Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего


Избранное


(Рыжий, Борис)

    * * *
    
    Так гранит покрывается наледью,
    и стоят на земле холода, -
    этот город, покрывшийся памятью,
    я покинуть хочу навсегда.
    Будет теплое пиво вокзальное,
    будет облако над головой,
    будет музыка очень печальная -
    я навеки прощаюсь с тобой.
    Больше неба, тепла, человечности.
    Больше черного горя, поэт.
    Ни к чему разговоры о вечности,
    а точнее, о том, чего нет.
    
    Это было над Камой крылатою,
    сине-черною, именно там,
    где беззубую песню бесплатную
    пушкинистам кричал Мандельштам.
    Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
    выбивает окно кулаком
    (как Григорьев, гуляющий в таборе)
    и на стеклах стоит босиком.
    Долго по полу кровь разливается.
    Долго капает кровь с кулака.
    А в отверстие небо врывается,
    и лежат на башке облака.
    
    Я родился - доселе не верится -
    в лабиринте фабричных дворов
    в той стране голубиной, что делится
    тыщу лет на ментов и воров.
    Потому уменьшительных суффиксов
    не люблю, и когда постучат
    и попросят с улыбкою уксуса,
    я исполню желанье ребят.
    Отвращенье домашние кофточки,
    полки книжные, фото отца
    вызывают у тех, кто, на корточки
    сев, умеет сидеть до конца.
    
    Свалка памяти: разное, разное.
    Как сказал тот, кто умер уже,
    безобразное - это прекрасное,
    что не может вместиться в душе.
    Слишком много всего не вмещается.
    На вокзале стоят поезда -
    ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
    Знать, забрили болезного. "Да
    ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
    На прощанье страшнее рассвет,
    чем закат. Ну, давай поцелуемся!
    Больше черного горя, поэт.
    
    * * *
    
    Еще не погаснет жемчужин
    соцветие в городе том,
    а я просыпаюсь, разбужен
    протяжным фабричным гудком.
    Идет на работу кондуктор,
    шофер на работу идет.
    Фабричный плохой репродуктор
    огромную песню поет.
    Плохой репродуктор фабричный,
    висящий на красной трубе,
    играет мотив неприличный,
    как будто бы сам по себе.
    Но знает вся улица наша,
    а может, весь микрорайон:
    включает его дядя Паша,
    контужен фугаскою он.
    А я, собирая свой ранец,
    жуя на ходу бутерброд,
    пускаюсь в немыслимый танец
    известную музыку под.
    Как карлик, как тролль на базаре,
    живу и пляшу просто так.
    Шумите, подземные твари,
    покуда я полный мудак.
    Мутите озерные воды,
    пускайте по лицам мазут.
    Наступят надежные годы,
    хорошие годы придут.
    Крути свою дрянь, дядя Паша,
    но лопни моя голова,
    на страшную музыку вашу
    прекрасные лягут слова.
    
    * * *
    
    Дядя Саша откинулся. Вышел во двор.
    Двадцать лет отмотал: за раскруткой раскрутка.
    Двадцать лет его взгляд упирался в забор,
    чай грузинский ходила кидать проститутка.
    
    - Народились, пока меня не было, бля, -
    обращается к нам, улыбаясь, - засранцы!
    Стариков помянуть бы, чтоб пухом земля,
    но пока будет музыка, девочки, танцы.
    
    Танцы будут: наденьте свой модный костюм
    двадцатилетней давности, купленный с куша,
    опускайтесь с подружкой в прокуренный трюм
    кабака - пропустить пару стопочек пунша.
    
    Танцы будут: и с финкой Вы кинетесь на
    двух узбеков, "за то, что они спекулянты".
    Лужа крови смешается с лужей вина,
    издеваясь, Шопена споют музыканты.
    
    Двадцать лет я хожу по огромной стране,
    где мне жить, как и Вам, довелось, дядя Саша,
    и все четче, точней вспоминаются мне
    Ваш прелестный костюм и улыбочка Ваша.
    
    Вспоминается мне этот маленький двор,
    длинноносый мальчишка, что хнычет, чуть тронешь,
    и на финочке Вашей красивый узор:
    - Подарю тебе скоро (не вышло!), жиденыш.
    
    ПИСАТЕЛЬ
    
    Как таксист, на весь дом матерясь,
    за починкой кухонного крана
    ранит руку и, вытерев грязь,
    ищет бинт, вспоминая Ивана
    
    Ильича, чуть не плачет, идет
    прочь из дома: на волю, на ветер -
    синеглазый худой идиот,
    переросший трагедию Вертер -
    
    и под грохот зеленой листвы
    в захламленном влюбленными сквере
    говорит полушепотом: "Вы,
    там, в партере!"
    
    * * *
    
    Похоронная музыка
    на холодном ветру.
    Прижимается муза ко
    мне: я тоже умру.
    
    Духовые, ударные
    в плане вечного сна.
    О мои безударные
    "о", ударные "а".
    
    Отрешенность водителя,
    землекопа возня.
    Не хотите, хотите ли,
    и меня, и меня
    
    до отверстия в глобусе
    повезут на убой
    в этом желтом автобусе
    с полосой голубой.
    
    * * *
    
    Ночь - как ночь, и улица пустынна
     так всегда!
    Для кого же ты была невинна
     и горда?
    
    ...Вот идут гурьбой милицанеры -
     все в огнях
    фонарей - игрушки из фанеры
     на ремнях.
    
    Вот летит такси куда-то с важным
     седоком,
    чуть поодаль - постамент с отважным
     мудаком.
    
    Фабрики. Дымящиеся трубы.
     Облака.
    Вот и я, твои целую губы:
     ну, пока.
    
    Вот иду вдоль черного забора,
     набекрень
    кепочку надев, походкой вора,
     прячась в тень.
    
    Как и все хорошие поэты
     в двадцать два,
    я влюблен - и вероятно, это
     не слова.
    
    * * *
    
    Как пел пропойца под моим окном!
    Беззубый, перекрикивая птиц,
    пропойца под окошком пел о том,
    как много в мире тюрем и больниц.
    
    В тюрьме херово: стражники, воры.
    В больнице хорошо: врач, медсестра.
    Окраинные слушали дворы
    такого рода песни до утра.
    
    Потом настал мучительный рассвет,
    был голубой до боли небосвод.
    И понял я: свободы в мире нет
    и не было, есть пара несвобод.
    
    Одна стремится вопреки убить,
    другая воскрешает вопреки.
    Мешает свет уснуть и, может быть,
    во сне узнать, как звезды к нам близки.
    
    * * *
    
    От заворота умер он кишок.
    В газете: "...нынче утром от инфаркта..."
    и далее коротенький стишок
    о том, как тает снег в начале марта.
    
    - Я, разбирая папины архи-
    вы, - томно говорила дочь поэта, -
    нашла еще две папки: всё стихи.
    Прелестница, да плюньте вы на это.
    
    Живой он, верно, милый был старик,
    возил вас в Переделкино, наверно.
    Живите жизнь и не читайте книг,
    их пишут глупо, вычурно и скверно.
    
    Вам двадцать лет, уже пристало вам
    пленять мужчин голубизною взора.
    Где смерть прошлась косою по кишкам,
    не надо комсомольского задора.
    
    * * *
    
    Я уеду в какой-нибудь северный город,
    закурю папиросу, на корточки сев,
    буду ласковым другом случайно проколот,
    надо мною раcплачется он, протрезвев.
    
    Знаю я на Руси невеселое место,
    где веселые люди живут просто так,
    попадать туда страшно, уехать - бесчестно,
    спирт хлебать для души и молиться во мрак.
    
    Там такие в тайге расположены реки,
    там такой открывается утром простор,
    ходят местные бабы, и беглые зеки
    в третью степень возводят любой кругозор.
    
    Ты меня отпусти, я живу еле-еле,
    я ничей навсегда, иудей, психопат:
    нету черного горя, и черные ели
    мне надежное черное горе сулят.
    
    * * *
    
     О. Дозморову
    
    Над головой облака Петербурга.
    Вот эта улица, вот этот дом.
    В пачке осталось четыре окурка -
    видишь, мой друг, я большой эконом.
    
    Что ж, закурю, подсчитаю устало:
    сколько мы сделали, сколько нам лет?
    Долго еще нам идти вдоль канала,
    жизни не хватит, вечности нет.
    
    Помнишь ватагу московского хама,
    читку стихов, ликованье жлобья?
    Нет, нам нужнее "Прекрасная дама",
    желчь петербургского дня.
    
    Нет, мне нужней прикурить одиноко,
    взором скользнуть по фабричной трубе,
    белою ночью под окнами Блока,
    друг дорогой, вспоминать о тебе!
    
    КИНО
    
    Вдруг вспомнятся восьмидесятые
    с толпою у кинотеатра
    "Заря", ребята волосатые
    и оттепель в начале марта.
    
    В стране чугун изрядно плавится
    и проектируются танки.
    Житуха-жизнь плывет и нравится,
    приходят девочки на танцы.
    
    Привозят джинсы из Америки
    и продают за пол-зарплаты
    определившиеся в скверике
    интеллигентные ребята.
    
    А на балконе комсомолочка
    стоит немножечко помята,
    она летала, как Дюймовочка,
    всю ночь в объятьях депутата.
    
    Но все равно, кино кончается,
    и все кончается на свете:
    толпа уходит, и валяется
    сын человеческий в буфете.
    
    АННА
    
    ...Я все придумал сам, что записал,
    однако что-то было, что-то было.
    Пришел я как-то к дочери поэта,
    скончавшегося так скоропостижно,
    что вроде бы никто и не заметил.
    Читал его стихи и пил наливку.
    В стихах была тоска, в наливке - клюква,
    которую вылавливать сначала
    я ложечкой пытался, а потом,
    натрескавшись, большим и средним пальцем,
    о скатерть вытирая их. Сиренью
    и яблонями пахло в той квартире.
    
    А Анна говорила, говорила -
    конечно, дочь поэта звали Анной, -
    что папа был приятель Евтушенки,
    кивала на портретик Евтушенко,
    стоявший на огромнейшем комоде.
    Как выше было сказано, сиренью
    и яблонями пахло в той квартире.
    
    Есть люди странные в подлунном мире,
    поэтами они зовут себя:
    стихи совсем плохие сочиняют,
    а иногда рожают дочерей
    и Аннами, конечно, называют.
    И Анны, словно бабочки, порхают,
    живут в стихах, стихов не понимают.
    Стоят в нарядных платьях у дверей,
    и жалобно их волосы колышет
    сиреневый и яблоневый ветер.
    
    А Анна говорила, говорила,
    что, разбирая папины архивы,
    так плакала, чуть было не сошла
    с ума, и я невольно прослезился -
    хотя с иным намереньем явился,
    поцеловал и удалился вон.
    
    МАТЕРЩИННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
    
    "Борис Борисыч, просим вас читать
     стихи у нас". Как бойко, твою мать.
    "Клуб эстети". Повесишь трубку: дура,
     иди ищи другого дурака.
    И комом в горле дикая тоска:
     хуе-мое, угу, литература.
    
    Ты в пионерский лагерь отъезжал:
     тайком подругу Юлю целовал
    всю смену, было горько расставаться,
     но пионерский громыхал отряд:
    "Нам никогда не будет 60,
     а лишь 4 раза по 15!"
    
    Лет пять уже не снится, как ебешь, -
     от скуки просыпаешься, идешь
    по направленью ванной, таулета
     и, втискивая в зеркало портрет
    свой собственный - побриться на предмет,
     шарахаешься: кто это? Кто это?
    
    Да это ты! Небритый и худой.
     Тут, в зеркале, с порезанной губой.
    Издерганный, но все-таки прекрасный,
     надменный и веселый Б. Б. Р.,
    безвкусицей что счел бы, например,
     порезать вены бритвой безопасной.
    
    * * *
    
    Рейн Евгений Борисыч уходит в ночь,
    в белом плаще английском уходит прочь.
    В черную ночь уходит в белом плаще,
    вообще одинок, одинок вообще.
    
    Вообще одинок, как разбитый полк:
    ваш Петербург больше похож на Нью-Йорк.
    Вот мы сидим в кафе и глядим в окно:
    Леонтьев А., Рыжий Б., Дозморов О.
    
    Вспомнить пытаемся каждый любимый жест:
    как матерится, как говорит, как ест.
    
    Как одному: "другу", а двум другим
    он "Сапожок" подписывал: "дорогим".
    
    Как говорить о Бродском при нем нельзя.
    Встал из-за столика: не провожать, друзья.
    Завтра мне позвоните, к примеру, в час.
    Грустно и больно: занят, целую вас!
    
    * * *
    
    Снег за окном торжественный и гладкий,
     пушистый, тихий.
    Поужинав, на лестничной площадке
     курили психи.
    
    Стояли и на корточках сидели
     без разговора.
    Там, за окном, росли большие ели -
     деревья бора.
    
    План бегства из больницы при пожаре
     и все такое.
    ...Но мы уже летим в стеклянном шаре.
     Прощай, земное!
    
    Всем все равно куда, а мне - подавно,
     куда угодно.
    Наследственность плюс родовая травма -
     душа свободна.
    
    Так плавно, так спокойно по орбите
     плывет больница.
    Любимые, вы только посмотрите
     на наши лица!
    
    * * *
    
     Водки, что ли...
    
     А. Г.
    
    После многодневного запоя
    синими глазами мудака
    погляди на небо голубое,
    тормознув у винного ларька.
    
    Боже, как все мило получалось:
    рифма-дура клеилась сама,
    ластилась, кривлялась, вырывалась
    и сводила мальчика с ума.
    
    Плакала, жеманница, молилась.
    Нынче ухмыляется, смотри:
    как-то все, мол, глупо получилось,
    сопли вытри и слезу сотри.
    
    Да, сентиментален, это точно.
    Слезы, рифмы, все, что было, - бред.
    Водка скиснет, но таким же точно
    небо будет через тыщу лет.
    
    ВЕРТЕР
    
    Темнеет в восемь - даже вечер
    тут по-немецки педантичен.
    И сердца стук бесчеловечен,
    предельно тверд, не мелодичен.
    
    В подвальчик проливает месяц
    холодный свет, а не прощальный.
    И пиво пьет обрюзгший немец,
    скорее скучный, чем печальный.
    
    Он, пересчитывая сдачу,
    находит лишнюю монету.
    Он щеки надувает, пряча
    в карман вчерашнюю газету.
    
    В его башке полно событий,
    его политика тревожит.
    Выходит в улицу, облитый
    луной - не хочет жить, но может.
    
    В семнадцать лет страдает Вертер,
    а в двадцать два умнеет, что ли.
    И только ветер, ветер, ветер
    заместо памяти и боли.
    
    * * *
    
    Над саквояжем в черной арке
    всю ночь играл саксофонист.
    Пропойца на скамейке в парке
    спал, подстелив газетный лист.
    
    Я тоже стану музыкантом
    и буду, если не умру,
    в рубахе белой с черным бантом
    играть ночами, на ветру.
    
    Чтоб, улыбаясь, спал пропойца
    под небом, выпитым до дна.
    Спи, ни о чем не беспокойся,
    есть только музыка одна.

2001



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru