Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего


Избранное


(Артис, Дмитрий)

    ПЕСОЧНИЦА
    
     "Вспомнишь на даче осу,
     Детский чернильный пенал,
     Или чернику в лесу,
     Что никогда не сбирал."
     Осип Мандельштам
    
    Не тень цветущего каштана –
    побеги от скрещённых спичек.
    – Вот этот низенький куличик
    пусть будет холмик Мандельштама.
    
    Какая, в сущности, умора
    произносить: никто не вечен.
    Пиковой маковкой увенчан
    свод жестяного мухомора.
    
    Песок рассыпчатый, неловкий,
    чуть намочить его из лейки.
    На разноцветные скамейки
    садятся божие коровки.
    
    От песнопений карусели
    до колокольного разлива.
    И скорбь воистину красива,
    чиста, как детское веселье.
    
    * * *
    
    Когда не станет смерти никакой –
    ни медленной, ни скорой – никакой,
    щемящий неминуемый покой
    миры наполнит жизнью никакой –
    ни медленной, ни скорой – никакой.
    
    И мы одни с тобой (рука в руке)
    пойдём к реке, и будем налегке,
    и перейдём ту реку налегке –
    рука в руке – моя в твоей руке
    спульсирует, как рыба в тростнике.
    
    И снова станет жизнь такой, какой
    была до самой смерти никакой,
    и снова станет смерть такой, такой,
    какой была до жизни никакой,
    какой была и – никакой другой.
    
    * * *
    
    Вот и садимся мы за семейный ужин:
    я – во главе стола, поскольку являюсь мужем,
    отцом, основателем, рядом, поджав носы,
    пристраиваются жена и малолетний сын,
    вернее, в шелка дорогие наряжена,
    во главу стола водружает себя молода жена,
    и мы, затаив дыхание, разинув голодные рты,
    видим как дробятся прожаренной пищи пласты,
    ещё вернее, оправленный нимбом косым,
    во главу стола взбирается малолетний сын,
    жена с ложечкой, а я с тарелочкой,
    аки птицы небесные, вьёмся над деточкой.
    
    * * *
    
    «Не убоится верности предавший» –
    ввернёшь и замолчишь на пару дней,
    обдумываешь реплику: чем дальше
    уходишь в речь, тем пауза длинней.
    
    «Не убоится пастыря заблудший» –
    и тишина, хоть колоколом бей,
    величественна поза, лик: чем глубже
    суждения, тем выглядишь глупей.
    
    «Не убоится вечности убивший» –
    молчание, по-гамлетовски тих,
    взволнован как ребёнок, но чем ближе
    тебе слова, тем непонятней стих.
    
    * * *
    
    Если Моцарт внутри,
    замолкает небесная птаха
    и Бетховен расслабиться может
    в компании Баха;
    
    соловьиные трели
    подобны звучанию дрели
    и в сторонке сидят
    шансонье, песняры, менестрели.
    
    Если Моцарт внутри,
    там не будет свободного места,
    и лишится печаль
    своего обжитого насеста,
    
    и лишится любовь
    постоянства, пространства, угла.
    Там, где Моцарт,
    и дня не стояло, и ночь не легла.
    
    * * *
    
    Сперва за здравие, потом за упокой,
    а между ними долгая беседа
    о том, что жизнь томительнее бреда
    душевно озабоченных собой –
    так прошлый век перетекал в другой.
    
    Снимали шлюх, которых не сношали,
    поскольку не имели должных сил,
    и дождь в окне уныло моросил,
    и девочки, что цыпочки на шаре,
    для красоты сидели, не мешали.
    
    Один из нас, похожий на меня,
    справлял нужду, не находя уборной,
    в большую вазу, мат звучал отборный –
    высоким стилем, лица леденя,
    оправдывал деяния своя.
    
    Стучали в двери как по наковальне
    соседи, участковый, (кто ещё?).
    В ту пору мир был несколько смещён,
    казался продолжительней, овальней
    под стать похмелью и холодной ванне.
    
    Забыли всё: и век, и дождь, и стук,
    и девочек, не тронутых ни разу,
    но то, как я нассал кому-то в вазу
    (с улыбкой умиления, мой друг)
    мне поминают доктора наук.
    
    * * *
    
    По ночам тишина,
    ни шагов по квартире, ни песен.
    Потолку не верна
    аккуратно ползущая плесень.
    
    Отлепила обои,
    теперь поднимает паркет.
    И спокойно до боли,
    которой, как правило, нет.
    
    Остаётся одно:
    получать удовольствие нищих,
    погружаясь на дно
    подсознания – гулкое днище.
    
    Там строитель рябой
    дармовой гастарбайтер-эстет
    переклеит обои,
    споёт, подровняет паркет.
    
    Этот малый зловещ,
    на суровую долю не ропщет.
    Подсознание – вещь,
    но реальность и тише, и проще.
    
    ЭПИСТОЛА №1.
    
     Амираму Григорову
    
    Ничего, что мне скучно и скучно? И сучно, и ску…
    Я в таком состоянии выпить уже не рискну,
    
    потому что есть опыт, известны последствия, кои
    превращают в животное, сам понимаешь, какое.
    
    Это возраст, а, может быть, мир пресыщения тем,
    что когда-то вселяло надежду возвышенных тем,
    
    и комменты, как взмахи совсем не спортивной рапиры,
    и на шее небес очевидны ожоги крапивы.
    
    Это возраст и всё, что к нему прилагается, вот:
    огрубевшие руки и дьявольски нежный живот,
    
    что-то вроде семьи, (здесь три точки), не раны героя,
    а срамные болячки: то язва, то зуд геморроя.
    
    Нет, не возраст, скорее усталость, депрессия, страх
    оказаться ненужным на пару с роялем в кустах.
    
    Не обрящет осла никогда не слезающий с пони,
    но блаженны забытые, ибо никто их не вспомнит.
    
    Извини за сентенции, религиозную муть.
    С детства комплекс величия мне помогает уснуть.
    
    Получилось почти, я зевнул, потянулся и снова
    так зевнул, что могла бы во рту поместиться корова.
    
    ЭПИСТОЛА №2.
    
     Владимиру Маршину
    
    Хорошо, если нет никого, обречён аки перст
    на руке указующей путь в направлении мест
    
    отдалённых весьма, и бредёшь без руля, без ветрила,
    будто выпил в одно нескончаемо грустное рыло.
    
    Хорошо, даже очень, вернее, совсем хорошо,
    так волшебно, что можно заделаться карандашом,
    
    рисовать по проспектам, бульварам – пребудет отвага
    в ожидании сна, как схождения высшего блага.
    
    Но о чём я? Пожалуй, о жизни. В уме ли Наум,
    коли ум у Наума с умом не приходит на ум?
    
    Зарываясь по самые смыслы в словесной картечи,
    устаёшь от раздрая и внутренних противоречий.
    
    Написал «хорошо», а подумал обратное. Мне
    если много вокруг есть кого, то и славно вполне.
    
    Эко подзавернул! С этой фразой (оценка: пять баллов)
    гарантировано попадание в списки анналов.
    
    Говорят, неписание – золото, впрочем, оно
    почему-то не в моде подобно немому кино.
    
    Артиллерия слов, пара реплик – уже канонада.
    Плохо всё, потому что ни разу не знаю как надо.
    
    ЭПИСТОЛА №3.
    
    Тяжелее всего начинать. Досчитаешь до ста,
    не решаясь наполнить пространство пустого листа.
    
    Доброй ночи тебе! Мои боги уснули немного
    на широкой груди своего ненадёжного бога –
    
    так они называют меня. Я вздыхаю чуток
    и считаю до ста, и смотрю, как дурак, в потолок.
    
    Баю-баю-баю, баю-баю-баю, баю-баю,
    не смеюсь над собой, но слегка сам себя улыбаю.
    
    Мои боги – я так называю три года подряд
    золотого ребёнка и мать его – вроде бы спят.
    
    Можно встать и писать, и печататься в собственном блоге:
    «Доброй ночи, Господь, и спасибо, что счастливы боги».
    
    ЭПИСТОЛА №4.
    
    Я – пишу, ты – читаешь меня, между нами черта,
    мы на разных полях, где одно именуется автор,
    
    а другое – читатель, читатель обязан читать
    всё, что автор напишет и это единственный фактор
    
    как бы определяющий нашу совместную жизнь,
    бытие, отношения, веру друг в друга шлифуя.
    
    За него, как за стебель нефритовый, крепко держись
    и читай, даже если не нравится то, что пишу я.
    
    По-другому никак, не бывает иных величин:
    не читатель, но здание, коему автор – основа.
    
    Каждый сам по себе невозможен по ряду причин,
    центровая: отсутствие смысла в значениях слова.
    
    То есть, слово-то было и будет, как божий миндаль,
    предвкушение вечности, чаша святого грааля,
    
    но, скажи мне, кому пригодится в хозяйстве педаль,
    если к ней не приложен сверкающий корпус рояля?
    
    Я – пишу, ты – читаешь меня, и другим не чета
    наша тонкая связь, у обоих – припухшие веки.
    
    Буду больше писать, чтобы ты ещё больше читал,
    а когда испишусь, то и ты – исчитайся навеки.
    
    

2012



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru