на самом деле не было. Главной мишенью крестоносцев была Православная Церковь, в то время как татар интересовала лишь добыча. Справиться с немцами Русь еще могла, победить татар ей было не по силам. С «псами» рыцарями можно было разговаривать лишь с позиции силы – другого языка «божьи воины» не понимали. С татарами можно было разговаривать и без мускулов, ибо для них предпочтительнее был язык денег. «Крестив» Русь, Ватикан немедленно умыл бы руки, преспокойно наблюдая за тем, как язычники прессуют его русских единоверцев. Ни о каком крестовом походе против Орды не могло быть и речи, ибо среди христианских государей той поры уже не было того былого единодушия и относительного единства, что позволили им полтора столетия назад организовать крестовый поход к Иерусалиму. А значит, Руси по-прежнему пришлось бы в одиночестве отдуваться за весь Западный Мир, получая периодически удары в спину то от Литвы, то от единоверной Ливонии. Татары же Александру в помощи никогда не отказывали и довольно охотно ходили вместе с ним громить католиков, пусть, даже, и за большие деньги.
    
     3. ВТОРАЯ РУСЬ. Как уже отмечалось выше, всех взятых в плен псковских изменников новгородцы перебили без жалости. Однако одного из этих отщепенцев не позволено было убивать никому. То был беглый псковский князь Ярослав, номинально руководивший нашествием католиков на Русь, а теперь укрывавшийся у своих дружков крестоносцев в Риге. Смешивать Рюриковичей с простыми смертными на Руси было не принято. Ярослава не только пустили назад, но еще и посадили князем в Торжке, дабы у него была возможность искупить свою вину перед сородичами. И такая возможность ему вскоре представилась.
    Помимо крестоносцев был у русских на западе еще один враг, который беспрестанно тревожил их рубежи опустошительными набегами и, при этом, все никак не хотел успокаиваться. Звали этого беспредельщика – Литва. Возникшая на территории между Неманом и Западной Двиной во владениях ятвягов, жмуди, аукштайтов и других языческих племен Литва в числе первых приняла на себя удар крестоносной братвы и, чтобы выжить, просто обязана была заняться устройством своей государственности. Основателем единого литовского государства считается Миндовг. В состав его княжества входили собственно Литва, а также земли нынешней Западной Белоруссии, большую часть населения которых составляли русские. Своей столицей Миндовг сделал русский город Новгородок. Таким образом, некоторые русские земли входили в состав литовского государства уже изначально, да и все свои последующие территориальные приобретения литовские князья старались делать на востоке. Именно поэтому Литва позже станет альтернативным Москве центром объединения русских земель. В некоторых исторических документах ее, даже, станут называть «Второй Русью».
    Отношения Руси с Литвой очень сильно смахивали на ее же отношения с Орденом. И там и там война, как правило, принимала вялотекущий позиционный характер и на первом этапе ограничивалась в основном взаимными грабежами в порубежных селах и городах. До крупных военных столкновений дело доходило редко. Вот и в 1242 году литва пришла на Русь не за славой или землями, а за шмотками и пленными. Время было выбрано язычниками верно: после тяжелых боев с немцами русские еще не успели прийти в себя и не имели возможности обеспечить надежную оборону всего западного рубежа. Приграничные новгородские села в очередной раз подверглись разорению.
    Первым на встречу литве сунулся ссыльный князь Ярослав Владимирович, сидевший в Торжке то ли на княжении, то ли под надзором. Фортуна отвернулась от него и на этот раз. Литовцы разжалованного псковского князя отмутузили и обратили в бегство. Впрочем, теперь Ярослав действовал не на свой страх и риск, а как одно из звеньев общерусской оборонительной линии на западном направлении. Добравшись до Твери, он немедленно получил помощь, вернулся к театру военных действий и загнал литовцев в Торопец. Вслед за Ярославом к городу примчался сам Александр Невский. У этого парня разговор с гостями с запада всегда был короткий. Крепость русские взяли штурмом, литву посекли кого на стенах, кого во время преследования, всех воевод литовских перебили. Распустив полки по домам, Александр с личной дружиной отправился в Новгород и в дороге наткнулся еще на одну толпу язычников, промышлявшую в русских селах. Превосходящего числом противника взяли нахрапом – опрокинули одной удачной атакой и рассеяли. На этом все закончилось. Затяжная война с Новгородом в планы Миндовга не входила. У него была та же головная боль, что и у русских – тевтонские рыцари.
    Желая отогнать от своих владений крестоносную братву, Миндовг для начала решил попробовать жить по ее «понятиям», для чего согласился принять католическую веру. В 1251 году папа Иннокентий V собственноручно собрал посылочку для будущего литовского короля, вложив в нее королевскую корону. При этом за любезность понтифика «королю» Миндовгу пришлось заплатить частью своих владений, безвозмездно переданных им в ведение Тевтонского Ордена. Однако и после братания с Ватиканом легче Миндовгу не стало. Наоборот - стало только хуже. Литовская знать крещение своего государя «отметила» мощным восстанием.
    
     4. ПРЕДЕЛ ДОПУСТИМОГО. В то время как Батый громил в Центральной Европе замки европейских феодалов, а Александр Невский тех же феодалов топил в водах Чудского озера, в далеком Каракоруме великий хан Угедей пил горькую. И пил он ее по-черному. Пил до тех пор, пока придворные медики не начали бить тревогу. Врачей великий хан всегда уважал и к их мнению старался по возможности прислушиваться. Вот и на этот раз он без лишних споров согласился вдвое сократить количество выпиваемых им за день кубков. Правда, для этого ювелирам пришлось срочно изготовить для своего хозяина кубки, которые вмещали в два раза больше вина. В 1241 году борьба Угедея с алкоголем, наконец, завершилась. Алкоголь уверенно победил. Угедей помер, и вместе с ним прекратилась история Империи Чингисхана. Она почти сразу начала разваливаться на несколько улусов, которые были крайне враждебно настроены друг к другу и зависели от Каракорума лишь номинально. Пять лет Чингизиды вообще не могли решить, кто из них будет главным. После долгих споров и склок императорский трон достался Октаю.
    Батый в драку за власть влезать не стал. Обосновавшись на Волге, он не покидал свой улус до самой смерти, под разными предлогами уклоняясь от поездок в столицу империи и терпеливо снося все оскорбления, сыпавшиеся оттуда на его голову. Построив на волжском берегу собственную столицу – Сарай, он занялся утверждением своей власти над Крымом, Кавказом, и над всей огромной территорией, протянувшейся от Дуная на западе до Оби и Иртыша на востоке, доставшейся ему в наследство от отца.
    В 1243 году в ставку Батыя «для беседы» был вызван великий князь владимирский Ярослав Всеволодович. Никаких возражений против того, чтобы Ярослав занял место своего погибшего брата, у Батыя не было. Он просто потребовал, чтобы новый великий князь прибыл к нему за подтверждением своих полномочий, как вассал к сюзерену. Нечто подобное любил проделывать и Чингисхан. Помните историю с персидским шахом? Отказ в таких случаях рассматривался монгольскими властями как объявление войны или мятеж. Все было очень просто и понятно: «Либо ты начинаешь платить нам, как своей «крыше», либо мы продолжаем бомбить твои ларьки». Собрав большой обоз и прихватив с собой нескольких знатных бояр, Ярослав перекрестился для храбрости и отправился в Сарай. Ну а, поскольку, Батый по-прежнему считался вассалом Октая, в Каракорум на представление великому хану ускакал юный Константин Ярославич.
    И вновь, как и в истории с ливонцами, у русских властей не было никакого выбора - что бы там ни говорили наши нынешние западно-ориентированные «патриоты». В 1237 – 1241 годах татары уже доказали всем, что они – реальная сила, и что равного им по силе противника в Европе нет. Тому, кто считает, что русским княжествам следовало драться за свою независимость до последнего, напомним, что этим «последним» мог оказаться и его прадед. Как мы уже отмечали выше, монгольские ханы никогда не ставили своих русских вассалов перед выбором: либо смерть, либо превращение в монголов. Их интересовали только деньги и вспомогательные войска. К тому же, Батый на собственном опыте знал, что война с русскими без потерь не обходится. Потому задирать Русь без крайней нужды никто не собирался. Вот почему после кровавой драки с ордой наши предки сумели сохранить и самоуправление, и культуру, и веру и возможность в дальнейшем развиваться более или менее самостоятельно. Даже после того, как Ярослав прибыл в ставку Батыя и торжественно отрекся от независимости, сарайские власти не стали насаждать на территории русских княжеств ордынскую администрацию, доверив русским князьям самим собирать дань. Такая компромиссная схема на данном этапе устраивала обе стороны.
    Покорность потенциально сильного русского князя пришлась Батыю по душе. Он принял Ярослава с почестями, с легкостью утвердил за ним великое княжение и с барской щедростью отстегнул ему в придачу еще и Киев с окрестностями. Михаил Всеволодович Киевский, и раньше особой отвагой не отличавшийся, противиться воле сарайского владыки не рискнул, южную столицу владимирскому князю уступил без споров, а сам перебрался к себе в Чернигов.
    Великий князь владимирский отъехал к себе на родину, и вскоре по его стопам на поклон к новому государю потянулись остальные удельные князья.
    В 1246 году засобирался в дорогу и бывший киевский князь Михаил Всеволодович. Для того чтобы сидеть в своем Чернигове «на законных» основаниях, ему, как и всем остальным, теперь требовалось получить у хана разрешительную грамоту – «ярлык». В самом этом факте ничего необычного уже не было – многие ездили и остались живы. Получать добро на собственный удел, да еще из рук кочевника, было, конечно же, обидно, но …так уж распорядилась судьба. На Руси любой младенец чуть ли не с пеленок знал, что всякая власть на земле от Бога. На этот раз Провидение решило, что русским царем должен стать степняк-язычник. Ну, значит, так тому и быть. Спорить и возражать могли только те, кто был уверен в своих силах, а таковых на Руси тогда не было. Не собирался спорить с судьбой и робкий князь Михаил. Он отправился в Орду с тем, чтобы признать великого хана своим повелителем и после этого мирно доживать остаток своих дней в кругу родных и близких. Ему, вроде бы, нечего было опасаться за свою жизнь, и, тем не менее, Михаил Всеволодович уже догадывался, что живым он домой не вернется.
    Был у монголов такой обычай: государи завоеванных земель перед аудиенцией у хана обязаны были совершить языческий обряд – своеобразный ритуал «очищения». Для этого им требовалось пройти меж двух огней и поклониться «огню и кусту». В глазах христиан исполнение любых языческих обрядов всегда считалось серьезным прегрешением. Трудно сказать, каким образом оправдывали свой невольный грех русские князья, прошедшие через этот обряд: кто-то, быть может, просто плевал через левое плечо, кто-то мысленно осенял себя крестным знамением, кто-то производил в уме сложные расчеты, пытаясь решить, сколько денег ему придется отнести в церковь, чтобы купить прощение у Бога. Короче, способов заглушить голос совести было много. «Робкий» Михаил Всеволодович отверг их все. Нет, он вовсе не отказывался поклониться Батыю как своему царю. В этом он не видел ничего зазорного. Однако кланяться «твари вместо творца» отказался наотрез. Примеру своего князя последовал и его ближний боярин – Федор. Уговоры остальных членов черниговской делегации ни к чему не привели.
    Батыю с такой формой неповиновения сталкиваться еще не приходилось. Он был настолько удивлен, что даже не разгневался. Неповиновение у монголов всегда каралось жестоко и быстро, но на этот раз для «бунтовщиков» было сделано исключение – им обоим дали время на размышления. Князь и боярин использовали отсрочку для того, чтобы причаститься, - свой выбор они уже сделали. Был во всей этой истории и еще один немаловажный аспект: своим неповиновением эти двое поставили на карту только собственные жизни. От их «бунта» никто больше не пострадал. Вот если бы все мятежные князья поступали точно так же! Скольких потерь тогда удалось бы избежать.
    Первым ордынцы казнили Михаила Всеволодовича. Некий бывший христианин, принявший язычество – кажется, русский - отрезал князю голову. Затем привели Федора. Его опять пытались уговорить, вроде бы, даже, предлагали занять опустевший черниговский стол, но боярин предпочел смерть. Батый, для которого неразумное упрямство русского князя было непонятно, объявил Михаила «великим мужем». Из всего произошедшего ему пришлось сделать определенные выводы, заставившие его в дальнейшем кардинально изменить процедуру принятия при царском дворе русских князей.
    Как же так вышло, что черниговский князь Михаил, который всю свою сознательную жизнь только и делал, что прятался от смерти да шел на уступки своим врагам, оказался на поверку «великим мужем» и сам отдался в руки палача? Что заставило его вот так вот в одночасье превратиться вдруг из Михаила Черниговского в Михаила Святого? Ответ на эти вопросы лежит на поверхности: Михаил Всеволодович ни в кого не превращался и Святым стал не вдруг. Все дело в «пределе допустимого», который есть в каждом из нас. Этот предел позволяет человеку без ущерба для своей совести идти на попятный, делать уступки, нарушать правила, лгать и так далее и тому подобное. Если требуется понизить предел допустимого, приходится урезать совесть. Многие так и поступают. Когда заканчивается совесть, рождается «беспредел». Михаил на сделку с совестью не пошел. Он мог пережить горечь поражения, мог стерпеть унижение и позор, не мог только одного – поступиться верой. Оказалось, что жизнь ему отдать легче, чем снять с шеи крест. Смерть всегда расставляет всех по своим, назначенным им судьбой, местам. Ни Евпатий Неистовый, ни Василько Ростовский, ни Михаил Черниговский, ни боярин Федор своей смертью ничего уже не могли изменить. Однако все они сделали свой выбор, ибо умирали «за все люди своя и за Землю Русскую». Это был совершенно новый тип народных героев. Мученическая смерть возвела их в ранг великих победителей, ведь, как известно, одолеть врага силой оружия трудно, но куда труднее одолеть его силой духа.
    Батый был далеко не дурак. Он одним из первых понял, что если оставить все как есть, он может наплодить новых мучеников, и князья перестанут ездить в Орду, а там, глядишь, из банального чувства самосохранения объединятся и полезут в драку. В дальнейшем ордынские власти старались во взаимоотношениях с русскими таких щепетильных вопросов как обычаи и вера не затрагивать. Мало того, отдавая потом своих дочерей замуж за русских князей, они дозволяли им принимать православие, хотя по логике вещей, должно было быть все наоборот.
    
     5. МЕЖДУ САРАЕМ И КАРАКОРУМОМ. «Из руки» Батыя Ярослав Всеволодович правил всего три года. Он исправно платил Орде дань и при этом ни на минуту не оставлял надежд освободиться от позорной присяги, данной кочевнику. Историки уверены, что владимирскому князю удалось, даже, договориться о совместных действиях с Даниилом Галицким. По крайней мере, переговоры между ними велись весьма активно. Были предприняты и попытки отыскать союзников на Западе. Русские послы добрались тогда аж до Леона, а в 1246 году на Клязьму прибыли гонцы из Ватикана. Все говорит о том, что великий князь Ярослав вел по отношению к ордынцам двойную политику – платил им за мир, а сам готовился к войне или, как минимум, просчитывал возможность враждебных действий против Орды.
    Еще раз повторим, что положение самой Руси в ту пору не было столь уж катастрофичным. Государство Ярославу досталось израненное, но живое. Многие земли войной вообще не были затронуты. Численность населения на севере стремительно росла за счет беженцев с юга и с булгарских берегов Волги. В отличие от большинства других стран, по территории которых прошелся монгольский смерч, Русь не была завоевана и не превратилась в очередной монгольский улус. Основная масса населения страны восприняла татарский погром, как очередную «лихую годину», коих на раздираемой междоусобными войнами Руси было в ту пору немало. Вот почему, отстроив свои города и предав земле павших, большинство россиян никак не могли взять в толк, почему они должны платить дань еще и степнякам. Рассуждали они по-мужицки просто: «Мы своему князю платим, вот пусть он нас теперь и защищает. А мы за Русь Матушку крепко встанем, если прикажут! Со степью и деды, и отцы наши воевали, и ничего - справились». Да и князьям русским тоже не улыбалась перспектива регулярных дорогостоящих поездок в Орду за подтверждением своих княжеских полномочий, не говоря уж о постоянном страхе перед возможностью лишиться и этих полномочий и самой жизни. В общем, проживи Ярослав чуть дольше, и трудно даже себе представить, во что все эти настроения могли вылиться. Однако Провидение давно уже просчитало и распланировало все на годы вперед. Имя великого князя Ярослава в этих расчетах не значилось вовсе.
    В 1246 году в далеком Каракоруме неожиданно для всех взял вдруг да помер император Октай. Его место немедленно занял сын Угедея Гуюк, который ненавидел «нашего» Батыя лютой ненавистью. Сарайского владыку император обвинял во всех смертных грехах, в том числе, в утаивании большей части русских даней. На Ярослава Всеволодовича в Каракоруме смотрели не иначе, как на Батыева ставленника, и отношение к нему было там, мягко говоря, недоброжелательное. Не исключено так же, что в Монголию, каким то образом, просочились слухи о переговорах владимирского князя с Западом. Короче, вопросов к русскому государю у монголов накопилось немало. В том же году Ярослав был вызван в Каракорум. В столице монгольской империи русского князя встретили неласково. Натерпевшись страху при дворе императора и радуясь тому, что уцелел, Ярослав Всеволодович вырвался из степной столицы, отправился на родину и 30 сентября 1247 года, так и не добравшись до русских пределов, скоропостижно скончался. Как только известие о смерти великого князя пришло на Русь, в народе поползли слухи о том, что государя в Каракоруме отравили.
    К загадочной смерти князя Ярослава Всеволодовича историки относятся неоднозначно. Некоторые отметают версию об отравлении, как необоснованную. Дескать, неугодного князя в Монголии могли просто казнить. Зачем Гуюку все эти ухищрения с ядом, который, кстати говоря, мог и не подействовать? А меж тем, не все было так просто. Гуюк готовился к войне с Батыем, и ему необходимо было поставить на Руси своего человека. Это лишило бы Сарай возможности получать из Руси военную помощь и деньги. Выбор был сделан в пользу лояльного по отношению к ордынским властям Александра Невского. А разве можно положиться на человека, чей отец был убит в твоей ставке. К тому же, излишняя жестокость могла напугать остальных Рюриковичей, которых еще предстояло приучить к мысли, что именно в Каракоруме сидит их истинный повелитель, и что только он волен вершить судьбы русских княжеств. Поэтому яд в данном случае был куда предпочтительнее кинжала или топора.
    Соперничество двух ордынских столиц не могло не сказаться и на внутри-российских делах. Начались неизбежные накладки. Гуюк отправил вызов Александру Невскому, намереваясь сделать его великим князем, а Батый тем временем утвердил на великое княжение последнего сына Всеволода Большое Гнездо, Святослава Юрьев-Польского, на стороне которого был древний обычай. Удалось Батыю выманить к себе и Даниила Галицкого, который довольно долго игнорировал вызовы из Сарая, но получив кроткое послание: «Дай Галич», решил все же судьбу не испытывать и отправился на поклон к хану. Принимали галицкого государя на высшем уровне, с почестями небывалыми. Ни о каком «очищении огнем» речь уже не заходила. В преддверие большой войны с императором Батыю от Даниила была нужна только покорность и ничего больше. Дань подождет. Сейчас хану важнее было обезопасить свои тылы.
    Война Сарая с Каракорумом началась и почти сразу закончилась. Гуюк успел уже дойти с войском до Самарканда, как вдруг внезапно для всех отбросил сандалии, или что там у него было, и убрался восвояси на тот свет. Поскольку смерть эта была на руку в первую очередь Батыю, на него и стали потом показывать пальцем: дескать, он убил. А Батый даже и отнекивался. Вместо этого он помог вскарабкаться на императорский трон своему союзнику сыну Толуя Мунке, который начал свое правление с того, что казнил «вбиванием камней в рот» всю семью Гуюка. Вслед за семьей умершего императора отправились к праотцам и около ста его военачальников, включая старого Батыева врага Аргасуна. Отец Аргасуна, который был племянником самого Чингисхана, поначалу сумел сбежать, но потом был пойман, препровожден к Батыю и закончил свои дни в Сарае. Отныне Сарай и Каракорум выступали единым фронтом в борьбе с другими представителями племени Чингизидов. Это, впрочем, не помешало Мунке тут же влезть через голову Батыя в русские дела. Александр Невский получил повторное приглашение посетить столицу Монголии с официальным визитом. Вместе с Александром был вызван и его брат Андрей. Теперь, когда война в степи закончилась, уклоняться от поездки было рискованно, и братья отправились в дальний путь, предварительно заглянув в Сарай, дабы заручиться поддержкой Батыя, подтвердить ему свою лояльность и получить от него инструкции о том, как вести себя в Каракоруме. Император, конечно же, – птица важная, но Батый был русским гораздо страшнее, ибо сидел у них под самым боком.
    На Руси, где далеко не все лаптем щи хлебали, довольно быстро сообразили, что вызов Александра с Андреем в Орду мог означать только одно: именно им и предстоит править страной. Святослав Всеволодович с этим был в корне не согласен, но как раз его то спросить и забыли. Уже в 1248 году Михаил Московский, не дожидаясь возвращения старших братьев из Монголии, силой согнал дядю с владимирского стола. Впрочем, в ту же зиму Михаил погиб в бою с литовцами, которые, пользуясь отсутствием Александра, вновь начали трепать русские рубежи. Двое других Ярославичей, Ярослав Тверской и Василий Костромской, в битве близ Зубцева литву поколотили, но на дядю больше не покушались.
    В 1249 году Александр и Андрей вернулись на родину. Ярославичи сумели произвести на императора благоприятное впечатление, и он, не мудрствуя лукаво, отдал Русь им обоим. Александру достался Киев с Новгородом, а Андрею – Владимир с Суздалем. Святослав Всеволодович кинулся было в Сарай искать защиту у Батыя, но получил от ворот поворот и после возвращения из Орды умер.
    В 1250 году в Азии вновь разгорелась нешуточная драка между монгольскими улусами. Улусы Джучи и Толуя объединились против племени Угедея и Чагатая. Более чем вероятно, что русским дружинам тоже пришлось принимать участие в этой бойне. В начале 50-х Батый и Мунке ценой больших потерь начали, наконец, одолевать. В той драке для Руси был только один положительный аспект: Батый был слишком занят войной на юге для того, чтобы вплотную заняться проблемами севера. Русь получила передышку и возможность накопить силы для продолжения борьбы. В том, что эта борьба продолжится, никто не сомневался. Ордынские власти понимали, что мириться с самовластием русских князей и дальше, они не могут. Только опутав Русь сетью собственных чиновников, хан мог рассчитывать на покорность этой лесной страны. А для этого требовались время и средства.
    
     6. НЕВРЮЕВА РАТЬ. За двенадцать лет, прошедших с момента Батыева погрома, на севере Руси успело подрасти молодое поколение, не ведавшее страха перед татарами. Вместе с ним росли и набирали силу антиордынские настроения. Выражаясь современным языком, русская знать разделилась на две «партии», во главе которых встали Александр Невский и его брат Андрей. Александр и его сторонники считали, что время для борьбы с Ордой еще не пришло – лучше потерять деньги, чем сложить голову. Андрей, напротив, был уверен в том, что Русь уже достаточно окрепла для сопротивления, а враг не так силен, как прежде. Братья не только по-разному оценивали сложившуюся обстановку, но и действовали в разных направлениях.
    Разобравшись с киевскими делами, Александр вернулся в Новгород и занялся укреплением западных русских рубежей, где вновь активизировались католики. В 1249 году шведы после ряда внутренних феодальных разборок возобновили свою экспансию в Финляндии, основали там город Тавастоборг и принялись обращать местных обитателей в католиков. Появились их отряды и в Ливонии, где они действовали заодно с датчанами. Тогда же люди норвежского короля Гакона объявились в Карелии и Лопи, либо для того, чтобы обратить карелов в католическую веру, либо для того, чтобы их ограбить, что, в общем-то, одно и то же. Шведов и датчан Александр поколотил на берегу Нарвы в 1249 году, а к Гакону снарядил послов с настоятельной «просьбой» очистить Карелию от норвежских шаек. Король возражать даже не пытался. Авторитет Александра Невского был в Европе непререкаем. С Сараем Александр разговаривал совсем по-другому. Он аккуратно и в срок платил Орде дань и прилагал максимум усилий к тому, чтобы освободить из татарского плена как можно больше россиян, разумеется, не силой оружия.
    Андрей действовал совсем иначе: в Орду он не ездил и даней хану не платил. Прерванные смертью Ярослава пересылки с Западом возобновились. Был заключен брачный союз между детьми владимиро-суздальского и галицко-волынского князей, что говорило о наметившемся сближении Андрея Ярославича с Даниилом Романовичем. Не исключено, что посредником в этих переговорах выступил киевский митрополит Кирилл, который в 1250 году совершил поездку по северным русским волостям.
    Таким образом, с точки зрения сарайских властей, «экзамен на вшивость» Андрей провалил с треском - не в пример своему брату отличнику. А следовательно, всю власть в стране следовало как можно быстрее передать в руки покладистого Александра, пока «двоечник» Андрей и «троечник» Даниил не успели на этого парня дурно повлиять.
    В середине лета 1252 года темники Неврюй, Олабуга Храбрый и Котя без лишнего шума вышли через леса к Клязьме, перешли ее вброд и внезапно объявились в окрестностях русской столицы. Застигнутый врасплох Андрей начал собирать всех, кто в тот момент был у него под рукой. Последним подоспел отряд тверского воеводы Жирослава, присланный в помощь брату Ярославом Тверским. Следуя древней традиции, согласно которой врага следовало встречать не за крепостными стенами, а в поле, чтобы, значит, славы было побольше, Андрей повел свое ополчение навстречу татарам. 24 июля где-то в окрестностях Суздаля произошла «сеча великая». Русские ополченцы оказали степной коннице отчаянное сопротивление, но биться с грозным и непобедимым противником на равных они еще пока не могли. Смерды своей кровью оплатили просчеты и ошибки самоуверенного владимирского князя. Разгромленное ополчение рассеялось по лесам, а остатки великокняжеских полков отступили к Переславлю, куда вскоре прибыл и Ярослав Тверской с малой дружиной. Сам Андрей ушел в Клещин, где после Батыева нашествия уцелела хорошо защищенная крепость. Туда же начали стягиваться отступавшие по берегам Нерли отряды ополченцев, сохранившие свою боеспособность. Преследуя бегущего противника, Неврюй подступил к Переславлю и обложил его со всех сторон. Запершийся в городе Ярослав оказал врагу отчаянное сопротивление, надеясь единственно на помощь из Клещина. И действительно, Андрей своего брата в беде не бросил. Собрав все свои силы в кулак, он предпринял попытку внезапной и стремительной атакой отбросить татар от осажденного города. Это была авантюра чистой воды. Даже фактор внезапности в данном случае не играл никакой роли, столь велико было неравенство сил. Весь русский отряд был истреблен. Сам Андрей едва ушел. Князя спасли родные русские леса. Удалось спастись и Ярославу. Под покровом ночи он выбрался из осажденной крепости и бежал в Ладогу, поближе к большой воде, над которой степная конница была не властна. Всю свою семью он оставил в Переславле, рассчитывая, очевидно, на милость победителя.
    Проявлять свою милость к побежденным Неврюй был, однако, несклонен. Жену и детей Ярослава он велел прирезать. Вместе с княжеской семьей погиб и воевода Жирослав. Уцелевших жителей Переяславля татары забрали в плен. От разоренного города по следам уходящего от погони Андрея орда помчалась на север. Разграбив покинутый жителями Ростов, степняки вышли к Волге и излетом захватили Ярославль. Горожане не успели даже закрыть ворота. Ярославль татары разрушать не стали, ограничились грабежами, да угнали с собой тех жителей, что не успели укрыться в лесу. На обратном пути Неврюй разорил опустевший Суздаль и еще раз прошелся по Переславским окрестностям. Свою задачу он выполнил – Андрея прогнал, а новый погром Руси в планы Сарая не входил.
    Татарские орды растворились в клубах степной пыли, Андрей Ярославич умчался в Швецию, и на Руси вновь стало тихо. Александр Невский срочно отправился в орду смирять гнев хана и там из рук Сартака Батыевича, который правил улусом от имени и по поручению своего дряхлого отца, получил ярлык на владимиро-суздальское княжение. При этом мнение каракорумского императора никого уже не интересовало.
    Вместе с Александром на Русь вернулся после четырнадцатилетнего плена и рязанский князь Олег Ингваревич. Он был уже так плох, что хан, сжалился, наконец, над своим пленником, позволив ему умереть на родине. Олег скончался в кругу семьи в том же году, оставив свой стол сыну Роману.
    Так закончилась «Неврюева рать», поставившая точку в споре князей о будущем Руси. Теперь вся полнота власти находилась в руках сторонников мирного сосуществования с Ордой.
    Можно сколько угодно упрекать Александра Невского в том, что он в трудный момент бросил своих братьев на произвол судьбы, вместо того, чтобы соединиться с Андреем и Ярославом и, используя весь свой немалый авторитет, поднять Русь на борьбу с могущественным врагом. Вот только никто не сможет сказать с уверенностью, чем бы все это закончилось. Ну победили бы братья Ярославичи Неврюя с Олабугой, ну договорились бы они с Даниилом Галицким о совместных действиях против Орды, ну позвали бы на помощь венгров да поляков, да Литву с Орденом. И что дальше? Перестали бы сеять хлеб, перестали бы рожать детей, перестали бы торговать, потому как всех мужиков пришлось бы мобилизовать в войско и рассадить по крепостям. Ведь не угадаешь, где татары вынырнут в следующий раз: у Киева, у Рязани, у Нижнего Новгорода, у Мурома или у самых стен Владимира. Сидели бы за стенами и валами и наблюдали за тем, как те же поляки с венграми и литвой прибирают к рукам западные волости, а татары то мелкими отрядами, то целыми ордами бродят по всей Руси, где им вздумается и когда вздумается, и бьют русскую армию по частям. Дмитрий Донской, тот вон тоже разбил полчища Мамая, практически втоптал их в землю. И что? Прошло два года, и от Москвы Белокаменной только каменные стены и остались. Все остальное Тохтамыш сжег. Выскочил как чертик из табакерки у самой столицы, а у Дмитрия две трети войск на Куликовом поле полегло. Даже Москву оборонять было некому. Правил на Руси уже почти как самодержец, и то не смог защититься. Его потомки еще сто лет дань в степь возили. Александру же Невскому такое могущество как у Дмитрия Донского только в маниакальном бреду могло привидеться. Да и Орда Мамаева не шла ни в какое сравнение с Ордой Батыевой. Короче, прав был Александр или не прав, судить не нам. Главное, что Русь выжила, сумела найти общий язык с тюрками и вместе с ними дошла потом до Аляски. А значит, Александр, если в чем-то и ошибался, то не в том, что возжелал мира. «Худой мир лучше доброй ссоры» - гласит народная мудрость, а, как известно, глас народа – глас Божий.
    В заключение отметим, что, судя по всему, именно мятеж князя Андрея стал причиной последующего ужесточения политики Орды по отношению к русским княжествам, что в свою очередь привело к новому разорению и новому серьезному кровопролитию.
    
     7. ЧИСЛЕННИКИ. В 1253 году Александр Невский со всем своим двором перебрался во Владимир. Новгород он оставил на своего сына Василия, которого в Европе еще никто толком не знал. Обрадованные отсутствием грозного Александра литовцы и немцы тут же полезли всей толпой на Русь, желая пополнить свои опустевшие мешки и сундуки халявным барахлишком. Василий сначала накостылял по шее литве, затем отбросил от Пскова немцев, а потом и сам отправился в Ливонию с ответным визитом, тоже прихватив с собой немного пустой тары. Новгородцы поколотили немцев у стен Нарвы, прошлись с мешками по окрестным селам, нагрузились шмотками и отправились на Русь. На этом война закончилась. Разменявшись пленными, стороны разошлись по домам. В 1255 году новгородцы решили поучить своего молодого князя жизни, и выставили его из города, чтобы и ему тоже стало понятно, кто в Новгороде истинный хозяин. На княжение в северную столицу был приглашен Ярослав Тверской, все еще прятавшийся от татар в Пскове. Посидеть в Новгороде Ярославу, однако, не дал его старший брат Александр. Как только к Волхову начали подтягиваться великокняжеские полки, Ярослав ушел к себе в Тверь, а новгородцы гостеприимно распахнули ворота перед Александром и Василием. Норов свой они продемонстрировали, а затяжной конфликт с великим князем в их планы не входил.
    На западных рубежах вновь стало тихо. Впрочем, теперь Александра Невского амбициозные замыслы западных соседей абсолютно не волновали. Как только Литва или Орден начинали вдруг буянить, князь ехал с жалобой на буйных соседей в Орду, получал там военную помощь, и степная конница утюжила литовские и ливонские земли так, как это умела делать только она.
    В 1256 году в Сарае произошла смена власти. Сначала ушел на тот свет сам Батый. Затем отправился на встречу с Чингисханом и другими предками его сын Сартак. «Познакомиться» с прадедушкой дорогому племяннику помог родной брат Батыя Берке. Он то и стал новым повелителем Улуса Джучи. Русские дела Берке перепоручил своему наместнику Улавчию, на которого была возложена обязанность сделать то, чего так и не удосужился сделать Батый – установить, наконец, на Руси ордынскую администрацию и выяснить истинный экономический и людской потенциал страны.
    В 1257 году Александр и вернувшийся из изгнания Андрей в кампании с Борисом Васильковичем Ростовским отправились на представление новому сарайскому владыке. На Русь они возвращались уже в сопровождении здоровенной толпы «численников» - монгольских чиновников, которым было поручено провести перепись русского населения, для последующего обложения его регулярной данью.
    Переписывали ордынцы всех – от старых до малых. По монгольскому обычаю людей делили на десятки, сотни, тысячи и тьмы. Над переписанными ставили десятников, сотников, тысячников, темников, которые по спискам «налогоплательщиков» должны были потом следить за исправным поступлением платежей, как от целых областей, так и от каждого конкретного данника. От переписи были освобождены лишь лица духовного звания. Авторитет Церкви был в обществе по-прежнему очень высок, и Берке счел за лучшее иметь ее в числе своих союзников, а не врагов, тем более что Православная Церковь к мирской власти никогда не стремилась.
    «Численников» на Руси встретили громким ропотом. Народ заволновался и в городах и в селах. По стране прокатилась волна стихийных вечевых сходов. Чернь требовала от своих бояр и князей дать отпор наглым домогательствам степняков. К тому же, те действительно вели себя в высшей степени нагло, сопровождая свою акцию и откровенным насилием и грабежами. Выступления черни носили неорганизованный характер, и князья давили их своими силами. Но получалось это не везде. И если низовских жителей численники переписали без особых хлопот, то на севере дело у них пошло туго.
    Теперь возникает весьма резонный вопрос: кто растолковал не очень образованному населению русских городов и сел, что именно кроется за предстоящей переписью? Откуда вдруг у черни такая осведомленность? Ведь для того, чтобы организовать все эти «неорганизованные» выступления, требовалось нечто большее, чем простой слух, пущенный в толпе, собравшейся на рыночной или соборной площади. Значит, кому-то эти волнения были выгодны? Весь дальнейший ход событий показал, что здесь, очевидно, не обошлось без происков русской знати. Она как никто понимала, к чему могут привести все эти ордынские инициативы. Для «лучших людей» утверждение в русских землях ордынской администрации означало неминуемую гибель или, в лучшем случае, превращение в темников, тысячников и сотников. Ведь, если на Руси всем станут заправлять люди Берке, зачем тогда бояре и князья. А потому следовало любыми способами помешать Берке претворить в жизнь его план окончательного подчинения Руси. При этом важно было не перегнуть палку, не переступить грань между скрытым саботажем и открытым неповиновением. Кое-где избежать «перегибов» не удалось.
    В Ярославле дело дошло до рукоприкладства. Численников горожане били всем миром. Когда же к городу примчался отряд карателей, ярославские мужики дали им бой на крутом берегу Которосли в непосредственной близости от городских стен. Вместе со всеми пошел на верную смерть и девятнадцатилетний ярославский князь Константин Всеволодович, сын Всеволода Константиновича, павшего в 1238 году в битве на реке Сить. Татар ярославцы в свой город так и не впустили, но все ополченцы вместе с князем полегли в битве. По некоторым источникам это произошло 3 июля 1257 года. И была потом в Ярославле «туга велика и плач велик». Говорят, что именно после той битвы гора, на которой погибли все мужчины города, стала прозываться Туговой.
    В новгородских землях дела у численников пошли еще хуже. Узнав о предстоящей переписи, вечники пришли в ярость. Великокняжеский наместник Михалко, пытавшийся урезонить смутьянов, был растерзан толпой. Сын Невского, Василий, отказался подчиниться приказу отца и встал на сторону горожан. Александру пришлось собирать полки и лично сопровождать ордынских чиновников во время их движения по Новгородской Земле. Когда дружины Александра Невского, Андрея Суздальского и Бориса Ростовского подступили к Новгороду, Василий бежал в Псков, а в городе начались массовые расправы и казни. Тем не менее, перепись в северной столице в 1257 году была сорвана. Сначала чернь ее попросту саботировала, а затем новгородская знать, одарив послов богатыми дарами, выдворила их из города от греха подальше. Раздраженный Александр отправил Василия в Суздаль под домашний арест, а сам ускакал в Орду, смирять гнев Берке. В 1259 году в северную столицу прибыли ханские послы Беркай и Касачик с новой оравой численников. Их вновь сопровождал сам великий князь с дружиной. Как и в прошлый раз в городе немедленно вспыхнул мятеж. В конце концов, князь, посадники и бояре разбушевавшуюся чернь утихомирили и переписали. Однако упорство «меньших людей» даром не прошло. Сарайским властям пришлось пойти на значительные уступки. Во владениях Великого Новгорода никогда не было ни ордынских чиновников – «баскаков», ни откупщиков ордынской дани – «бессермен». Новгородские власти сами собирали «ордынский выход» со своих граждан и отправляли его в Орду.
    С того времени, как на Руси появились численники, началась новая фаза борьбы русского народа за свою независимость. С этого момента движущей силой сопротивления захватчикам стали нижние слои общества. «Лучшие люди», за некоторым исключением, старались пока в драку не лезть, пытаясь лишь время от времени направлять народную стихию в нужное им русло.
    
     8. СТРАШНЫЙ ДАНИИЛ. Вторую половину 13 века Галиция встретила во всеоружии – в том смысле, что вооружаться пришлось всем и часто. У Даниила всегда было много дел и на востоке и на западе, а после нашествия Батыя хлопот прибавилось. Если не считать татар, то противники у него остались прежние: поляки, венгры и немцы. Почти сразу после ухода степняков из Центральной Европы неугомонный король Бела попытался отбить у Даниила городок Ярослав, но был разбит и едва унес ноги. Когда же стало известно, что Даниил уехал в Орду, Бела немедленно прекратил все враждебные действия против Галича, справедливо опасаясь, что Даниил может обратиться за помощью к «крыше», и в разоренном Венгерском Королевстве вновь появятся страшные татарские всадники. После возвращения князя из Орды противники заключили мир, скрепив его браком Льва Данииловича с венгерской принцессой Констанцией.
    В отличие от Александра Невского и других своих коллег по княжескому цеху Даниил никогда себя от Европы не отделял и принимал самое, что ни на есть, активное участие во всех делах соседних с ним государств. Во исполнение своих союзнических обязательств перед Венгрией Даниил дважды ходил громить враждебного Беле богемского короля, разорил Силезию, взял Носсельт и выжег тропавские окрестности. Чуть позже князь поссорился со своим старым союзником Миндовгом, на племяннице которого был женат, вместе с поляками и немцами спалил Гродно, отобрал у родственничка Новгородок, Слоним и Волновиск, после чего вновь заключил с Миндовгом союз, скрепив его браком Шварна Данииловича с дочерью литовского короля.
    Не видел Даниил Романович ничего плохого и в том, чтобы из православного христианина перекраситься в католика, в том случае конечно, если это принесет ему хоть какую-то пользу. Вера - ничто, когда речь идет о целесообразности и о большой политике. В поисках любой возможности избавиться от «покровительства» степняков Даниил даже пошел на союз с папой Иннокентием IV, обещая ему перекрестить своих подданных из православия в католичество, если Ватикан поможет Галичу избавиться от татар. Папа мог только локти кусать в бессилии – такая добыча уплывала у него из рук. В отличие от Даниила он прекрасно понимал, что эпоха крестоносцев канула в лету. Погрязшей во внутренних склоках Феодальной Европе не было никакого дела ни до Руси, ни до ее проблем с татарами.
    Кстати, проблемы с татарами у Даниила действительно были серьезные. Началось все с того, что к нему, как и к северянам, приволоклись ордынские численники с большим запасом бумаги и чернил. Даниил, не долго думая, пинками загнал переписчиков обратно в степь, и им пришлось вызывать из Сарая войска. Татары захватили Бакоту, но тут же были выбиты из города Львом Данииловичем. Затем старый Батыев темник Куремса прошелся огнем и мечом по городам между Бугом и Тетеревом и осадил Кременец. Как и десять лет назад город татарам не поддался. Разорив окрестные села, Куремса повел свою орду обратно в степь. Таскавшийся вместе с темником внук Игоря Северского, Изяслав Владимирович, пытался уговорить Куремсу продолжить поход и идти прямо на Галич, но тот ответил на это только одно: «Даниил страшен». Татары растворились в степях, и галичанам осталось лишь очистить от их шаек города и села по берегам Буга и Тетерева. Захваченный в плен Изяслав в цепях отправился в Галич, где для него были уже приготовлены нары и тюремная баланда.
    Портить отношения с сильным и строптивым галицким князем Сарай не захотел, и избиение численников сошло Даниилу с рук. Вообще, после развала империи Чингисхана татары стали крайне осторожны в отношениях со своими вассалами. Прежде чем сделать какой-то серьезный шаг, они производили «пробный выстрел» и следили за тем, во что он обернется. Если «мишень» оказывала вдруг серьезное сопротивление, ордынские власти искали компромисс или откладывали решение вопроса на потом. К этому времени они уже были достаточно опытны для того, чтобы понять – огнем и кровью можно решить далеко не всякую проблему. В конце концов, им тоже пришлось принять на вооружение два основных правила, которыми должен был руководствоваться любой правитель, сумевший дослужиться до звания «великого»: «Разделяй и властвуй» и «Овец надо стричь, а не резать».
    Разделять и властвовать» татары начали с того, что снарядили к «овцам» самого Бурундая с огромным войском. Когда орда вступила в русские пределы и направилась к литовской границе, Даниил, не раздумывая ни минуты, отправил к темнику своего брата Василько с изъявлениями покорности. Старый Бурундай принял Василько дружелюбно, и всем своим видом показывая, что на галицких государей он больше не сердится, предложил князю прогуляться вместе с ним в Литву. Оказаться от этой «чести» Василько не мог. Он сумел отличиться в боях с литовцами и заслужил похвалу темника за храбрость, но своим участием в погроме соседнего государства, навсегда похоронил идею долговременного союза Даниила Галицкого с Миндовгом Литовским. С 1258 года литва возобновила свои набеги на Юго-Западную Русь. Через два года Бурундай объявился уже в пределах Галиции, и оставшийся без союзников Даниил ничего не смог ему противопоставить. В ответ на приказ темника явиться к нему в стан, князь снарядил к татарам большое посольство с богатыми дарами, отправив на поклон к Бурундаю брата, сына и холмского епископа, но сам ехать вновь не рискнул. Темник на прибытии Даниила не настаивал, но потребовал в знак покорности разобрать или спалить стены русских крепостей. Города Данилов, Кременец, Стожен, Луцк и недавно возведенный Львов лишились своих укреплений и превратились в беззащитные села. Удовлетворенный послушанием Василько и Льва Данииловича Бурундай двинулся к Холму, где укрывался «галицкий король» и заставил того бежать в Венгрию. Жителям города бежать было некуда, и они решили обороняться до последнего. Татары несколько дней безрезультатно штурмовали холмскую цитадель, затем махнули на нее рукой и отправились громить Польшу, прихватив с собой Василько и Льва. Даниил и на этот раз легко отделался, однако, выплаты дани ему пришлось возобновить.
    После ухода татар в русских пределах вновь нарисовались литовцы, решившие чем-нибудь поживиться в богатых волынских селах. Время они для этого выбрали не самое удачное. Галицкие князья, только что пережившие позор и унижение, были, что называется, на взводе. В результате литовцам досталось все то, что по идее должно было достаться татарам. Лев Даниилович настиг их на берегах Невельского озера и изрубил в клочья.
    Теперь: попробуем разобраться, почему же «король Даниил» был татарам «страшен». Почему они так опасались его задирать? Он перебил численников, и это сошло ему с рук, он долго отказывался ехать в Орду, но ему за это даже не попеняли, получив из рук великого хана ярлык, он тут же принял от римского папы корону, но ему простили и это. В чем причина? Почему уцелел Андрей Суздальский после своей «антиордынской революции», да потом еще спокойно мог ездить в Орду. Почему Ярослав Тверской, примкнувший к «революции» Андрея, без каких-либо возражений со стороны Сарая стал потом великим князем? Вопросов много – ответ один. Андрей Ярославич был все же в чем-то прав, когда уверял, что Орда стала другой - не той, что прежде. Во второй половине 13 века Сарай уже не мог похвастаться прочностью своих тылов на востоке, ибо теперь его тылы располагались на западе. Силы Сарая были велики, но небезграничны. Сражаясь со своими единоплеменниками, он как никогда нуждался в спокойствии западных рубежей. И если в Суздальской Земле все было более или менее ясно – достаточно одному князю помочь одолеть другого, чтобы затем разделять и властвовать - то в Галиции ордынцам противостоял самодержавный правитель, которому не хватало только одного – мощи и потенциала Суздальской Земли.
    
     9. МЫЛЬНЫЙ ПУЗЫРЬ. В начале второй половины 13 века империя Чингизидов представляла собой некое аморфное образование, сильно смахивающее на мыльный пузырь. Пузырь мог лопнуть в любой момент, но по-прежнему продолжал увеличиваться в размерах. При великом хане Мунке монгольское наступление на земли соседей продолжилось как на западе, так и на востоке.
    В 1238 году брат Мунке хан Хулагу ворвался в Иран, прошелся облавой по Месопотамии и взял Багдад. Багдадский халиф Мустасим последние минуты своей жизни провел в обществе палача. От руин древнего Вавилона Хулагу развернул свою армию на запад в Сирию, где его уже поджидали войска мамлюков. Потомки тюркских детей-рабов, некогда пригнанных в Египет и чуть ли не с пеленок, обучавшихся мусульманской вере и военному искусству, - мамлюки сумели превратиться из рабов в хозяев, подмяв под себя и Египет и Сирию. Отдавать своим дальним родственничкам то, что было добыто кровью и потом, они не собирались. В Сирии, впервые был развеян миф о непобедимости монголов. Война с мамлюками приняла затяжной характер и пошла с переменным успехом. Даже союз с палестинскими крестоносцами не помог Хулагу переломить ее ход в свою пользу.
    Другой брат Мункэ-каана Хубилай возглавил мощное наступление имперских войск на востоке. Полчища степняков стерли с лица земли провинцию Сычуань и, двигаясь дальше на юг, проникли в Тибет и Индокитай. Одновременно начались ожесточенные бои за обладание провинцией Хубэй.
    Монголськая держава достигла максимальных своих размеров и начала давать первые глубокие трещины. Во всех улусах давно уже сидели собственные правящие династии. О своем общем и славном прошлом они старались уже не вспоминать. Власть великого каана постепенно сходила на нет. Под его непосредственным управлением находились собственно Монголия, Маньчжурия и Северный Китай. Окрестности Алтая составляли улус потомков Угедея. Наследники Чагатая владели всей Средней Азией к востоку от Аму-Дарьи, предгорьями Тянь-Шаня и Семиречьем. Улус Джучи вошедший в историю как «Золотая Орда», лежал к западу от Иртыша и охватывал все Поволжье, Северный Кавказ, Крым, Хорезм и низовья Сырдарьи. Иран, Ирак и Закавказье, завоеванные стараниями Хулагу, ему самому и достались, хоть по завещанию Чингисхана, они должны были отойти улусу Джучи. Этот факт стал главной причиной бесконечных войн Хулагуидов с Золотой Ордой за обладание Закавказьем. В те же годы от Золотой Орды отломился здоровенный кусок территории, охватывавший обширные пространства Западной Сибири и Казахстана. На этих землях родной брат Батыя Ичен основал собственный улус – Сибирское Ханство.
    В 1260 году, после смерти Мунке, его огромная империя окончательно развалилась на независимые государства. Новый император - Хубилай по-прежнему считался верховным монгольским правителем, но власти у него было не больше, чем у киевского князя в начале 13 столетия.
    
     10. БАСУРМАНЕ. Чтобы наглядно продемонстрировать читателю то, в каком дерьме очутилась Русь в середине 13 века, рассмотрим небольшой пример из наших дней. В 90-х годах прошлого столетия, когда в стране воцарилась эпоха дикого капитализма, гордость советского автопрома - ВАЗ стал объектом повышенного внимания отечественных криминальных кругов. Братки насели на наш легендарный автогигант огромной тучей, словно мухи на сироп, и всем скопом начали сосать из него прибыль, ни копейки не оставляя ни на развитие производства, ни на научные исследования, ни на повышение зарплаты рабочим. Да и какое там повышение, если на саму зарплату денег тоже не оставалось. Засиженный мухами завод вместо автомобилей начал выпускать телеги с моторами, довольно быстро растеряв всю свою клиентуру и превратившись из гиганта в карлика. А вот теперь на минуту представьте себе, что прибылей браткам тоже показалось мало, и они начали требовать с завода сверхприбыль. Для того чтобы расплатиться с долгами, заводскому начальству пришлось распродать станки, уволить рабочих и по дешевке раздать высвободившиеся площади конкурентам. И это хорошо еще, что не 13 век на дворе, а то лишних рабочих загнали бы по сходной цене на плантации в Чуйскую долину, а то и вовсе продали бы в Западную Европу на органы. Понятно, что еще несколько лет такой «работы» и от завода останутся лишь полуразрушенные цеха да табличка у входа - «Сдается в аренду». Чтобы выжить, придется сделать сложный выбор: то ли лечь под японцев или, скажем, под немцев, сменив вывеску «ВАЗ» на «БМВ», то ли пригласить в совет директоров Ивана III и Петра Первого, чтобы они и «ордынцев» прогнали и людей работать заставили. Вот примерно в таком положении и оказалась Русь в годы правления хана Берке.
    После проведенной на Руси переписи Берке точно знал ту сумму, которую в идеале он мог бы содрать с каждого русского княжества. И можно с уверенностью сказать, что эта сумма на порядок превышала все то, что ему удавалось получить с русских прежде. Князья и бояре, которым приходилось думать и о своем кармане, отсылали в Орду ровно столько, сколько могли отослать. Снимать же с себя исподнее ради пополнения казны любимого хана они не собирались. В конце концов, Берке начали раздражать постоянные ссылки на неурожаи, болезни и всеобщее оскудение, и он перепродал русские акции мусульманским откупщикам – бессерменам. Откупщик вносил в царскую казну полную «стоимость» города или княжества, а потом шел на Русь и возмещал свои убытки в двойном, а то и в тройном размере. При этом некоторые исследователи считают, что в конце 50-х годов 13 столетия Русь продолжала платить дань сразу в два кармана: и Золотой Орде, и Каракоруму. Между Сараем и Каракорумом частенько возникали всевозможные трения, доходившие иногда и до открытых столкновений, но ссориться друг с другом из-за какой-то там Руси они не стали бы ни за что. А поскольку, русские князья в Монголию ездить перестали, великий каан, чтобы не потерять солидный источник доходов, поступил так же, как и Берке, - продал падающие в цене русские акции бессерменам. Именно этим объясняют присутствие на Руси такого большого числа откупщиков из далекого Китая.
    Откупщики драли со своих должников семь шкур. Вопросы большой политики их интересовали мало, а на перспективы развития обираемой страны им и вовсе было наплевать. На первом месте стояла сиюминутная прибыль и ничего больше. Если кто-то не мог заплатить требуемую сумму, его продавали в рабство, даже не думая о том, что сокращение числа данников сокращает в итоге и саму дань. Русскими невольниками в ту пору торговали по всей Азии. Даже под Пекином существовали русские деревни, заселенные крестьянами и ремесленниками, угнанными из России. Бессермене, или «басурмане», как их называли на Руси, чувствовали себя в покоренной стране, как у себя дома, и безнаказанно творили, все, что хотели. Постепенно им надоело мотаться по степям и лесам туда и обратно, и они начали оседать в русских городах. У них даже появился собственная организация, следившая за тем, чтобы интересы откупщиков нигде друг с другом не пересекались. Лидером этого «профсоюза» в 1262 году стал Титям, промышлявший в Ярославском Княжестве.
    Разумеется, самовластие бессерменов на Руси не было бы столь разнузданным и оголтелым, если бы не заступничество баскаков. Баскаки не только отвечали перед ханом за быстрый и полный сбор даней, но и исполняли роль ордынских наместников, контролируя «службу» русских князей. Даже над великим владимирским князем сидел свой великий баскак, у которого приходилось испрашивать дозволения на все, включая войны с соседями. Оказавшись в крайне враждебном окружении и понимая шаткость своего положения в накалившейся до предела стране, бессермене и баскаки не только старались держаться друг друга, но и завели при себе отряды «полицаев», которые набрались из местных отщепенцев и формировались по монгольскому образцу. Не исключено впрочем, что отряды монгольской конницы там тоже присутствовали. Откупщики были достаточно богаты для того, чтобы позволить себе такую роскошь.
    Таким образом, выражаясь современным языком, к началу 60-х годов 13 века на Руси назрела революционная ситуация – низы уже не хотели, а верхи еще не могли. Русская знать была задвинута баскаками и бессерменами на задний план, но по-прежнему продолжала держать в своих руках бразды правления страной. Она в любой момент могла поднять на бунт раздраженные засильем иноверцев народные массы, сама, при этом, оставаясь в тени. Берке отошел на задний план по собственной инициативе: он уже получил свою долю прибыли и теперь оказался как бы ни причем – ведь насилие над русским народом творил не он, а откупщики, которые формально его людьми не являлись. Так на переднем крае предстоящей схватки, в свете софитов, так сказать, остались две силы: с одной стороны басурманы с отрядами коллаборационистов, с другой - доведенный до белого каления русский народ. Все кукловоды ушли в тень.
    Для того чтобы запылало пламя войны, требовалась всего одна искра.
    Первым за спички взялся Берке.
    
     11. ЧЕМ НАКОРМИТЬ БРОДЯЧИХ СОБАК. Вырвав из рук Батыевых наследников власть, Берке постарался уничтожить все, что могло бы напомнить ему о брате. Он даже столицу своей державы перенес выше по Волге в новый город – Сарай-Берке. Единственное в чем Берке был солидарен с Бату, так это в их обоюдной ненависти к Каракоруму. Император по-прежнему не желал признавать границ внутри Империи Чингизидов, и его властолюбие, в буквальном смысле слова, было безграничным. В начале 60-х годов эта ненависть переросла в войну. В 1262 году союзные императору иранские войска ворвались во владения Золотой Орды. Сарай стоял на краю пропасти, и Берке в панике объявил в подвластных ему землях тотальную мобилизацию. Всем лицам мужского пола старше 10 лет было велено садиться на коня. Говорят, что аналогичный указ пришел и на Русь.
    На что именно рассчитывал прожженный интриган Берке, когда приказывал русским мужикам идти на войну, понять сложно. Он был достаточно умен для того, чтобы просчитать возможные последствия этого шага. Вряд ли он мог всерьез надеяться на то, что россияне, бросив свои дела, все как один вооружаться и отправиться в Половецкую Степь, чтобы грудью заслонить любимого хана от его врагов. Очевидно, это был лишь очередной пробный камень – на удачу. Если русские до сих пор терпят бессермен и баскаков, может и это проглотят?
    Не проглотили.
    Ежегодную ордынскую дань на Руси приняли как факт, обидный, тяжкий, но неизбежный. Засилье баскаков тоже пока терпели, правда, с плохо скрываемым неудовольствием. Однако тащиться в степи, к черту на куличики, и проливать там кровь на чужой войне – это было уже слишком. Мужицкий прагматизм подсказывал, что погибнуть можно и на родной стороне, но с куда большей пользой. Взрыв возмущения был неминуем, и тогда князья с боярами начали, наконец, дергать за ниточки.
    Восстание готовили заблаговременно. Центром его подготовки стал сильный и влиятельный Ростов, меньше других пострадавший от татарских погромов и потому имевший довольно большую организацию ремесленников. В других источниках роль центра отводится купеческому Ярославлю. Печальный опыт прежних стихийных выступлений подсказывал, что победить военные подразделения басурман можно будет только общими усилиями, а значит, и восстание должно быть всеобщим. Свое согласие примкнуть к «антибасурманскому подполью» дали большинство городов Владимирской Руси. Приготовления велись масштабные, но их удалось сохранить в тайне, что лишний раз подтверждает лояльное отношение ко всему происходящему владимирских властей. При этом ни Новгород, ни Москва, ни Тверь, ни другие княжеские резиденции участия в восстании не принимали. В этом была своя жестокая логика. Никто из власть предержащих не знал, чем все это закончится, и какова будет реакция Сарая на избиение ордынских чиновников. А значит, в случае неудачного исхода, можно будет перевести стрелки на «неуправляемую» чернь, и отдать ее на растерзание карателям.
    Говорят, что сигналом к восстанию стала специальная грамота, разосланная по городам. Вооруженный народ собирался на вече и согласно решал – баскакам на Руси не быть. Заметим – никто не оспаривал власть самого ордынского хана. Мудрые головы, дергавшие за ниточки, недостижимых задач перед своими людьми не ставили. Народ ополчился против ордынских чиновников, которые висели на его шее как удавка, готовая в любой момент затянуться и уже начавшая было затягиваться.
    Повсеместное и одновременное начало восстания не позволило монголам объединить свои отряды и расправиться с городами поодиночке. Осажденные в своих дворах откупщики и баскаки были почти полностью перебиты. Некоторым удалось бежать в степь. Их имущество восставшие поделили между собой, а холопов отпустили на волю. Басурман, согласившихся принять православие, пощадили. Русским «полицаям» шансов на прощение не оставили – истребили всех без жалости. В Ярославле толпа долго ловила монаха-расстригу Зосиму, принявшего мусульманство и помогавшего бессерменам обирать своих соотечественников. Венцом его карьеры стало трудоустройство на службу к самому Титяму. На этом карьера закончилась. Зосиму изловили, долго и жестоко били, а когда он испустил дух, бросили растерзанное тело на съедение псам и воронам. Для православной страны такое наказание было из ряда вон выходящим. В Устюге толпа, вооружившись рогатинами и кольями, отправилась искать монгола Бугу, славившегося на всю округу своей изощренной жестокостью. От неминуемой гибели Бугу спасло заступничество некоей юной крестьянки, которую он в свое время отобрал у родителей в счет долгов и сделал своей наложницей. Очевидно, все же, между этими двумя возникли какие-то особые отношения, так как девушка дала ордынскому чиновнику единственно верный в данной ситуации совет. Буга сам явился на вече и просил у народа прощения за свои деяния. С монгола взяли слово, жениться на обесчещенной им девушке, тут же на месте крестили, простили и отпустили.
    Победа восстания была полной. В короткий срок Владимир, Ростов, Ярославль, Суздаль, Углич и другие города Владимирской Руси очистились от иноземцев. Но оставались еще баскаки в княжеских столицах, участия в восстании не принимавших. Просто седеть на месте и спокойно наблюдать за тем, как линчуют их коллег, они, разумеется, не могли, но и рассчитывать на помощь княжеских дружин им не приходилось. Почти наверняка они предприняли попытку взять ситуацию под контроль и собственными силами вернуть все на круги своя. А, следовательно, это именно их войско, гоняясь за повстанцами, забрело себе на беду в Костромское Княжество. Кострома в списке восставших городов не значилась. Это и понятно, если вспомнить, что в ту пору она была резиденцией младшего из Ярославичей – Василия Квашни. Какого черта бессермене полезли к законопослушному Василию, один только черт и знает. Возможно, они действительно гнались за отступающими мятежниками, а может, сами спасались бегством и надеялись найти защиту у ближайшего русского князя. В любом случае они выбрали не то время и не того князя. Как только Василию донесли о том, что по его владениям шляется разъяренная толпа монголов, он немедленно пошел им на встречу и лично поставил финальную точку в восстании 1262 года. Сведений о произошедшей в окрестностях Костромы битве почти не сохранилась. Даже ее дата выводится лишь из логической привязки к событиям 1262 года, когда действительно по всей территории Владимирской Руси шли бои с монгольскими откупщиками. Костромские исследователи считают, что Василий повторил маневр своего брата Александра, примененный тем в битве на Неве, где русские полки зажали шведов в угол между Невой и Ижорой. Костромичи, атаковав басурман из засады, загнали их на узкий перешеек суши меж двух озер, где степная конница не смогла развернуться для ответного сокрушительного удара. Есть так же отрывочные сведения о том, что, якобы, в самый разгар сражения в тылу у монголов восстали пленные, тащившиеся за ними в обозе. Они натравили на степняков стадо быков и коров и довершили разгром басурман. Озеро, возле которого Василий устроил свою засаду, стало с тех пор называться Святым, а соседнее с ним, в водах которого перетонула большая часть басурман, получило имя – Поганое.
    Итак, дело было сделано. От китайцев, арабов и монголов на Руси не осталось и следа. Платить дань Берке никто, правда, не отказывался, но сама система сбора податей была разрушена полностью. Ну и, наконец, если предположить, что русские по-прежнему продолжали еще отсылать дань в Каракорум, то теперь с этим было покончено раз и навсегда.
    Берке, меж тем, сидел в своем Сарае и ждал дальнейшего развития событий. Ему было плевать на то, чьим мясом теперь питаются бродячие русские собаки. Его волновало только одно – не захотят ли русские, опьяненные своей победой, отказаться от выплат дани в его казну, и не пойдут ли они на союз с его врагами. Воевать же с Русью, в то время как каждая сабля была нужна на Кавказе, очень не хотелось. Развеять сомнения хана должен был Александр Невский, срочно вызванный в Сарай.
    
     12. ВНЕЗАПНАЯ СМЕРТЬ. На встречу с великим ханом Александр Ярославич спешить не стал, сославшись, очевидно, на возросшую активность крестоносной братии. И действительно, крестоносцы вновь начали безобразить на западных рубежах Новгородской Республики, совершенно задергав тамошних жителей. Против распоясавшихся грабителей в железных рясах Александр снарядил своего сына Дмитрия, придав ему в помощь Ярослава Тверского, Константина Романовича Смоленского и Товтивила Полоцкого – обрусевшего литовского князя, являвшегося племянником самого Миндовга. По Ливонии Дмитрий шел с огнем и мечом. Пробившись к Дерпту, русские перевалили через тройные стены цитадели и устроили в городе дикую резню. Все защитники Дерпта были безжалостно истреблены, погибло и все мирное население. Сам город подвергся разграблению. Возможно, и здесь не обошлось без татар, которых Александр регулярно привлекал для участия в ливонских войнах. Впрочем, не исключено, что и сами русские начали уже перенимать от своих степных соседей их повадки. К примеру, новгородские ушкуйники, речь о которых еще впереди, своей агрессивностью и безжалостностью могли дать сто очков вперед любому хану.
    После резни в Дерпте крестоносцы вновь присмирели, и Александр Ярославич отправился, наконец, в Орду.
    Берке великого князя встретил как всегда приветливо. Получив от русского государя заверения в его лояльности, хан с легкостью простил ему избиение откупщиков и баскаков. Вообще, Берке, по мнению целого ряда историков, был из числа тех немногих, с кем можно было и говорить, и договариваться. Он очень сильно отличался от своих предшественников. Хан любил искусства, поощрял всевозможные науки и, даже будучи правоверным мусульманином, исповедовал веротерпимость. При нем в Сарае была открыта первая православная церковь. Пользоваться гостеприимством хана Александру пришлось все лето. Поздней осенью 1263 года Александр Ярославич Невский, наконец, засобирался домой. На обратном пути он занемог. Когда караван добрался до Городца, князю стало совсем плохо. 14 ноября 1263 года в Городце великий князь Александр Ярославич скончался. Узнав о смерти Александра Невского, митрополит Кирилл собрал владимирцев и объявил: «Дети мои, знайте, что уже зашло солнце земли Суздальской!». И вновь внезапная смерть нестарого еще князя породила в народе слухи об отравлении.
    У самого Берке видимых причин избавляться от послушного русского государя вроде бы и не было. Правда существовало еще правило «разделяй и властвуй», которое не позволяло хану быть сентиментальным. Александр Невский при всей его лояльности в это правило никаким боком не вписывался, ибо не имел на Руси равных по силе противников. Он просто обязан был умереть. Впрочем, не исключено, что таким образом могли рассчитаться с главным русским князем лишившиеся своих доходов откупщики. В этом случае они действовали либо через голову хана, либо при его молчаливом согласии. В любом случае, Берке вновь остался в тени. Есть, также, мнение, что Александр Невский умер все же своей смертью – его организм не выдержал постоянного нервного напряжения.
    В 1264 году вслед за братом отправился в мир иной и беспокойный городецкий князь Андрей. Смерть примирила братьев уже окончательно.
    Новым великим князем стал Ярослав Тверской. После него только его брат Василий Квашня имел больше прав на владимирский престол, чем остальные русские князья. Пока эти два Ярославича были живы, страна могла наслаждаться относительным покоем. Следующее поколение Рюриковичей уже подрастало, но права голоса оно еще не имело.
    Вдове Александра Невского и ее двухлетнему сыну Даниилу великий князь отдал «на прожиток» Переславль и Москву. Четырнадцатилетнему Андрею Александровичу достались Городец и Нижний Новгород. Дмитрию Александровичу, сидевшему в Новгороде, не досталось ничего. Ему пришлось собирать вещички и перебираться в Переславль, к матери и брату.
    
     13. ДОВМОНТ ПСКОВСКИЙ. В 1259 году литовский король Миндовг, которому все никак не удавалось утрясти свои отношения с крестоносцами, отрекся от "католической язвы" и перебил католиков, болтавшихся по его владениям. Как результат, у Миндовга немедленно возникли идеологические разногласия и серьезные территориальные споры с Тевтонским Орденом. Закончилось все жестоким сражением на берегу озера Дурба, в котором литовские мужики, ведомые своим возращенным в лоно древней религии князем, изрубили в клочья объединенное войско ливонских и датских рыцарей. После того как Рубикон был перейден, Миндовг отправил на Русь послов с предложением мира и военного союза против общего врага. Справиться с Орденом в одиночку ему было довольно сложно. В 1262 году союз был заключен. Согласно его условиям Русь восстановила свои права на все полоцкие земли, ранее захваченные Литвой.
    В 1263 году король Миндовг овдовел. Этот, воде бы ничем не примечательный факт, тем не менее, сыграл немаловажную роль, как в истории самой Литвы, так и в истории соседней с ней Руси. Смерть королевы положила начало целой цепи событий, закончившихся гибелью Миндовга и появлением на исторической сцене нового персонажа – славного псковского князя Довмонта. Началось все с того, что король-вдовец, несмотря на преклонный возраст, не захотел отказывать себе в плотских утехах и очень быстро переключил свое внимание на младшую сестру почившей жены, которая была замужем за владетелем нельшанского уезда Довмонтом. Спорить из-за женщины с каким-то мелким князьком Миндовг не стал. Он просто забрал предмет своей страсти к себе во дворец, а мужу посоветовал не рыпаться. Молодому князю при всех плюнули в лицо, а он утерся и промолчал. Рыпнуться против короля Довмонт не мог при всем желании – силы были слишком неравны. Случай поквитаться с царственным обидчиком, впрочем, подвернулся оскорбленному Довмонту довольно скоро.
    На старости лет Миндовг надумал вдруг поссориться с Романом Брянским. Собрал он большое войско и пошел с ним за Днепр громить своего очередного врага. У этого литовского короля-князя вообще было какое-то особое умение плодить себе все новых и новых врагов. Но хуже всего было то, что он наплодил себе врагов в своем собственном окружении. Это и решило исход не успевшей еще начаться войны. Первым из литовского войска дезертировал нельшанский владетель Довмонт. Вслед за Довмонтом потянулись и все остальные. Очень скоро старый Миндовг остался без армии. А кому нужен «голый король» кроме тех, кто желает его смерти? Миндовг и два его сына Роукля с Репекией отправились к праотцам. Третьему сыну, Войшелку, удалось бежать в Пинск. В оставшейся без хозяина Литве немедленно началась поножовщина. Вся страна разделилась на две враждующие «партии»: русскую во главе с Товтивилом Полоцким и литовскую во главе со Стройнатом Жмудским. Пока эти ребята выясняли между собой отношения, Войшелк отсиделся в Пинске, успокоился, созвал своих сторонников и отправился в Литву садиться на отцовский престол. Узнав о приближении наследника, князья немедленно престали резать друг другу глотки, похватали все, что у них было ценного и прыснули во все стороны, словно лужа из под колес грузовика. Вместе со всеми дал деру и наш приятель Довмонт. Ему, как никому, следовало опасаться мести со стороны нового короля. Довмонт и еще триста литовских семей бежали на Русь, а Войшелк, отправился к Брянску заканчивать то, чего не успел сделать его отец. Парень, видно, не захотел утруждать себя выяснением того, не является ли случайно Роман Брянский чьим-нибудь родственником. В противном случае, он бы узнал, что Роман не так давно стал тестем Владимира Васильковича Волынского, который, в свою очередь, был любимым племянником самого Даниила Галицкого. Когда Войшелк, растеряв в брянских лесах почти всю армию, гнал своего коня назад в Литву, он, наверное, сильно переживал по поводу того, что пожалел денег на разведку.
    В 1266 году Довмонт и несколько сотен литовских изгнанников добрались, наконец, до Пскова, и получили разрешение поселиться в его владениях. Вместе с Довмонтом на Русь прибыла и его могучая харизма, которая немедленно взялась за устройство карьеры и личной жизни своего хозяина. Нельшанский владетель принял православие, получил имя Тимофей, и так сумел очаровать своих новых соотечественников, что они объявили его своим князем, поставив воеводой над городским ополчением. Чуть позже он сумел очаровать и внучку самого Александра Невского, Марию, которая стала его женой. Лучшего воеводы Пскову и пожелать было невозможно. Довмонт уже не раз имел дело с крестоносцами, и как никто знал все самые слабые и сильные стороны практически всех литовских князей.
    Первым, кто испытал на себе силу кулаков нового псковского князя, стал удельный литовский владетель Герденя. Довмонт разграбил его владения, взял в плен всю его семью и 18 июня в битве на берегах Двины обратил в бегство его дружину или, вернее, то, что от нее осталось. Этим он доказал свою верность новому отечеству. Даже со стороны новгородцев к нему не было никаких претензий. Один лишь великий князь Ярослав пытался возражать, но новгородцы, без лишних споров приняв на свой стол Ярославого племянника Юрия Александровича, воевать с Довмонтом Псковским отказались наотрез. После этого все вопросы к «князю Тимофею» владимирским властям пришлось снять. В том же 1267 году Довмонт с псковитянами и новгородцами огнем и мечом прошелся по Литве, надолго прекратив набеги своих сородичей на северные русские земли.
    В 1268 году новгородцы предприняли очередную попытку взять под свой контроль датскую крепость Раковор в Эстонии. Это было необходимо для того, чтобы оттеснить датчан от западных рубежей республики. Впрочем, нарушать мир с Ливонским Орденом Новгород пока не планировал. Католиков решили бить по частям. Новгородские власти вышли на контакт с магистром и сумели получить от него обещание не вмешиваться в войну республики с датскими рыцарями. Мирный договор по обычаю скрепили крестным целованием, которое, как оказалось позже, для «божьих воинов» не значило ровным счетом ничего. Ради победы над еретиками они могли позволить себе даже и такое прегрешение, как нарушение клятвы, – Бог все простит. Подготовка к походу велась в Новгороде тщательно. По всей необъятной Новгородской Земле вербовали ратников, строили осадные машины, собирали припасы для войска. На соединение с новгородским ополчением пришел Довмонт с псковитянами, подошли тверские князья Михаил и Святослав Ярославичи с великокняжеской ратью, прискакал с переславской дружиной сын Невского Дмитрий, подоспели смоленские и полоцкие полки. Всего по западным источникам собралось около 30 тысяч человек. Эта цифра, очевидно, сильно завышена, и, тем не менее, предприятие, действительно, задумывалось масштабное. После Батыева погрома это было первое столь крупное вторжение русских войск в чужие владения. На этот раз русские шли на запад не за зипунами и славой, а за землями.
    К Раковору ополчение двинулось тремя колоннами. 18 февраля 1268 года русские полки вышли к берегу Ксюли и неожиданно для себя наткнулись на мощное датско-немецкое войско с самим магистром Отто фон Роденштейном во главе. Клятвы тевтонцев и крестное целование оказались хитростью – ловко расставленной ловушкой, в которую русская армия в итоге и угодила. Тем не менее, князья и воеводы решили от боя не уклоняться.
    Давно уже Средневековый мир не видел такой жестокой и бескомпромиссной сечи. Магистр привел на берега малой эстонской речушки весь цвет ливонского рыцарства. У русских тоже успело подрасти новое поколение бойцов. На поле брани с обеих сторон собрались парни, умевшие держать в руках оружие, и потому битва при Раковоре по своему накалу превзошла даже легендарное Ледовое Побоище. Самый мощный удар приняли на себя новгородцы с князем Юрием Александровичем и посадником Михаилом во главе. Они стояли в центре русского строя, и именно на них пришлась лобовая атака «железной свиньи» - бронированного немецкого полка. Сквозь ряды новгородцев «свинья» шла, словно «Титаник» сквозь волны Атлантики, круша и подминая их под себя. Железные руки рыцарей, вцепившиеся в рукояти мечей и секир, подобно веслам опускались в море человеческих голов и вздымались вновь, разбрасывая во все стороны брызги крови. Человеческое море, в ответ, тыкало в бронированную шкуру «свиньи» частоколом из рогатин и кольев и изо всех сил старалось добраться до ее мяса. В жестокой сече пал посадник Михаил. Князь Юрий пытался что-то предпринять для того, чтобы остановить «великую свинью», но его обескровленные полки начали постепенно пятиться. В самый критический момент на помощь новгородцам пришел Довмонт с псковскими и ладожскими ратниками. Он сумел остановить наступление железного полка, который после кровавой новгородской бани и без того уже начинал пробуксовывать. Исход сражения решил фланговый удар дружины Дмитрия Александровича. Немецкая «свинья» тут же развалилась и всей массой подалась назад. «Титаник» пошел ко дну. С трудом преодолев заваленное железом и телами поле, русская конница кинулась вдогонку стремительно отступающим крестоносцам и гнала их семь верст до самого Раковора. Пока Дмитрий загонял рыцарей в крепость, оставшиеся в обозе новгородцы были внезапно атакованы свежим немецким отрядом, сумевшим зайти русским в тыл. Началась свалка. Расцепились противники уже, когда совсем стемнело. Примчавшийся на выручку своим Дмитрий хотел было немедленно полезть в драку, но воеводы сумели остудить его горячую голову, справедливо заметив, что ночной бой непредсказуем и чреват неразберихой. Под покровом темноты немцы отступили.
    В знак своей победы русские три дня «стояли на костях». Ни о каком штурме Раковора больше не могло быть и речи. По некоторым источникам, в том сражении Русь потеряла около 5 тысяч бойцов убитыми и ранеными. Орден тоже понес невосполнимые потери. Примерно 1350 немцев и датчан с дерптским епископом во главе осталось лежать на берегу реки Кюсли или попали в плен.
    От Раковора русские шли со славой, но без добычи. Один только Довмонт прогулявшись со своими псковитянами по окрестностям и добравшись до балтийского побережья, сумел нахватать изрядную толпу пленных. Вернувшись на Русь, Довмонт в честь очередной победы над крестоносцами построил в Пскове церковь во имя своего небесного покровителя Святого Тимофея Газского.
    Победа, действительно была впечатляющая, но цели похода достигнуты не были. Возможно, именно по этому битва при Раковоре не нашла столь же восторженного отклика в русских сердцах, что и Ледовое Побоище. К тому же, она ознаменовала собой начало новой войны с Орденом. В апреле того же 1268 года, через два месяца после Раковорской битвы, «останок собравшейся поганой латыни» ворвался в псковские земли, рассчитывая, очевидно, отбить у псковитян своих пленников. Довмонт, собрав всего 60 ратников, выступил навстречу врагу. 23 апреля на берегу реки Мироповне, впадавшей в Чудское озеро, русские атаковали ливонцев, ловким маневром заманили их на покрытый камышом остров и подожгли заросли. Несколько сотен крестоносцев сгорели заживо, другие утонули во время бегства в озере или были зарублены преследователями. Довмонт вновь победил. Однако не прошло и месяца, как несколько тысяч ливонцев, ведомые уже самим магистром ворвались на Русь, спалили многострадальный Изборск и осадили Псков. Десять дней Довмонт резался с немцами на стенах и валах своей крепости. На одиннадцатый день примчался Юрий Александрович с новгородцами и отогнал крестоносцев от Пскова. На западных рубежах вновь стало тихо, но теперь уже на войну засобирался сам великий князь Ярослав Ярославич. Пепел Изборска стучал в его сердце. Получив добро великого баскака, он начал перебрасывать к ливонским рубежам свои полки. Перспектива новой встречи с русскими и татарами не улыбалась ни немцам, ни датчанам. Тем более что у них в тылу вот уже двенадцатый год шла беспощадная война с непокорными пруссами, съедавшая огромные людские и материальные ресурсы. В 1270 году начались переговоры о мире. Получив в компенсацию за разорение Изборска оба берега Нарвы, Ярослав распустил войско. На долгие 30 лет Русь была избавлена от серьезных вторжений с запада.
    Пока на западных рубежах страны шли бои, новгородцы терпеливо сносили самоуправство великого князя Ярослава, частенько забывавшего соблюдать их вольности. Однако стоило владимирским полкам разойтись по домам, как вечников, что называется, прорвало. Самому Ярославу пришлось бежать из Новгорода. Его бояре всем скопом кинулись вслед за ним, но кое-кого новгородцы смогли изловить и крепко поколотить. После этого вече постановило звать на княжение одного из героев Раковорской битвы - Дмитрия Александровича Переславского. Дмитрий, однако, против дяди не пошел и в Новгород не поехал, а еще через какое-то время и вовсе присоединился к войску, которое великий князь собирал для похода на север.
    Считается, что Ярослав Ярославич Тверской был первым русским князем решившим использовать татарскую конницу во внутренних смутах. Слава Богу, в тот раз эти замыслы в жизнь не претворились. Предание гласит, что Василий Квашня, желая помешать брату навести степняков на Русь, лично отправился к Берке и уговорил, того убрать свою конницу из русских пределов. Доводы костромского князя показались хану убедительными, и он не стал участвовать в разорении Новгородской Республики - одного из крупнейших своих данников. Без татарской помощи великий князь сумел взять только Русу. На большее силенок у него не хватило. Вскоре к Русе подвалило новгородское ополчение, и противникам пришлось целую неделю торчать на разных берегах реки друг у друга на виду, пока не приехал митрополит Кирилл и не заставил их прекратить склоку. Погостив в Новгороде несколько месяцев, Ярослав отправился во Владимир, предварительно согнав с псковского княжения Довмонта. Впрочем, как только великокняжеский караван скрылся из виду, Довмонт под радостные крики псковитян вновь вернулся к исполнению своих обязанностей.
    
     14. РУССКИЕ ЗЯТЬЯ. В 1267 году митрополит Кирилл сумел выпросить у хана Берке особые охранные привилегии для целого ряда «церковных людей»: зодчих, художников, книгописцев. На этом эпоха Берке для Руси закончилась. В 1269 году началась эпоха Менгу-Тимура.
    Новый великий хан окончательно увяз в войне с Ираном, и от Руси ему требовались деньги и еще раз деньги. Не желая сокращать число своих данников, он прекратил набеги татарских шаек на Русь и первым из сарайских владык начал сокращать число баскаков. Впрочем, совсем уж назвать Менгу-Тимура мягкосердечным тоже нельзя. Рязанский князь Роман, причисленный позже к лику святых мучеников, сказал в Орде несколько неосторожных слов о татарской вере и немедленно был отдан в руки палачей. Казнили Романа 19 июля 1270 года. Сначала князю отрезали язык, затем отрубили пальцы на руках и ногах, потом принялись дробить суставы. Только когда на теле несчастного не осталось живого места, ему отрезали голову. Жуткая смерть! Правда, и случай был исключительный. Остальные князья, те, что умели держать язык за зубами, чувствовали себя в Орде более или менее спокойно. А того, кто был при деньгах, там вообще встречали как родного. Жестоко карая ослушников, сарайские власти всеми силами пытались привязать к себе князей послушных их воле. Когда, одна из дочерей великого хана собралась замуж за ростовского князя Глеба Васильковича, ей было дозволено принять православие, так как в Сарае ужа знали, что в противном случае пришлось бы казнить жениха, ибо он от своей веры не откажется и тем самым сорвет бракосочетание. Родившийся от этого брака княжич Михаил был уже полноправным русским князем, хоть и прозвали его на Руси «татарчонком». Появился русский зять и у могущественного ордынского темника Ногая. Им стал ярославский князь Федор Чермный.
    На ярославской земле Федор был человеком пришлым. Будучи внуком Мстислава Давыдовича Смоленского, он поначалу сидел князем в Можайске, но после ссоры с братьями Глебом и Михаилом был вынужден перебраться на берега Волги под крылышко своей тещи княгини Ксении – вдовы умершего еще в 1249 году Василия Всеволодовича Ярославского. После гибели на Туговой горе Константина Всеволодовича княгиня осталась единственной правительницей Ярославского Княжества. Когда же в город прибыл Федор Чермный, ярославцы увидели в нем не столько князя, сколько мужа княжны Марии. И вот однажды, приехав в Орду по делам своего княжества, Федор попался на глаза царице ногайской орды, и так ей приглянулся, что она сразу пожелала отдать замуж за красивого русского свою дочь. Как раз в это время в Ярославле умерла супруга Федора Мария. Ярославские бояре, решив, что у смоленского князя нет больше никаких оснований сидеть на их столе, посадили на княжение малолетнего сына Марии и Федора, который считался в городе «коренным» князем. Оставшемуся в одночасье и без жены и без удела Федору Ростиславичу Чермному не оставалось ничего иного, как дать согласие на свой брак с дочерью Ногая. Темник разрешил дочери принять православие, а константинопольский патриарх торжественной грамотой утвердил союз степной принцессы с лесным принцем. Сказав перед алтарем всего одно слово: «Да», Федор из безземельного князя в одночасье превратился в богатейшего землевладельца. Ногай с барского плеча отстегнул зятю Волжскую Булгарию, Чернигов и Херсон. В самом Сарае специально для него был выстроен настоящий дворец. Федор мог до конца дней своих спокойно сидеть в столице Золотой Орды и предаваться неге, но в нем текла русская кровь, и как любого русского его тянуло на родину. Правда, воевать с сыном он не захотел. На Русь Федор Чермный начал проситься только после того, как узнал, что его сын внезапно умер. Ярлык на Ярославль он получил без всяких проволочек. Со строптивыми ярославскими боярами ордынцы тоже разобрались сами. В результате, когда Федор приехал в город, там уже все было готово к его встрече. Татарская жена Федора, получившая в крещении имя Анна, желая заслужить расположение своих новых подданных, сразу после своего прибытия на Русь принялась на собственные средства сооружать в Ярославле Храм архистратига Михаила.
    
     15. ПЛЕМЯ МОЛОДОЕ, НЕЗНАКОМОЕ. В конце 60-х – начале 70-х годов 13 века для правящей на Руси династии Рюриковичей закончилась целая эпоха. Из жизни стали уходить последние русские государи из плеяды тех, кто родился в иной стране и в иное время, - государи, еще помнившие былинные времена, когда богатая и многолюдная Киевская Русь способна была восхищать соседние племена и народы силой своих полков, красотой своих городов, искусством своих мастеров, роскошью и богатством своей честолюбивой знати. Они еще помнили страну, которая сама выбирала себе князей и за подтверждением их полномочий в степь не ездила. Теперь ничего этого не стало. На смену «старикам» шло молодое племя, родившееся и воспитывавшееся в реалиях нового времени и привыкшее с самого детства жить «под татарином». От былого величия остались одни только осколки; за эти осколки они и будут теперь драться друг с другом целых сто лет, прежде чем поймут, что величие можно возродить только общими усилиями.
    Первым из представителей старой гвардии ушел на тот свет галицкий самодержец Даниил Романович. Его брат Василько Волынский остался у себя на Волыни, а Галич вместе с Холмом и Дрогичиным отдал племяннику Шварну Данииловичу. Мстиславу и Льву Данииловичам достались соответственно: Луцк с Дубной и Перемышль. Пока был жив Василько, жила и единая Галицкая Русь. Но вскоре его тоже не стало. Новый «король» Шварн также правил недолго. Перед смертью он успел подраться с поляками и на короткий срок умудрился стать еще и королем всей Литвы, доставшейся ему в наследство от Войшелка. На карте Европы появилось русско-литовское государство под властью православного русского государя. Появилось и тут же исчезло, для того, чтобы потом возникнуть вновь, но уже под властью литовских князей. После смерти Шварна в Литве воцарился Тройден, а новым галицким государем стал Лев Даниилович, который перенес столицу княжества в милый его сердцу Львов, носивший к тому же его собственное имя. Уже в 1272 году Лев с Тройденом крепко схлестнулись. Вновь, как когда-то, запылали приграничные города и села. Призвав на помощь конницу своего покровителя - темника Ногая, Лев дважды ходил громить Литву, разорил окрестности Новгородка, спалил Слоним и Турийск на Немане, осаждал, но не смог взять Гродно.
    В том же 1272 году по возвращении из Орды умер еще один «старик» - Ярослав Ярославич Тверской. Вообще, великие князья что-то уж больно часто умирали после возращения из Орды. Видно все же, тяжело им давалось гостеприимство сарайских владык. Место брата занял последний из Ярославичей Василий Квашня Костромской. Странное прозвище костромского князя разные источники объясняют по-разному. Но вряд ли стоит всерьез рассматривать версии, основанные на его образе жизни или политических взглядах. Наиболее правдоподобно выглядит версия о том, что таким образом народ русский просто отметил тучное телосложение своего князя.
    В столицу Василий Квашня не поехал, остался в Костроме, откуда и правил Владимирской Землей. Правил не долго – всего четыре года. За это время он успел крепко разругаться с новгородцами и с перешедшим на их сторону сыном Невского, Дмитрием Александровичем. Закончилось все разорением новгородских пригородов: Бежецка, Волока, Вежичей, Вологды и противостоянием двух армий возле Торжка. Говорят, что Василий первым из князей привел на Русь татар. В конце концов, Дмитрий добровольно отказался от новгородского стола, после чего война закончилась.
    В 1276 году на сороковом году жизни Василий Ярославич Квашня умер. Как Вы, наверное, уже успели догадаться, умер он вскоре после возвращения из Орды. Говорят, что когда Василий привез Менгу-Тимуру дань, тот был крайне недоволен ее размерами и потребовал произвести на Руси повторную перепись населения. Приказ великого хана был немедленно исполнен, но сердце Василия, очевидно, не выдержало пережитых волнений.
    


    

    

Тематика: Историческое


20 апреля 2008

© Copyright: Дмитрий Вавилов, 2008

предыдущее  следующее


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Проза - Дмитрий Вавилов - Русь Ордынская. II часть

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru