Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего


Избранное


(Цветков, Алексей)

    Из книги "Сборник пьес для жизни соло" (1978)
    
    * * *
    
    Гарь полуночная, спеленутая тишь,
    Ревизия пропорций и расценок.
    Взойдет луна - и сослепу летишь,
    Как комнатная птица, головой в простенок.
    
    В фарватер потемневшего стекла
    Врезается рябина отмелью нечеткой.
    Вчера пятак весь день ложился на орла.
    Сегодня упадет решеткой.
    
    Сегодня будет дождь, на завтрак молоко,
    И падалиц в саду пунктирные эскизы.
    Озябшая голубизна легко
    Осядет в пыль, на стены и карнизы.
    
    Она омоет дом, отрежет все пути,
    Скользнет вдоль изгороди в лихорадке танца,
    И будешь ты грустна, что вот, нельзя уйти
    И тяжело, немыслимо остаться.
    
    
    Медленная баллада
    
    Скитались по лестницам, дымно и тяжко,
    Отравным "Памиром" давились в углу,
    Где облачный свет, как ночная рубашка,
    Прозрачным соблазном стекал по стеклу.
    На срезах сердец полыхала обида,
    И корчился полдень на кромке витка
    Экранными бликами в кадре рапида,
    Растерянный жест растянув на века.
    
    Жара набухала, как мусорный ящик.
    Дымилось перо на литом верстаке,
    Черкая бумаги в поток исходящих
    С нечаянным матом в казенной строке.
    Пузырились гребни бумажного теста,
    В курятнике мыслей гнусавил хорек,
    Как будто мгновенье не двигалось с места,
    Как будто минута текла поперек.
    
    Брели наобум коридорным ущельем,
    Сквозь строй турникетов плелись не спеша,
    Где сонный вахтер изможденным кощеем
    Скупое бессмертие пил из ковша.
    Паскудили бронхи автобусным чадом,
    В газетном окне наблюдали Вьетнам,
    Жевали. И все это было началом
    Единственной жизни, позволенной нам.
    
    Ночной циферблат, увеличенный втрое,
    Столетие в липах минут на пяток,
    Как будто в земной перегретой утробе
    Сорвался со шкива ременный поток.
    Галантные па напомаженным сукам,
    Пол-литра по кругу в подъездной тиши.
    Курили. И все это было досугом,
    Восторгом, хоть кол на макушке теши.
    
    Качалась луна, облаками перната,
    Проскальзывал поезд, как нить с челнока,
    Но медлила полночь, как медлит граната,
    Когда в кулаке леденеет чека.
    Впотьмах предавались минутному счастью.
    Толклись на панелях, себе на уме.
    И время клонилось к рассветному часу
    Так медленномедленномедленноме
    
    
    * * *
    
    Руки вымыты, морды гладки,
    Все в кондиции, как скоты.
    Ожидание неполадки,
    Наступление пустоты.
    Я влетел, как ослепший кролик,
    В водопаде шампанских брызг,
    В этот мир, штормовой до колик,
    В этот зимний собачий визг.
    Бронтозавры в кустах лещины
    Состязаются, дребезжа.
    Предвкушение чертовщины,
    Состояние миража.
    Вперемежку бонтон и косность,
    Респектабельные стишки.
    Но жгутом пролегает космос
    От зубов до прямой кишки.
    Некто сумрачный из пеласгов,
    Злобовержец с рионских круч.
    Вестник времени, как неласков
    Шелестящий закатный луч.
    Здесь от Яузы до Фонтанки
    Я растекся по мостовой.
    И трясет меня, как в фанданго,
    Каждой клеточкой и фалангой,
    Каждой веною мозговой.
    
    
    * * *
    
    У лавки табачной и винной
    В прозрачном осеннем саду
    Ребенок стоит неповинный,
    Улыбку держа на виду.
    Скажи мне, товарищ ребенок,
    Игрушка природных страстей,
    Зачем среди тонких рябинок
    Стоишь ты с улыбкой своей?
    Умен ты, видать, не по росту,
    Но все ж, ничего не тая,
    Ответь, симпатичный подросток,
    Что значит улыбка твоя?
    
    И тихо дитя отвечает:
    С признаньем своим не спеши.
    Улыбка моя означает
    Неразвитость детской души.
    Я вырасту жертвой бессонниц,
    С прозрачной ледышкой внутри.
    Ступай же домой, незнакомец,
    И слезы свои оботри.
    
    
    * * *
    
    Надвигается вечер, стахановец в темном забое.
    Исполняется время, судьбой запасенное впрок.
    Прежде сумерек свет - остальное не стоит заботы,
    Только б свету над нами гореть установленный срок.
    
    Скоро спрячется мир под широкую лопасть прилива.
    Наши нежные лица от прожитой жизни черны.
    В этот солнечный миг даже кровь в наших венах пуглива,
    И спидометр сердца дрожит у граничной черты.
    
    Я прощу себе детство (а жизни уже половина),
    Затянувшихся игр обращенные к небу дворы.
    Успокойся, малыш, неудача твоя поправима,
    Только б верхнему свету не гаснуть до смертной поры.
    
    И покуда земля не сойдет с журавлиной орбиты
    И февральский закат не расколется, медно звеня,
    Надо бережно жить, не тая ни вражды, ни обиды,
    Как бывает во сне после долгого летнего дня.
    
    Чтобы веру иметь и любовь находить непохожей,
    Хлопотливым народам и каждому на одного,
    Нам от Бога нужна только звездочка пульса под кожей
    И, наверное, свет, потому что темно без него.
    
    
    Каменная баллада
    
    Пока я по свету брожу, полунем
    От водки, в железном плену обихода,
    Как тысячи лет до меня Полифем,
    Пока за околицей спит непогода,
    И мы в луна-парках, безумно горды,
    Досуг предаем соловьям и гвоздикам,
    Планета о камне поет безъязыком
    Шершавым размером моренной гряды.
    
    Обрыв, на который еще малышом
    Я вышел в наследственном праве потомка,
    Уходит во мрак, где торчат нагишом
    Поющие скалы из пены потока.
    Мы в рай обратили земной майорат,
    Но нет нашей воли в кромешных глубинах,
    Где долгие мили камней нелюбимых
    О каменной жизни впотьмах говорят.
    
    Я верю в упорство древесных корней,
    Где высшая ставка на каждую почку.
    Но как отыскать среди темных камней
    Для бережной жизни надежную почву?
    Их мертвый порядок с живым незнаком.
    От наших теорий гранит не умнеет,
    А смертное горло пропеть не умеет
    Мелодию камня своим языком.
    
    Мы женщин целуем у жухлых осин,
    Отборной пшеницей поля засеваем,
    Мы строим заводы, мы жжем керосин,
    И ногти стрижем, и друзей забываем.
    Мы пленные овцы, загон на замке,
    Не ведаем смысла закатного блика.
    Планета дрожит от беззвучного крика,
    А мы говорим на своем языке.
    
    В осенних садах опадает листва,
    Растут поколенья с упорством недужным,
    Но смертное тело не знает родства
    С плитой диорита, с базальтом наружным.
    Беснуется магма в земном позвонке,
    Алмазная месса звенит перед Богом,
    Поющие камни идут по дорогам -
    А мы говорим на своем языке.
    
    
    * * *
    
    Под заботливой кожей сгущалась продольная хорда,
    В календарном цеху штамповали второе число.
    "Эта жизнь - о любви", - объявили у темного входа,
    И прозревшее тело в меня ежедневно росло.
    
    Непочатая кровь бушевала в младенце капризном,
    И, когда акушер деловитое слово сказал,
    Я приветствовал день неказистым своим организмом,
    Как чугуевский житель приветствует Курский вокзал.
    
    Из военных руин поднималась земля трудовая,
    От Невы до Балкан часовой проходил по стене.
    Что я смыслил тогда, первородство свое отдавая
    За пророческий голос в навеки оглохшей стране?
    
    Я ходил в города провозвестником рая лесного -
    Как мутило меня в ритуале дворцовых манер,
    Как я мстил за себя, как хлестал ненавистное слово -
    Аж до крови живой, по утрам выгоняя в манеж.
    
    Этот мир - колесо, только с ободом руки связали.
    Эта жизнь - о любви, как в забитом колодце звезда.
    Для кого я живу, для кого я кричу на вокзале,
    Где на сотнях платформ, обезумев, ревут поезда?
    
    
    * * *
    
    Ситуация А. Человек возвратился с попойки
    В свой покинутый дом, на простор незастеленной койки,
    Как шахтерская смена спускается в душный забой.
    Он подобен корове в канун обязательной дойки,
    Но доярка в запое, и что ему делать с собой?
    Он прикроет окно, где свинцовые звезды навылет,
    Сигарету зажжет, бельевую веревку намылит
    И неловко повиснет, скрипя потолочной скобой.
    
    Ситуация В. Соблюдая отцовский обычай,
    Он пройдет до конца по тропе орденов и отличий,
    Приумножит почет и пристойный достаток в семье.
    Но проснется душа, словно осенью выводок птичий,
    И останется плоть остывать на садовой скамье.
    Он ложится навек под ковер замерзающих пашен,
    Погребальный пиджак орденами богато украшен.
    Что он выиграл, бедный, с нетронутой болью в лице?
    Ситуация А. Ситуация В. Ситуация С
    
    
    * * *
    
    Не судите меня, торопливые мальчики детства!
    Наши судьбы несхожи, но у Господа в кепке равны.
    По кольцу Магеллана бегу, не успев оглядеться,
    Чтобы в собственный дом упереться с другой стороны.
    
    Я сорвался в карьер, и трибуны в презрительном вое,
    Но с привычного круга не принудишь сойти рысака.
    Не судите меня, мы подсудны единственной воле,
    Полномочные звезды за нами следят свысока.
    
    Ах, ледовое поле, что ж ты треснуло всей серединой?
    Неужели вовеки не свидимся в Божьем аду,
    Диоскуры мои, соучастники жизни единой,
    Или смерти на всех, от которой и я не уйду?
    
    И кому воссоздать нашей дружбы расколотый слепок,
    Как тевтонский витраж из кусков неживого стекла?
    Не судите меня, напоите меня напоследок
    Эликсиром забвенья, что не сходит у вас со стола.
    
    Но пока не погасли расходящихся льдин очертанья
    И обрывки речей различимы в ночной полутьме,
    Поклянемся запомнить безжалостный год вычитанья,
    Чтобы срок умноженья справедливо назначить в уме.
    
    
    * * *
    
    На четверых нетронутое мыло,
    Семейный день в разорванном кругу.
    Нас не было. А если что и было -
    Четыре грустных тени на снегу.
    Там нож упал - и в землю не вонзится.
    Там зеркало, в котором отразиться
    Всем напряженьем кожи не смогу.
    
    Прильну зрачком к трубе тридцатикратной -
    У зрения отторгнуты права.
    Где близкие мои? Где дом, где брат мой
    И город мой? Где ветер и трава?
    Стропила дней подрублены отъездом.
    Безумный плотник в воздухе отвесном
    Огромные расправил рукава.
    
    Кто в смертный путь мне выгладил сорочку
    И проводил медлительным двором?
    Нас не было. Мы жили в одиночку.
    Не до любви нам было вчетвером.
    Ах, зеркало под суриком свекольным,
    Безумный плотник с ножиком стекольным,
    С рулеткой, с ватерпасом, с топором.
    
    
    * * *
    
    На земле пустая лебеда,
    Горизонт раздвоенный приподнят.
    Умираешь - тоже не беда,
    Под землею известь и вода
    Вещество до края переполнят.
    
    Краток век собачий или птичий,
    Повсеместно смерть вошла в обычай.
    Тех, что в детстве пели надо мной,
    На ветвях не видно ни одной.
    Кошки нашей юности заветной
    Выбыли из жизни незаметной,
    Каждая в могилке ледяной.
    
    Больше Горького и Короленки,
    Отошедших в землю подо мной,
    Для меня значенье канарейки,
    Лошади порядок потайной.
    Даже дети, целясь из рогатки,
    Не дадут нам смысла и разгадки,
    Потому что известь и вода
    Не заменят птицы никогда.
    
    
    * * *
    
    Оскудевает времени руда.
    Приходит смерть, не нанося вреда.
    К машине сводят под руки подругу.
    Покойник разодет, как атташе.
    Знакомые съезжаются в округу
    В надеждах выпить о его душе.
    
    Покойник жил - и нет его уже,
    Отгружен в музыкальном багаже.
    И каждый пьет, имея убежденье,
    Что за столом все возрасты равны,
    Как будто смерть - такое учрежденье,
    Где очередь - с обратной стороны.
    
    Поет гармонь. На стол несут вино.
    А между тем все умерли давно,
    Сойдясь в застолье от семейных выгод
    Под музыку знакомых развозить,
    Поскольку жизнь всегда имеет выход,
    И это смерть. А ей не возразить.
    
    Возьми гармонь и пой издалека
    О том, как жизнь тепла и велика,
    О женщине, подаренной другому,
    О пыльных мальвах по дороге к дому,
    О том, как после стольких лет труда
    Приходит смерть. И это не беда.
    
    
    * * *
    
    зачем живешь когда не страшно
    как будто вещь или плотва
    и до утра в твоем стакане
    вода печальная мертва
    душа воды не выбирает
    в просвете стиксовых осин
    но до отметки выгорает
    ее кровавый керосин
    
    живущий в страхе неустанном
    не может вспомнить об одном
    а смерть железным кабестаном
    всю жизнь скрипела под окном
    и надо бережно бояться
    как девочка или лоза
    когда над озером двоятся
    беды любимые глаза
    
    твой прежний ум обезоружен
    в сетях великого ловца
    но дар судьбы как скромный ужин
    еще не съеден до конца
    и ты живешь в спокойном страхе
    не умирая никогда
    пока в осиновой рубахе
    стоит высокая вода
    
    
    * * *
    
    Я мечтал подружиться с совой, но, увы,
    Никогда я на воле не видел совы,
    Не сходя с городской карусели.
    И хоть память моя оплыла, как свеча,
    Я запомнил, что ходики в виде сыча
    Над столом моим в детстве висели.
    
    Я пытался мышам навязаться в друзья,
    Я к ним в гости, как равный, ходил без ружья,
    Но хозяева были в отъезде,
    И, когда я в ангине лежал, не дыша,
    Мне совали в постель надувного мыша
    Со свистком в неожиданном месте.
    
    Я ходил в зоопарк посмотреть на зверей,
    Застывал истуканом у дачных дверей,
    Где сороки в потемках трещали,
    Но из летнего леса мне хмурилась вновь
    Деревянная жизнь, порошковая кровь,
    Бесполезная дружба с вещами.
    
    Отвинчу я усталую голову прочь,
    Побросаю колесики в дачную ночь
    И свистульку из задницы выну,
    Чтоб шептали мне мыши живые слова,
    Чтоб военную песню мне пела сова,
    Как большому, но глупому сыну.
    
    
    Из книги "Состояние сна" (1980)
    
    
    * * *
    
    румяным ребенком уснешь в сентябре
    над рябью речного простора
    луна в канительном висит серебре
    над случаем детства простого
    сквозная осина в зените светла
    там птица ночует немая
    и мать как молитва стоит у стола
    нечаянный сон понимая
    и нет тишины навсегда убежать
    кончается детство пора уезжать
    
    едва отойдешь в меловые луга
    в угоду проснувшейся крови
    серебряной тенью настигнет луна
    вернуть под плакучие кроны
    упрячешь в ладони лицо навсегда
    в испуганной коже гусиной
    но нежная смерть словно мать навсегда
    в глаза поглядит под осиной
    венец семизвездный над ночью лица
    и детство как лето не знает конца
    
    
    * * *
    
    отверни гидрант и вода тверда
    ни умыть лица ни набрать ведра
    и насос перегрыз ремни
    затупился лом не берет кирка
    потому что как смерть вода крепка
    хоть совсем ее отмени
    
    все события в ней отразились врозь
    хоть рояль на соседа с балкона сбрось
    он как новенький невредим
    и язык во рту нестерпимо бел
    видно пили мы разведенный мел
    а теперь его так едим
    
    бесполезный звук из воды возник
    не проходит воздух в глухой тростник
    захлебнулась твоя свирель
    прозвенит гранит по краям ведра
    но в замерзшем времени нет вреда
    для растений звезд и зверей
    
    потому что слеп известковый мозг
    потому что мир это горный воск
    застывающий без труда
    и в колодезном круге верней чем ты
    навсегда отразила его черты
    эта каменная вода
    
    
    * * *
    
    в этот год передышки от кутежей и охот
    говорил мне врач затевая дневной обход
    не кори меня фрейдом все ж таки там европа
    там и виски с содой и лед даровой а здесь
    со времен батыя хоть пей хоть в петлю лезь
    перебор воды недолив сиропа
    
    (в этот медленный год дожидаясь конца зимы
    я друзьям по палате таблетки ссужал взаймы
    скрежетали дни словно в клюзе цепные звенья
    по утрам старожил на уборку шагал с ведром
    променяв свободу на корсаковский синдром
    и на бред подозренья
    
    календарь уверял что покуда мы здесь лежим
    в двух столицах земли успешно сменен режим
    два народных вождя безутешно почили в бозе
    но со всей москвы словно редкую дичь в музей
    два кряжистых атлета везли нам новых друзей
    на лихом чумовозе)
    
    я ответил ему мне до лампочки фрейд и фромм
    раз уж перхоть пошла то спокойнее топором
    я знаток златоуста и с ангелами на ты я
    но скажи блюститель с клистирным жезлом в говне
    отчего эта перхоть лежит испокон на мне
    с бессловесных лет со времен батыя
    
    
    * * *
    
    беззвучный рот плерома разевает
    по именам предметы вызывает
    пора природу мыть и убирать
    давайте понемногу умирать
    
    а мы ночлегом заняты под утро
    не чуя в пищеводах пирамид
    как медленная медная полундра
    по кегельбану млечному гремит
    
    мерцает воздух в шепоте крысином
    в проем ворот нацелено бревно
    не камни мы но с нашим керосином
    и худшее проспать немудрено
    
    в ночной казарме душно и матрасно
    стучит будильник глуше и скорей
    железный век устроенный напрасно
    срывается с шумерских якорей
    
    ах белочка росинка одуванчик
    картонный лес зажмурься и обрежь
    все собрано в особый чемоданчик
    и нет слюны заклеить эту брешь
    
    
    * * *
    
    в тесноте нефтеносной системы
    не имея товарной цены
    деликатные птицы свистели
    аккуратные травы цвели
    в середине иного куплета
    бронебойные шершни вокруг
    простирали к начальнику лета
    шестерни одинаковых рук
    лопасть света росла как саркома
    подминая ночную муру
    и сказал я заворгу райкома
    что теперь никогда не умру
    
    в пятилетку спешила держава
    на добычу дневного пайка
    а заворг неподвижно лежала
    возражать не желая пока
    ей понятно устройство системы
    реактивное небо над ней
    а кругом духовые секстеты
    подгоняли движение дней
    но земля ликовала уликой
    в межпланетном просвете окна
    и одной осторожной улыбкой
    никогда повторила она
    
    
    * * *
    
    я убит стремительным гранатом
    древних дней голуба и орел
    на меня патологоанатом
    херочинный ножик изобрел
    почестей покойному не надо
    он усоп как на зиму барсук
    разве вот варшавский пакт и нато
    саданут над гробом из базук
    
    срочной гибели макет олений
    зрак невозродимого быка
    из одних обыденных явлений
    молодость устроена была
    за коцитом светляки и сваи
    комаров коммерческие стаи
    дворников дамасские мечи
    святки в инсулиновой палате
    корешки квитанций об уплате
    ниагары пролитой мочи
    
    жаль я музыку играть не гершвин
    бритым бархатом ушей не грешен
    вепрь недреманный хоть тот же лось
    жалко умер вот не то б жилось
    
    
    * * *
    
    под родительский кров возвращаются сны прямиком
    словно стая коров перешедшая вброд рубикон
    
    перелетные сны переметные дни без числа
    в календарных как совесть набросках бумага честна
    
    эта крестная высь эта мазь эта легкая ось
    вологодская рысь костромская сова переделкинский лось
    
    под родительским кровом коров моровые гробы
    наблюденье земли челобитье у каждой травы
    
    черногубая речь червоточина пули в башке
    ледовитая лета и все мое детство вообще
    
    
    * * *
    
    когда любовь слетается в орду
    сплетая небо из ольховых веток
    свет голоса слипается во рту
    зазубренном и бой в запястьях редок
    взойдут глаза и горлом хлынет ночь
    очерчивая отчие кочевья
    и ворона над хлябью вскинет ной
    с тяжелого линейного ковчега
    еще вода над адом высока
    тресковый ключ китовый зуб и ворвань
    но раковин и мокрого песка
    на палубу срыгнет серьезный ворон
    в подводном поле пепел и покой
    там не горела вера и за это
    татарским юртам не было завета
    и радуги над ними никакой
    
    
    
    Из книги "Эдем" (1985)
    
    * * *
    
    подшивали анамнез в альбомы
    были шансы мои неважны
    но по счастью летальной амебы
    доктора у меня не нашли
    и пока я трубил в карантине
    воротилась к ляшенко жена
    а на ковтунской прежней квартире
    неизвестная личность жила
    
    в сентябре на проспекте вечернем
    где в аптеках иссяк валидол
    половым обуянный влеченьем
    человеческий плыл вавилон
    ночь ли ковтуна в образе женском
    увлекла на скамью нарсуда
    чтоб одним положительным жестом
    полюбил эту жизнь навсегда
    
    мы текли к театральному саду
    покупали вино и еду
    там ляшенко уламывал ксану
    а жена потакала ему
    выборову в дубравах глотали
    с непривычки казалась слаба
    и любовь подступала к гортани
    не умея сложиться в слова
    
    
    * * *
    
    переломы срастаются мигом
    сколько боли на детство ни трать
    древнегреческим фоном и мифом
    в дневниковую канет тетрадь
    будет мрамор текуч как известка
    упразднят временную шкалу
    и скелет небольшого подростка
    в инвентарном пропишут шкафу
    
    незабвенные кольки и лидки
    вопросительный шелест осин
    сторона где до памятной линьки
    аккуратную кожу носил
    в хладобойне хрусталики зренья
    вместе с телом снимают с телка
    материнского времени звенья
    из-за пыльного видим стекла
    коновод калидонской потехи
    головней уязвленный в стегно
    невозвратно записан в потери
    созерцать вековое стекло
    
    
    * * *
    
    когда вечерами в семейном кругу
    восстав на полвека из бездны
    я свет зажигаю и трубку курю
    мне мысли мои неизвестны
    
    в ночной духоте протоплазме на страх
    железные рыщут приборы
    а я в моей майке и чистых носках
    напрасен устройству природы
    метнешься к аптечке хватить порошка
    наотмашь зубилом и дрелью
    жена и собака твоя подошла
    сестра по линнееву древу
    
    когда я бумагу пятнаю рукой
    как землю осадки сезонов
    из умственных недр возникает другой
    неведомый житель семенов
    
    железо и смерть на парсек упредит
    жена пожила и привыкла
    так помнишь прилаживал речь фукидид
    к налимьей гортани перикла
    
    
    * * *
    
    в ложбине станция куда сносить мешки
    всей осени макет дрожит в жару твердея
    двоюродных кровей проклятия смешны
    не дядя-де отнюдь тебе я
    
    в промозглом тамбуре пристройся и доспи
    на совесть выстроили вечности предбанник
    что ж дядю видимо резон убрать с доски
    пржевальский зубр ему племянник
    
    ты царь живи один правительство ругай
    ажурный дождь маршрут заштриховал окрестный
    одна судьба сургут другая смерть тургай
    в вермонте справим день воскресный
    
    я знаю озеро лазурный глаз земли
    нимроды на заре натягивают луки
    но за полночь в траве прибрежные зверьки
    снуют как небольшие люди
    
    нет весь я не умру душа моя слегка
    над трупом воспарит верни ее а ну-ка
    из жил же и костей вермонтского зверька
    провозгласит себе наука
    
    се дяде гордому вся спесь его не впрок
    нас уберут равно левкоем и гвоздикой
    и будем мы олень и вепрь и ныне дикий
    медведь и друг степей сурок
    
    
    * * *
    
    ощенил бы иную да шкворень дает слабину
    не вибрировать стать апоплектику всласть отобедав
    это с логача спрос он мне мозги лечил в старину
    что ж свои не стерег раз на голову нет ортопедов
    
    на износ я не скор соразмерную шкуру блюдя
    благо в печени этне пресек эскулап возгореться
    вот половой к зиме натолкаю амбар по мудя
    на желудочный зонд соберу ниварей разговеться
    
    хоть шукшин опиши наш прыщевник жующий соглас-
    но и охабень в персть там в америке смерть далеко ты
    правда в рифму щемил скорбноглавых ввергая в соблазн
    но марьяж удружил от такой маеты да икоты
    
    у людей кто в галут кто в герат весь помет передох
    не за гусельный пев заголяли менады орфея
    окотил бы кого в клеверах только йок передок
    весь местком холостил знай диспетчерствуешь татарвея
    
    было детство из жил убежать заплетали пейзаж
    женский вред наголо голливудской лапши с героином
    паче фотку спроворь из комода при розке нельзя ж
    и соплями в сортире давись и дивись георгинам
    
    
    Стихи, не вошедшие в книги
    
    
    * * *
    
    кеннеди кеннеди кинг и прочие жертвы
    и с моста в пролом талахачи а смерти нет
    билли джо макалистер о ком бобби джентри
    пела пока не канула в интернет
    в год когда я ждал на бульваре гири
    в теремке термитном скорых даров судьбы
    антиподы-прадеды с лязгом зубы в супы
    упустили и рты утереть забыли
    аж до орденских плашек висла слюна
    в год когда я дернул к иным пределам
    к синему заливу и пылким девам
    запевай струна
    
    от рассвета по трайборо вброд до бронкса
    до заката на дилерской тачке в тендерлойн
    грыжа держит азимут авось доберемся
    в путь по солнечной в обратный по теневой
    поздних зорь резеда в парнике партийном
    муровали в гранит эти челюсти и тела
    зимовать потому что смерти нет в противном
    случае надо признать что жизнь была
    к руслу миссури нимфы на фавнов падки
    над cbgb лето прольет елей
    мост над синим проломом по радио панки
    the kkk took my baby away
    
    погляди меня в гугле господи всех вселенных
    если я записан в какой-нибудь их народ
    очарованный житель в рощах твоих целебных
    дегустатор нимф и редких рифм нимрод
    сквозь гикори и гинкго слепящий свет одинаков
    сквозь хитон рентгеном костей любой сантиметр
    я вернулся открыть вам тайну двух океанов
    горизонт безлюден как был и смерти нет
    кто затеплил свет перед светом навек в ответе
    не уйти в полутьму астролябий и ветхих книг
    под окном паркинг-лот на асфальте играют дети
    кеннеди кеннеди кинг
    

1985



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru