Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего


Избранное


(Свищев, Михаил)

    Повесть временных лет
    
    Мы сосновый клин вышибали клином,
    отходя ко сну, задували свечку
    и слепили бога из желтой глины,
    а из красной глины сложили печку.
    
    Старики углем подводили брови,
    и, кряхтя, сгибали свои колени,
    и поили бога овечьей кровью,
    и кидали в печку одно полено.
    
    Мы ломали хлеб пополам без крошек,
    упускали дичь, подбирали стрелы.
    И никто не думал, что бог хороший,
    и никто не спорил, что печка грела.
    
    …А они глядели прямей и строже,
    и носили волосы цвета стали,
    и любили запах огня и кожи,
    и сперва пришли, а потом остались.
    
    И из наших лбов распивали вина,
    и черпали воду из нашей речки...
    И слепили бога из желтой глины,
    а из красной глины сложили печку.
    
    
    Монгольское танго
    
    То ли моют полы, то ли пахнет полынь,
    То ли входит, садится, сдвигает столы
    Эскадрон, не дошедший до Ганга.
    Зябко скрипнет костыль, тихо всхлипнет медаль,
    И тапер отпирает трофейный рояль,
    И несется “Монгольское танго”...
    
    То ли хочется спеть, то ли чудится степь,
    То ли время запуталось в конском хвосте,
    Словно цепкий июльский репейник.
    И, припомнив мотив, они курят всю ночь,
    И глядят, и молчат, и хозяйская дочь
    Подает им четвертый кофейник.
    
    И не весел никто, и никто не сердит,
    Где кончается спирт, начинается флирт —
    Приглашают хозяйку на танец.
    Но за шторой давно рассвело, и уже
    Время прятать обратно свой маршальский жезл
    В комиссарский застиранный ранец...
    
    То ли моют полы, то ли пахнет полынь,
    То ли просто укол патефонной иглы,
    То ли дождь, то ли снег, то ли ангел,
    Теребя облака перебитым крылом,
    Входит в серое небо под острым углом
    С первым тактом “Монгольского танго”...
    
    
    Поезд
    
    Ночь. Январь. Курьерский скорый. Ресторан.
    Едут в отпуск два майора. Капитан
    затонувшего в итоге корабля
    уронил себе под ноги три рубля.
    
    Их украдкой поднимают или нет,
    и, навечно занимая туалет,
    то ли Света, то ли Настя, вся ничья,
    превратит свои запястья в два ручья…
    
    Покосившийся шлагбаум. Протвино.
    Едет в ссылку розенбаум, иванов,
    едут отроки и сроки, их отцы,
    сутенеры и пророки, близнецы,
    
    мастера и маргариты... Льет вода,
    то фонарь сверкнет на бритве, то звезда.
    Запотевшее окошко. Тянет в сон.
    Переедет чью-то кошку колесом...
    
    Едет токарь, едет пахарь, декабрист,
    проститутка, два монаха, атеист,
    едет клоунская группа (в добрый час!),
    едут в морг четыре трупа, два врача,
    
    едут дети, ветераны, времена,
    ордена и чемоданы. И она.
    Нелюбима, неотпета, немила,
    два браслета, две монеты, два крыла,
    
    фиолетовое ушко и манто...
    А за ней лицом в подушку, это кто?!
    Эти руки, эти кудри, борода —
    эмигрант из ниоткуда в никуда.
    
    К ней вошел почти насильно, с парой груш,
    и печальный, и красивый, и не муж.
    …Подготовлен был на совесть их ночлег,
    проплывал в снегу по пояс их ковчег,
    
    мимо ехали вокзалы-города,
    и мерещились то шпалы, то вода...
    
    
    Элегия
    
    В стеклянной шкатулке найди подходящий лоскут,
    Зажмурь левый глаз и взгляни, словно новый Кутузов,
    Как русская осень привычно сжигает Москву
    И путает карты последним, случайным французам.
    
    Задумчивый дворник разводит сырые костры.
    В конце октября, на окраине Третьего Рима,
    Вдыхай этот запах, бессмысленный запах листвы,
    Гляди, как отечество сладким становится дымом.
    
    Чадят незабудки, пылает сухой остролист,
    Что город, что сердце — чем чище, тем, значит, бездомней…
    И службы спасенья никем не спасенных столиц
    Пушистой золой раздают их по детским ладоням.
    
    На прежних погостах желтеют пустые холмы,
    И мертвые тени привычно выходят на сцену.
    …И тени живых подпирают кирпичные стены,
    В конце октября, на подмостках грядущей зимы.
    
    
    De profundis
    
    Мы пройдемся через ночь, как сквозь строй,
    Ты не будешь ни женой, ни сестрой,
    А я буду на лицо сероват —
    Не царевич и не волк. И не брат.
    
    А за нами — шомпола-фонари,
    А за нами со среды до зари
    Всюду стрелочки-мосты сведены,
    А за нами — ни вины, ни спины...
    
    Папироска на губах загорчит,
    Остановишься, вздохнешь, промолчишь,
    В пол-улыбки подмигнешь, в полбеды,
    И не станет ни вина, ни воды...
    
    И не хватит ни хлебов, ни ножей,
    Не воскреснешь — ни потом, ни уже,
    Потому что и душа — посмотреть —
    Не похожа ни на жизнь, ни на смерть,
    
    Ей другие берега далеки,
    Потому что ни весла, ни руки,
    Потому что по Москве черный газ
    Проплывает сквозь дома мимо нас...
    
    А за нами — все овраги-сады,
    И не гаснет с четверга до среды
    Чье-то узкое окно, словно дверь
    В послезавтра,
     во вчера
     да в теперь...
    
    
    
    Четыре оврага
    
    Наш город не помнил ни герба, ни флага.
    Куранты на башнях прилежно хромали.
    Больница, тюрьма да четыре оврага,
    Которые мы называли холмами.
    
    И были, наверно, по-своему правы,
    И жили, наверно, недолго, но просто...
    И экс-прихожане двенадцати храмов
    Собой удобряли двенадцать погостов.
    
    Лихие прабабки справляли столетья,
    Все сказки счастливо кончались венцами.
    От браков рождались здоровые дети,
    Которые нас называли отцами
    
    Не то привычке, не то по ошибке
    И вскоре ошибки своей устыдились...
    Они дотемна собирали пожитки
    И все как один досветла уходили.
    
    Они волокли чемоданы и лица,
    Они занимали вагоны и трюмы,
    А после — ложились в чужие больницы,
    А после — садились в далекие тюрьмы...
    
    И были, наверно, по-своему правы,
    И жили, наверно, своими умами,
    Украдкой молясь за четыре канавы,
    Которые мы называли холмами.
    
    * * *
    
    Когда, наконец, мы получим покой,
    я стану бревном, а ты станешь рекой
    и сможешь, едва прикасаясь устами,
    делить мое тело на щепки и дрожь.
    Но ты никогда никуда не впадешь,
    и я никогда ни к чему не пристану.
    
    Нас как-то окрестят — тебе все равно,
    ты будешь Рекою Несущей Бревно.
    Обещанный сразу пяти океанам,
    я стану знаменьем для здешних племен.
    Но если тебе вдруг не хватит имен,
    то может быть, я назову тебя Анной.
    
    И прошлые годы, как будто взаймы,
    сольются в судьбу от зимы до зимы.
    Совместный наш путь будет легким и длинным,
    как всякое средство, забывшее цель,
    и нам померещится в самом конце,
    что мы не прошли еще и половины.
    
    И я буду гол, а ты будешь нага,
    и оба, меняя поля на луга,
    согласно теченью, покинем без грусти
    ту местность, где мы не имели врагов.
    …И крепкие руки иных берегов
    однажды сойдутся на высохшем русле.
    
    Звезда
    
    В январском снегу утопал подоконник.
    Большие зрачки ее были спокойны,
    и только в глубоких точеных глазницах
    дрожали две тени, как тушь на ресницах.
    
    Дремали предметы, жильцы и растенья.
    Она проходила сквозь двери и стены
    со звуком, как будто бы рвали бумагу,
    не бросив ни слова, не сделав и шага.
    
    Она миновала ступени, перила,
    светя все тревожней, все ближе. И было
    в ее осторожном задумчивом свете
    немного от жизни, немного от смерти.
    
    …По мягким коврам, поседевшим от пыли,
    она проходила вслепую, навылет,
    сквозь хлопок и шелк, сквозь суставы и кости,
    легко, как хозяйка, и тихо, как гостья.
    
    Валькирии
    
    Они не боятся псалмов капеллана, даже
    иногда ему подпевают
    высоким голосом.
    Но все, что ни делают,
    они делают очень страшно,
    особенно — когда поправляют волосы.
    
    Они никогда не стирают свои одежды
    цвета крови,
    до капли ушедшей в пашню.
    И даже с мужчинами
    обращаются очень нежно,
    особенно — когда подбирают павших.
    
    Они назначают свиданья на бранном поле.
    Их кольчуги
    легче льняного кружева.
    Но смотреть им в глаза
    почему-то ужасно больно,
    особенно мертвому и тем более — без оружия.
    
    
    
    Светомузыка
    
    Ты играй-ворожи — вальс-бостон,
    “Сказки Венского леса” ли,
    довоенная жизнь,
    словно старенький снимок рентгеновский,
    попадет под иглу
    патефона, что ласковой сволочью,
    как ногтем по стеклу,
    заскребет по слепым да осколочным.
    Там на майский парад
    выстилая балконы перинами,
    заведут аппарат,
    что из Праги везли, из Берлина ли,
    и за тысячу верст
    в дерматиновой пасти раззявленной
    нарисованный пес
    обернется на “Голос хозяина”.
    Там дистрофик-весна
    отражается в сереньких лужицах,
    и иголка-блесна
    засверкает, залает, закружится
    по провалам глазниц,
    в медсанбате руками заляпанным,
    и по тем, что срослись,
    и по тем, что под корень оттяпаны.
    Там плывут по ручьям
    треугольники в школьную клеточку, —
    там медали бренчат
    и топорщатся желтые ленточки
    на пустых рукавах,
    словно бирки без имени-отчества.
    Там в пластинке слова —
    потому что по кругу — не кончатся.
    И взорвется мотив,
    дребезжа запотевшими кружками,
    там мальчишка, забыв
    про отцовский ТТ под подушкою,
    от обновки слепой,
    примеряет сандалики узкие.
    Там вчерашняя боль
    превращается в легкую музыку.
    Там идут на убой,
    не меняя рубаху нательную,
    чтоб вернуться домой —
    патефонной трубой, светотенью ли, —
    чтоб нашарить ключи
    там, где спрятал… А значит, и к лучшему,
    что нельзя залечить.
    Можно только по новой прослушивать.
    
    
    
    м. Площадь Революции
    
    с точки зрения сходства
    мертвые убедительнее живых
    но правдивей всего
    бронза передает то
    что при других обстоятельствах
    никогда не сможет
    стать бронзой —
    складку шинели
    трепетанье глазного белка
    мягкие ямочки
    на подбородке младенца
    поэтому пес пограничника
    был всегда интересней
    револьвера матроса
    а бедро пловчихи
    на ощупь
    казалось взрывоопасней
    чем ручная граната
    за поясом красногвардейца
    

2011



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru