Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего


Избранное


(Гандлевский, Сергей)

    Среди фанерных переборок
    И дачных скрипов чердака
    Я сам себе далек и дорог,
    Как музыка издалека.
    Давно, сырым и нежным летом,
    Когда звенел велосипед,
    Жил мальчик - я по всем приметам,
    А, впрочем, может быть, и нет.
    
    - Курить нельзя и некрасиво...
    Все выше старая крапива
    Несет зловещие листы.
    Марина, если б знала ты,
    Как горестно и терпеливо
    Душа искала двойника!
    
    Как музыка издалека,
    Лишь сроки осени подходят,
    И по участкам жгут листву,
    Во мне звенит и колобродит
    Второе детство наяву.
    
    Чай, лампа, затеррасный сумрак,
    Сверчок за тонкою стеной
    Хранили бережный рисунок
    Меня, не познанного мной.
    С утра, опешивший спросонок,
    Покрыв рубашкой худобу,
    Под сосны выходил ребенок
    И продолжал свою судьбу.
    На ветке воробей чирикал -
    Господь его благослови!
    И было до конца каникул
    Сто лет свободы и любви!
    
    1973
    
    * * *
    
    Я был зверком на тонкой пуповине.
    Смотрел узор морозного стекла.
    Так замкнуто дышал посередине
    Младенчества - медвежьего угла.
    Струилось солнце пыльною полоской.
    За кругом круг вершила кровь по мне.
    Так исподволь накатывал извне
    Вpемен и судеб гомон вавилонский,
    Но маятник трудился в тишине.
    
    Мы бегали по отмелям нагими -
    Детей косноязычная орда, -
    Покуда я в испарине ангины
    Не вызубрил твой облик навсегда.
    Я телом был, я жил единым хлебом,
    Когда из тишины за слогом слог
    Чудное имя Лесбия извлек,
    Опешившую плоть разбавил небом -
    И ангел тень по снегу поволок.
    
    Младенчество! Повремени немного.
    Мне десять лет. Душа моя жива.
    Я горький сплав лимфоузлов и Бога -
    Уже с преобладаньем божества...
    
    ...Утоптанная снежная дорога.
    Облупленная школьная скамья.
    Как поплавок, дрожит и тонет сердце.
    Крошится мел. Кусая заусенцы,
    Пишу по буквам: "Я уже не я".
    Смешливые надежные друзья -
    Отличники, спортсмены, отщепенцы
    Печалятся. Бреду по этажу,
    Зеницы отверзаю, обвожу
    Ладонью вдруг прозревшее лицо,
    И мимо стендов, вымпелов, трапеций
    Я выхожу на школьное крыльцо.
    Пять диких чувств сливаются в шестое.
    Январский воздух - лезвием насквозь.
    Держу в руках, чтоб в снег не пролилось,
    Грядущей жизни зеркало пустое.
    
    1974
    
    * * *
    
    Мы знаем приближение грозы,
    Бильярдного раскатистого треска -
    Позвякивают ведра и тазы,
    Кликушествует злая занавеска.
    В такую ночь в гостинице меня
    Оставил сон и вынудил к беседе
    С самим собой. Педалями звеня,
    Горбун проехал на велосипеде
    В окне моем. Я не зажег огня.
    Блажен, кто спит. Я встал к окну спиной.
    Блажен, кто спит в разгневанном июле.
    Я в сумерки вгляделся - предо мной
    Сиделкою душа спала на стуле.
    Давно ль, скажи, ты девочкой была?
    Давно ль провинциалкой босоногой
    Ступни впервые резала осокой,
    И плакала, и пела? Но сдала
    И, сидя, спишь в гостинице убогой.
    Морщинки. Рта порочные углы.
    Тяжелый сон. Виски в капели пота.
    И страшно стало мне в коробке мглы -
    Ужели это все моя работа!
    С тех пор боюсь: раскаты вдалеке
    Поднимут за полночь настойчиво и сухо -
    На стуле спит усталая старуха
    С назойливою мухой на щеке.
    Я закричу, умру - горбун в окне,
    Испуганная занавесь ворвется.
    Душа вздрогнёт, медлительно очнется,
    Забудет все, отдаст усталость мне
    И девочкой к кому-нибудь вернется.
    
    1976
    
    * * *
    
    Сегодня дважды в ночь я видел сон.
    Загадочный, по существу, один
    И тот же. Так цензура сновидений,
    Усердная, щадила мой покой.
    На местности условно городской
    Столкнулись две машины. Легковую
    Тотчас перевернуло. Грузовик
    Лишь занесло немного. Лобовое
    Стекло его осыпалось на землю,
    Осколки же земли не достигали,
    И звона не случилось. Тишина
    Вообще определяла обстановку.
    Покорные реакции цепной,
    Автомобили, красные трамваи,
    Коверкая железо и людей,
    На площадь вылетали, как и прежде,
    Но площадь не рассталась с тишиной.
    Два битюга (они везли повозку
    С молочными бидонами) порвали
    Тугую упряжь и скакали прочь.
    Меж тем из опрокинутых бидонов
    Хлестало молоко, и желоба,
    Стальные желоба трамвайных рельсов,
    Полны его. Но кровь была черна.
    Оцепенев, я сам стоял поодаль
    В испарине кошмара. Стихло все.
    Вращаться продолжало колесо
    Какой-то опрокинутой "Победы".
    Спиною к телеграфному столбу
    Сидела женщина. Ее черты,
    Казалось, были сызмальства знакомы
    Душе моей. Но смертная печать
    Видна уже была на лике женском.
    И тишина.
     Так в клубе деpевенском
    Киномеханик вечно пьян. Динамик,
    Конечно, отказал. И в темноте
    Кромешной знай себе стрекочет старый
    Проектор. В золотом его луче
    Пылинки пляшут. Действие без звука.
    
    Мой тяжкий сон, откуда эта мука?
    Мне чудится, что мы у тех времен
    Без устали скитаемся на ощупь,
    Когда под звук трубы на ту же площадь
    Повалим валом с четырех сторон.
    Кто скажет заключительное слово
    Под сводами последнего Суда,
    Когда лиловым сумеркам Брюллова
    Настанет срок разлиться навсегда?
    Нас смоет с полотняного экрана.
    Динамики продует медный вой.
    И лопнет высоко над головой
    Пифагорейский воздух восьмигранный.
    
    1977
    
    Декабрь 1977 года
    
    Штрихи и точки нотного письма.
    Кленовый лист на стареньком пюпитре.
    Идет смычок, и слышится зима.
    Ртом горьким улыбнись и слезы вытри,
    Здесь осень музицирует сама.
    Играй, октябрь, зажмурься, не дыши.
    Вольно мне было музыке не верить,
    Кощунствовать, угрюмо браконьерить
    В скрипичном заповеднике души.
    Вольно мне очутиться на краю
    И музыку, наперсницу мою, -
    Все тридцать три широких оборота -
    Уродовать семьюдестью восьмью
    Вращениями хриплого фокстрота.
    Условимся о гибели молчать.
    В застолье нету места укоризне
    И жалости. Мне скоро двадцать пять,
    Мне по карману праздник этой жизни.
    Холодные созвездия горят.
    Глухого мирозданья не корят
    Остывшие Ока, Шексна и Припять.
    Поэтому я предлагаю выпить
    За жизнь с листа и веру наугад.
    За трепет барабанных перепонок.
    В последний день, когда меня спросонок
    По имени окликнут в тишине,
    Неведомый пробудится ребенок
    И втайне затоскует обо мне.
    Условимся о гибели молчок.
    Нам вечность беззаботная не светит.
    А если кто и выронит смычок,
    То музыка сама себе ответит.
    
    1977
    
    * * *
    
    Когда волнуется желтеющее пиво,
    Волнение его передается мне.
    Но шумом лебеды, полыни и крапивы
    Слух полон изнутри, и мысли в западне.
    Вот белое окно, кровать и стул Ван Гога.
    Открытая тетрадь: слова, слова, слова.
    Причин для торжества сравнительно немного.
    Категоричен быт и прост, как дважды два.
    
    О, искуситель-змей, аптечная гадюка,
    Ответь, пожалуйста, задачу разреши:
    Зачем доверил я обманчивому звуку
    Силлабику ума и тонику души?
    Мне б летчиком летать и китобоем плавать,
    А я по грудь в беде, обиде, лебеде,
    Знай, камешки мечу в загадочную заводь,
    Веду подсчет кругам на глянцевой воде.
    
    Того гляди сгребут, оденут в мешковину,
    Обреют наголо, палач расправит плеть.
    Уже не я - другой - взойдет на седловину
    Айлара, чтобы вниз до одури смотреть.
    Храни меня, Господь, в родительской квартире,
    Пока не пробил час примерно наказать.
    Наперсница душа, мы лишнего хватили.
    Я снова позабыл, что я хотел сказать.
    
    1979
    
    * * *
    
    Будет все. Охлажденная долгим трудом
    Устареет досада на бестолочь жизни,
    Прожитой впопыхах и взахлеб. Будет дом
    Под сосновым холмом на Оке или Жиздре.
    Будут клин журавлиный на юг острием,
    Толчея снегопада в движении Броуна,
    И окрестная прелесть в сознанье моем
    Накануне разлуки предстанет утроена.
    Будет майская полночь. Осока и плес.
    Ненароком задетая ветка остудит
    Лоб жасмином. Забудется вкус черных слез.
    Будет все. Одного утешенья не будет,
    Оправданья. Наступит минута, когда
    Возникает вопрос, что до времени дремлет:
    Пробил час уходить насовсем, но куда?
    Инородная музыка волосы треплет.
    А вошедшая в обыкновение ложь
    Ремесла потягается разве что с астмой
    Духотою. Тогда ты без стука войдешь
    В пятистенок ночлега последнего:
     "Здравствуй.
    Узнаю тебя. Легкая воля твоя
    Уводила меня, словно длань кукловода,
    Из пределов сумятицы здешней в края
    Тишины. Но сегодня пора на свободу.
    Я любил тебя. Легкою волей твоей
    На тетрадных листах, озаренных неярко,
    Тарабарщина варварской жизни моей
    Обрела простоту регулярного парка.
    Под отрывистым ливнем лоснится скамья.
    В мокрой зелени тополя тенькают птахи.
    Что ж ты плачешь, веселая муза моя,
    Длинноногая девочка в грубой рубахе!
    Не сжимай мое сердце в горсти и прости
    За оскомину долгую дружбы короткой.
    Держит раковина океан взаперти,
    Но пространству тесна черепная коробка!"
    
    1980
    
    * * *
    
    Это праздник. Розы в ванной.
    Шумно, дымно, негде сесть.
    Громогласный, долгожданный,
    Драгоценный. Ровно шесть.
    Вечер. Лето. Гости в сборе.
    Золотая молодежь
    Пьет и курит в коридоре.
    Смех, приветствия, галдеж.
    
    Только-только из-за школьной
    Парты, вроде бы вчера,
    Окунулся я в застольный
    Гам с утра и до утра.
    Пела долгая пластинка.
    Балагурил балагур.
    Сетунь, Тушино, Стромынка -
    Хорошо, но чересчур.
    
    Здесь, благодаренье Богу,
    Я полжизни оттрубил.
    Женщина сидит немного
    Справа. Я ее любил.
    Дело прошлое. Прогнозам
    Верил я в иные дни.
    Птицам, бабочкам, стрекозам
    Эта музыка сродни.
    
    Если напрочь не опиться
    Водкой, шумом, табаком,
    Слушать музыку и птицу
    Можно выйти на балкон.
    Ночь моя! Вишневым светом
    Телефонный автомат
    Озарил сирень. Об этом
    Липы старые шумят.
    
    Табаком пропахли розы,
    Их из Грузии везли.
    Обещали в полдень грозы,
    Грозы за полночь пришли.
    Ливень бьет напропалую,
    Дальше катится стремглав.
    Вымостили мостовую
    Зеркалами без оправ.
    
    И светает. Воздух зябко
    Тронул занавесь. Ушла
    Эта женщина. Хозяйка
    Убирает со стола.
    Спит тихоня, спит проказник -
    Спать! С утра очередной
    Праздник. Всё на свете праздник -
    Красный, черный, голубой.
    
    1980
    
    * * *
    
    Еще далёко мне до патриарха,
    Еще не время, заявляясь в гости,
    Пугать подростков выморочным басом:
    "Давно ль я на руках тебя носил!"
    Но в целом траектория движенья,
    Берущего начало у дверей
    Роддома имени Грауэрмана,
    Сквозь анфиладу прочих помещений,
    Которые впотьмах я проходил,
    Нашаривая тайный выключатель,
    Чтоб светом озарить свое хозяйство,
    Становится ясна.
     Вот мое детство
    Размахивает музыкальной папкой,
    В пинг-понг играет отрочество, юность
    Витийствует, а молодость моя,
    Любимая, как детство, потеряла
    Счет легким километрам дивных странствий.
    Вот годы, прожитые в четырех
    Стенах московского алкоголизма.
    Сидели, пили, пели хоровую -
    Река, разлука, мать-сыра земля.
    Но ты зеваешь: "Мол, у этой песни
    Припев какой-то скучный..." - Почему?
    Совсем не скучный, он традиционный.
    
    Вдоль вереницы зданий станционных
    С дурашливым щенком на поводке
    Под зонтиком в пальто демисезонных
    Мы вышли наконец к Москва-реке.
    Вот здесь и поживем. Совсем пустая
    Профессорская дача в шесть окон.
    Крапивница, капризно приседая,
    Пропархивает наискось балкон.
    А завтра из ведра возле колодца
    Уже оцепенелая вода
    Обрушится к ногам и обернется
    Цилиндром изумительного льда.
    А послезавтра изгородь, дрова,
    Террасу заштрихует дождик частый.
    Под старым рукомойником трава
    Заляпана зубною пастой.
    Нет-нет, да и проглянет синева,
    И песня не кончается.
     В пpипеве
    Мы движемся к суровой переправе.
    Смеркается. Сквозит, как на плацу.
    Взмывают чайки с оголенной суши.
    Живая речь уходит в хрипотцу
    Грамзаписи. Щенок развесил уши -
    His master's voice.
     Беда не велика.
    Поговорим, покурим, выпьем чаю.
    Пора ложиться. Мне, наверняка,
    Опять приснится хмурая, большая,
    Наверное, великая река.
    
    1980
    
    * * *
    
    Дай Бог памяти вспомнить работы мои,
    Дать отчет обстоятельный в очерке сжатом.
    Перво-наперво следует лагерь МЭИ,
    Я работал тогда пионерским вожатым.
    Там стояли два Ленина: бодрый старик
    И угрюмый бутуз серебристого цвета.
    По утрам раздавался воинственный крик
    "Будь готов", отражаясь у стен сельсовета.
    Было много других серебристых химер -
    Знаменосцы, горнисты, скульптура лосихи.
    У забора трудился живой пионер,
    Утоляя вручную любовь к поварихе.
    
    Жизнерадостный труд мой расцвел колесом
    Обозрения с видом от Омска до Оша.
    Хватишь лишку и Симонову в унисон
    Знай бубнишь помаленьку: "Ты помнишь, Алеша?"
    Гадом буду, в столичный театр загляну,
    Где примерно полгода за скромную плату
    Мы кадили актрисам, роняя слюну,
    И катали на фурке тяжелого Плятта.
    Верный лозунгу молодости "Будь готов!",
    Я готовился к зрелости неутомимо.
    Вот и стал я в неполные тридцать годов
    Очарованным странником с пачки "Памира".
    
    На реке Иртыше говорила резня.
    На реке Сырдарье говорили о чуде.
    Подвозили, кормили, поили меня
    Окаянные ожесточенные люди.
    Научился я древней науке вранья,
    Разучился спросить о погоде без мата.
    Мельтешит предо мной одиссея моя
    Кинолентою шосткинского комбината.
    Ничего, ничего, ничего не боюсь,
    Разве только ленивых убийц в полумасках.
    Отшучусь как-нибудь, как-нибудь отсижусь
    С Божьей помощью в придурковатых подпасках.
    
    В настоящее время я числюсь при СУ-
    206 под началом Н.В.Соткилавы.
    Раз в три дня караульную службу несу,
    Шельмоватый кавказец содержит ораву
    Очарованных странников. Форменный зо-
    омузей посетителям на удивленье:
    Величанский, Сопровский, Гандлевский, Шаззо -
    Часовые строительного управленья.
    Разговоры опасные, дождь проливной,
    Запрещенные книжки, окурки в жестянке.
    Стало быть, продолжается диспут ночной
    Чернокнижников Кракова и Саламанки.
    
    Здесь бы мне и осесть, да шалят тормоза.
    Ближе к лету уйду, и в минуту ухода
    Жизнь моя улыбнется, закроет глаза
    И откроет их медленно снова - свобода.
    Как впервые, когда рассчитался в МЭИ,
    Сдал казенное кладовщику дяде Васе,
    Уложил в чемодан причиндалы свои,
    Встал ни свет ни заря и пошел восвояси.
    Дети спали. Физорг починял силомер.
    Повариха дремала в объятьях завхоза.
    До свидания, лагерь. Прощай, пионер,
    Торопливо глотающий крупные слезы.
    
    1981
    
    * * *
    
    Чикиликанье галок в осеннем дворе
    И трезвон перемены в тринадцатой школе.
    Росчерк ТУ-104 на чистой заре
    И клеймо на скамье "Хабидулин + Оля".
    Если б я был не я, а другой человек,
    Я бы там вечерами слонялся доныне.
    Все в разъезде. Ремонт. Ожидается снег. -
    Вот такое кино мне смотреть на чужбине.
    Здесь помойные кошки какую-то дрянь
    С вожделением делят, такие-сякие.
    Вот сейчас он, должно быть, закурит, и впрямь
    Не спеша закурил, я курил бы другие.
    Хороша наша жизнь - напоит допьяна,
    Карамелью снабдит, удивит каруселью,
    Шаловлива, глумлива, гневлива, шумна -
    Отшумит, не оставив рубля на похмелье...
    
    Если так, перед тем, как уйти под откос,
    Пробеги-ка рукой по знакомым октавам,
    Наиграй мне по памяти этот наркоз,
    Спой дворовую песню с припевом картавым.
    Спой, сыграй, расскажи о казенной Москве,
    Где пускают метро в половине шестого,
    Зачинают детей в госпитальной траве,
    Троекратно целуют на Пасху Христову.
    Если б я был не я, я бы там произнес
    Интересную речь на арене заката.
    Вот такое кино мне смотреть на износ
    Много лет. Разве это плохая расплата?
    Хабидулин выглядывает из окна
    Поделиться избыточным опытом, крикнуть -
    Спору нет, память мучает, но и она
    Умирает - и к этому можно привыкнуть.
    
    1981
    
    * * *
    
    Самосуд неожиданной зрелости,
    Это зрелище средней руки
    Лишено общепризнанной прелести -
    Выйти на берег тихой реки,
    Рефлектируя в рифму. Молчание
    Речь мою караулит давно.
    Бархударов, Крючков и компания,
    Разве это нам свыше дано!
    
    Есть обычай у русской поэзии
    С отвращением бить зеркала
    Или прятать кухонное лезвие
    В ящик письменного стола.
    Дядя в шляпе, испачканной голубем,
    Отразился в трофейном трюмо.
    Не мори меня творческим голодом,
    Так оно получилось само.
    
    Было вроде кораблика, ялика,
    Воробья на пустом гамаке.
    Это облако? Нет, это яблоко.
    Это азбука в женской руке.
    Это азбучной нежности навыки,
    Скрип уключин по дачным прудам.
    Лижет ссадину, просится на руки -
    Я тебя никому не отдам!
    
    Стало барщиной, ревностью, мукою,
    Расплескался по капле мотив.
    Всухомятку мычу и мяукаю,
    Пятернями башку обхватив.
    Для чего мне досталась в наследие
    Чья-то маска с двусмысленным ртом,
    Одноактовой жизни трагедия,
    Диалог резонера с шутом?
    
    Для чего, моя музыка зыбкая,
    Объясни мне, когда я умру,
    Ты сидела с недоброй улыбкою
    На одном бесконечном пиру
    И морочила сонного отрока,
    Скатерть праздничную теребя?
    Это яблоко? Нет, это облако.
    И пощады не жду от тебя.
    
    1982
    
    * * *
    Б. Кенжееву
    
    
    Мое почтение. Есть в пасмурной отчизне
    Таможенный обряд, и он тебе знаком:
    Как будто гасят свет - и человек при жизни
    Уходит в темноту лицом и пиджаком.
    
    Кенжеев, не хандри. Тебя-то неуместно
    Учить тому-сему или стращать Кремлем.
    Терпи. В Америке, насколько мне известно,
    Свобода, и овцу рифмуют с кораблем.
    
    Я сам не весельчак. Намедни нанял дачу,
    Уже двухкомнатную, вскладчину с попом.
    Артачусь с пьяных глаз, с похмелья горько плачу,
    Откладывая жить на вечное потом.
    
    Чего б вам пожелать реального? Во-первых,
    Здоровья. Вылезай из насморков своих,
    Питайся трижды в день, не забывай о нервах
    Красавицы-жены, пей в меру. Во-вторых,
    
    Расти детеныша, не бей ремнем до срока,
    Сноси безропотно пеленки, нищету,
    Пренебрежение. Купи брошюру Спока,
    Читай ее себе, Лауре и коту.
    
    За окнами октябрь. Вокруг приметы быта:
    Будильник, шифоньер, в кастрюле пять яиц.
    На письменном столе лежит "Бхагаватгита" -
    За месяц я прочел четырнадцать страниц.
    
    Там есть один мотив: сердечная тревога
    Боится творчества и ладит с суетой.
    Для счастья нужен мир, казалось бы, немного.
    Но, если мира нет, то счастье - звук пустой.
    
    Поэтому твори. Немало причинила
    Жизнь всякого, да мы и сами хороши.
    Но были же любовь и бледные чернила
    Карельской заводи... Пожалуйста, пиши
    
    С оказией и без. Целуй семейство пылко.
    Быть может, в будущем - далёко-далеко
    Сойдемся запросто, откупорим бутылку -
    Два старых болтуна, но дышится легко.
    
    1982
    
    * * *
    
    Есть в растительной жизни поэта
    Злополучный период, когда
    Он дичится небесного света
    И боится людского суда.
    И со дна городского колодца,
    Сизарям рассыпая пшено,
    Он ужасною клятвой клянется
    Расквитаться при случае, но,
    
    Слава Богу, на дачной веранде,
    Где жасмин до руки достает,
    У припадочной скрипки Вивальди
    Мы учились полету - и вот
    Пустота высоту набирает,
    И душа с высоты пустоты
    Наземь падает и обмирает,
    Но касаются локтя цветы...
    
    Ничего-то мы толком не знаем,
    Труса празднуем, горькую пьем,
    От волнения спички ломаем
    И посуду по слабости бьем,
    Обязуемся резать без лести
    Правду-матку как есть напрямик.
    Но стихи не орудие мести,
    А серебряной чести родник.
    
    1983
    
    * * *
    Памяти поэта
    
    
    И с мертвыми поэтами вести
    Из года в год ученую беседу;
    И в темноте по комнате бродить
    В исподнем, и клевать над книгой носом,
    И вспоминать со скверною улыбкой
    Сквозь дрему Лидию, Наталью, Анну;
    Глотать пилюли. У знакомых есть
    Неряшливо и жадно, дома - скупо;
    У зеркала себя не узнавать
    В облезлой обезьяне с мокрым ртом,
    Как из "Ромэна" правильный цыган
    Сородичем вокзальным озадачен.
    И опускаться, словно опускаться
    На дно зеленое, раскинув руки...
    
    Подумать только, осень. Облетай
    Сад тления, роскошный лепрозорий!
    Структура мира, суть вещей, каркас
    Наглядны, говорят, об эту пору.
    Природа, как натурщица, стоит,
    Уйдя по щиколотки в сброшенное платье,
    Как гипсовая девушка с веслом
    У входа в лесопарк, а лесопарк
    Походит на рисунок карандашный.
    Вокруг пивной отпетая толпа
    Грешит бессмертием - так близко небо.
    Поверх щербатой кружки бросить взгляд
    На пьяниц, озерцо, аттракционы,
    Соседний столб фонарный, на котором
    Записка слабо бьется взад-вперед,
    Вверх-вниз, как тронутое тиком веко:
    "Пропал ирландский сеттер. Обещаем
    Нашедшему вознагражденье". Адрес.
    Довольно. Прикрывая рукавом
    Лицо, уйти в аллею боковую.
    Жизнь вроде бы вполне разорена.
    Вот так, наверное, и умирают.
    Умри. Быть может, злую жизнь твою
    Еще окликнет добрый человек
    С какой-нибудь дурацкою привычкой:
    Грызть ногти или скатерть теребить,
    Самолюбивый, искренний, способный
    Отчаянный поступок совершить
    И тотчас обернуться, покраснев:
    Не вызвал ли он смеха диким шагом?
    Никто не засмеется.
    
    1984
    
    * * *
    
    Что-нибудь о тюрьме и разлуке,
    Со слезою и пеной у рта.
    Кострома ли, Великие Луки -
    Но в застолье в чести Воркута.
    Это песни о том, как по справке
    Сын седым воротился домой.
    Пил у Нинки и плакал у Клавки -
    Ах ты, Господи Боже ты мой!
    
    Наша станция, как на ладони.
    Шепелявит свое водосток.
    О разлуке поют на перроне.
    Хулиганов везут на восток.
    День-деньской колесят по отчизне
    Люди, хлеб, стратегический груз.
    Что-нибудь о загубленной жизни -
    У меня невзыскательный вкус.
    
    Выйди осенью в чистое поле,
    Ветром родины лоб остуди.
    Жаркой розой глоток алкоголя
    Разворачивается в груди.
    Кружит ночь из семейства вороньих.
    Расстояния свищут в кулак.
    Для отечества нет посторонних,
    Нет, и все тут - и дышится так,
    
    Будто пасмурным утром проснулся
    Загремели, баланду внесли, -
    От дурацких надежд отмахнулся,
    И в исподнем ведут, а вдали -
    Пруд, покрытый гусиною кожей,
    Семафор через силу горит,
    Сеет дождь, и небритый прохожий
    Сам с собой на ходу говорит.
    
    1984
    
    
    * * *
    Устроиться на автобазу
    И петь про черный пистолет.
    К старухе матери ни разу
    Не заглянуть за десять лет.
    Проездом из Газлей на юге
    С канистры кислого вина
    Одной подруге из Калуги
    Заделать сдуру пацана.
    В рыгаловке рагу по средам,
    Горох с треской по четвергам.
    Божиться другу за обедом
    Впаять завгару по рогам.
    Преодолеть попутный гребень
    Тридцатилетия. Чем свет,
    Возить "налево" лес и щебень
    И петь про черный пистолет.
    А не обломится халтура -
    Уснуть щекою на руле,
    Спросонья вспоминая хмуро
    Махаловку в Махачкале.
    
    1985
    
    
    * * *
    
    Мне тридцать, а тебе семнадцать лет.
    Наверное, такой была Лаура,
    Которой (сразу видно, не поэт)
    Нотации читал поклонник хмурый.
    
    Свиданий через ночь в помине нет.
    Но чудом помню аббревиатуру
    На вывеске, люминесцентный свет,
    Шлагбаум, доски, арматуру.
    
    Был месяц май, и ливень бил по жести
    Карнизов и железу гаражей.
    Нет, жизнь прекрасна, что ни говорите.
    
    Ты замолчала на любимом месте,
    На том, где сторожа кричат в Мадриде,
    Я сам из поколенья сторожей.
    
    1986
    
    * * *
    
    Не сменить ли пластинку? Но родина снится опять.
    Отираясь от нечего делать в вокзальном народе,
    Жду своей электрички, поскольку намерен сажать
    То ли яблоню, то ли крыжовник. Сентябрь на исходе.
    Снится мне, что мне снится, как еду по длинной стране
    Приспособить какую-то важную доску к сараю.
    Перспектива из снов - сон во сне, сон во сне, сон во сне.
    И курю в огороде на корточках, время теряю.
    И по скверной дороге иду восвояси с шести
    Узаконенных соток на жалобный крик электрички.
    Вот ведь спички забыл, а вернешься - не будет пути,
    И стучусь наобум, чтобы вынесли - как его - спички.
    И чужая старуха выходит на низкий порог,
    И моргает, и шамкает, будто она виновата,
    Что в округе ненастье и нету проезжих дорог,
    А в субботу в Покровском у клуба сцепились ребята,
    В том, что я ошиваюсь на свете дурак дураком
    На осеннем ветру с незажженной своей сигаретой,
    Будто только она виновата и в том, и в другом,
    И во всем остальном, и в несчастиях родины этой.
    
    1987
    
    Стансы
    Памяти матери
    
    
    I
    
    Говори. Что ты хочешь сказать? Не о том ли, как шла
    Городскою рекою баржа по закатному следу,
    Как две трети июня, до двадцать второго числа,
    Встав на цыпочки, лето старательно тянется к свету,
    Как дыхание липы сквозит в духоте площадей,
    Как со всех четырех сторон света гремело в июле?
    А что речи нужна позарез подоплека идей
    И нешуточный повод - так это тебя обманули.
    
    II
    
    Слышишь: гнилью арбузной пахнул овощной магазин,
    За углом в подворотне грохочет порожняя тара,
    Ветерок из предместий донес перекличку дрезин,
    И архивной листвою покрылся асфальт тротуара.
    Урони кубик Рубика наземь, не стоит труда,
    Все расчеты насмарку, поешь на дожде винограда,
    Сидя в тихом дворе, и воочью увидишь тогда,
    Что приходит на память в горах и расщелинах ада.
    
    III
    
    И иди, куда шел. Но, как в бытность твою по ночам,
    И особенно в дождь, будет голою веткой упрямо,
    Осязая оконные стекла, программный анчар
    Трогать раму, что мыла в согласии с азбукой мама.
    И хоть уровень школьных познаний моих невысок,
    Вижу как наяву: сверху вниз сквозь отверстие в колбе
    С приснопамятным шелестом сыпался мелкий песок.
    Немудрящий прибор, но какое раздолье для скорби!
    
    IV
    
    Об пол злостью, как тростью, ударь, шельмовства не тая,
    Испитой шарлатан с неизменною шаткой треногой,
    Чтоб прозрачная призрачная распустилась струя
    И озоном запахло под жэковской кровлей убогой.
    Локтевым электричеством мебель ужалит - и вновь
    Говори, как под пыткой, вне школы и без манифеста,
    Раз тебе, недобитку, внушают такую любовь
    Это гиблое время и Богом забытое место.
    
    V
    
    В это время вдовец Айзенштадт, сорока семи лет,
    Колобродит по кухне и негде достать пипольфена.
    Есть ли смысл веселиться, приятель, я думаю, нет,
    Даже если он в траурных черных трусах до колена.
    В этом месте, веселье которого есть питие,
    За порожнею тарой видавшие виды ребята
    За Серегу Есенина или Андрюху Шенье
    По традиции пропили очередную зарплату.
    
    VI
    
    После смерти я выйду за город, который люблю,
    И, подняв к небу морду, рога запрокинув на плечи,
    Одержимый печалью, в осенний простор протрублю
    То, на что не хватило мне слов человеческой речи.
    Как баржа уплывала за поздним закатным лучом,
    Как скворчало железное время на левом запястье,
    Как заветную дверь отпирали английским ключом...
    Говори. Ничего не поделаешь с этой напастью.
    
    1987
    
    * * *
    Памяти родителей
    
    
    Сначала мать, отец потом
    Вернулись в пятьдесят девятый
    И заново вселились в дом,
    В котором жили мы когда-то.
    Все встало на свои места.
    Как папиросный дым в трельяже,
    Растаяли неправота,
    Разлад, и правота, и даже
    Такая молодость моя -
    Мы будущего вновь не знаем.
    Отныне, мертвая семья,
    Твой быт и впрямь неприкасаем.
    
    Они совпали наконец
    С моею детскою любовью,
    Сначала мать, потом отец,
    Они подходят к изголовью
    Проститься на ночь и спешат
    Из детской в смежную, откуда
    Шум голосов, застольный чад,
    Звон рюмок, и, конечно, Мюда
    О чем-то спорит горячо.
    И я еще не вышел ростом,
    Чтобы под Мюдин гроб плечо
    Подставить наспех в девяностом.
    
    Лги, память, безмятежно лги:
    Нет очевидцев, я - последний.
    Убавь звучание пурги,
    Чтоб вольнодумец малолетний
    Мог (любознательный юнец!)
    С восторгом слышать через стену,
    Как хвалит мыслящий отец
    Многопартийную систему.
    
    1991
    
    * * *
    
    Вот когда человек средних лет, багровея, шнурки
    Наконец-то завяжет и с корточек встанет, помедля,
    И пойдет по делам по каким позабыл от тоски
    Вообще и конкретной тоски, это - зрелище не для
    Слабонервных. А я эту муку люблю, однолюб.
    Во дворах воробьев хороня, мы ее предвкушали,
    И - пожалуйста. "Стар я, - бормочет, - несчастлив и глуп.
    Вы читали меня в периодике?" Нет, не читали
    И читать не намерены. Каждый и сам умудрен
    Километрами шизофрении на страшном диване.
    Кто избавился, баловень, от роковых шестерен?
    (Поступь рока слышна у Набокова в каждом романе.)
    
    Раз в Тбилиси весной в ореоле своем голубом
    Знаменитость, покойная ныне, кумир киноведов,
    Приложением к лагерным россказням вынес альбом -
    Фотографии кровосмесителей и людоедов.
    На пол наискось выскользнул случаем с пыльных страниц
    Позитив в пол-ладони, окутанный в чудную дымку
    Простодушия, что ли, сияния из-под ресниц...
    - Мне здесь пять, - брякнул гений. Мы отдали должное снимку.
    Как тебе наше сборище, а, херувим на горшке?
    Люб тебе пожилой извращенец, косеющий с первой?
    Это было похлеще историй о тухлой кишке
    И о взломе мохнатого сейфа. Опять-таки нервы.
    В свете вышеизложенного, башковитый тростник,
    Вряд ли ты ошарашишь читателя своеобразьем
    И премудростью книжною. Что же касается книг,
    Человека воде уподобили, пролитой наземь,
    Во Второй Книге Царств. Он умрет, как у них повелось.
    Воробьи (да, те самые) сядут знакомцу на плечи.
    Если жизнь дар и вправду, о смысле не может быть речи.
    Разговор о Великом Авось.
    
    1991
    
    
    * * *
    
    Неудачник. Поляк и истерик,
    Он проводит бессонную ночь,
    Долго бреется, пялится в телик
    И насилует школьницу-дочь.
    В ванной зеркало и отраженье:
    Бледный, длинный, трясущийся, взяв
    Дамский бабкин на вооруженье,
    Собирается делать пиф-паф.
    И - осечка случается в ванной.
    А какое-то время спустя,
    На артистку в Москву эта Анна
    Приезжает учиться, дитя.
    Сердцеед желторотый, сжимаю
    В кулаке огнестрельный сюрприз.
    Это символ? Я так понимаю?
    Пять? Зарядов? Вы льстите мне, мисс!
    А потом появляется Валя,
    Через месяц, как Оля ушла.
    А с течением времени Галя,
    Обронив десять шпилек, пришла.
    Расплевался с единственной Людой
    И в кромешный шагнул коридор,
    Громыхая пустою посудой.
    И ушел, и иду до сих пор.
    Много нервов и лунного света,
    Вздора юного. Тошно мне, бес.
    Любо-дорого в зрелые лета
    Злиться, пить, не любить поэтесс.
    Подбивает иной Мефистофель,
    Озираясь на жизненный путь,
    С табурета наглядный картофель
    По-чапаевски властно смахнуть.
    Где? Когда? Из каких подворотен?
    На каком перекрестке любви
    Сильным ветром задул страх Господен?
    Вон она, твоя шляпа, лови!
    У кого это самое больше,
    Как бишь там, опереточный пан?
    Ангел, Аня, исчадие Польши,
    Веселит меня твой талисман.
    Я родился в год смерти Лолиты,
    И написано мне на роду
    Раз в году воскрешать деловито
    Наши шалости в адском саду.
    "Тусклый огнь", шерстяные рейтузы,
    Вечный страх, что без стука войдут...
    Так и есть - заявляется Муза,
    Эта старая блядь тут как тут.
    
    1992
    
    * * *
    жене
    
    
    Все громко тикает. Под спичечные марши
    В одежде лечь поверх постельного белья.
    Ну-ну, без глупостей. Но чувство страха старше
    И долговечнее тебя, душа моя.
    На стуле в пепельнице теплится окурок,
    И в зимнем сумраке мерцают два ключа.
    Вот это смерть и есть, допрыгался, придурок?
    Жердь, круговерть и твердь - мученье рифмача...
    Нагая женщина тогда встает с постели
    И через голову просторный балахон
    Наденет медленно, и обойдет без цели
    Жилище праздное, где память о плохом
    Или совсем плохом. Перед большой разлукой
    Обычай требует ненадолго присесть,
    Присядет и она, не проронив ни звука.
    Отцы, учители, вот это - ад и есть!
    В прозрачной темноте пройдет до самой двери,
    С порога бросит взгляд на жалкую кровать,
    И пальцем странный сон на пыльном секретере
    Запишет, уходя, но слов не разобрать.
    
    1994
    
    * * *
    
    Когда я жил на этом свете
    И этим воздухом дышал,
    И совершал поступки эти,
    Другие, нет, не совершал;
    Когда помалкивал и вякал,
    Мотал и запасался впрок,
    Храбрился, зубоскалил, плакал -
    И ничего не уберег;
    И вот теперь, когда я умер
    И превратился в вещество,
    Никто - ни Кьеркегор, ни Бубер -
    Не объяснит мне, для чего,
    С какой - не растолкуют - стати,
    И то сказать, с какой-такой
    Я жил и в собственной кровати
    Садился вдруг во тьме ночной...
    
    1995
    
    * * *
    
    Как ангел, проклятый за сдержанность свою,
    Как полдень в сентябре - ни холодно, ни жарко,
    Таким я делаюсь, на том почти стою,
    И радости не рад, и жалости не жалко.
    Еще мерещится заката полоса,
    Невыразимая, как и при жизни было,
    И двух тургеневских подпасков голоса:
    - Да не училище - удилище, мудила!
    Еще - ах, Боже ты мой - тянет остриё
    Вечерний отсвет дня от гамака к сараю;
    Вершка не дотянул, и ночь берет свое.
    Умру - полюбите, а то я вас не знаю...
    Подняться, выпрямиться, вздрогнуть, чтобы что:
    Сказать идите вон, уважьте, осчастливьте?
    Но полон дом гостей, на вешалке пальто.
    Гостей полным-полно, и все молчат, как в лифте.
    NN без лифчика и с нею сноб-юнец.
    Пострел из Зальцбурга и кто-то из Ростова.
    И птичка, и жучок, и травка, наконец,
    Такая трын-трава - и ничего другого.
    
    1995
    
    * * *
    
    Найти охотника. Головоломка.
    Вся хитрость в том, что ясень или вяз,
    Ружьё, ягдташ, тирольская шляпёнка
    Сплошную образовывают вязь.
    
    Направь прилежно лампу на рисунок
    И угол зренья малость измени,
    Чтобы трофеи, ружьецо, подсумок
    Внезапно выступили из тени.
    
    Его на миг придумала бумага -
    Чуть-чуть безумец, несколько эстет,
    Преступник на свободе, симпатяга -
    Сходи на нет, теперь сходи на нет!
    
    И вновь рисунок как впервой неясен.
    Но было что-то - перестук колёс
    Из пригорода, вяз, не помню, ясень -
    Безмерное, ослепшее от слёз,
    
    Блистающее в поселковой луже,
    Под стариковский гомон воронья...
    И жизнь моя была б ничуть не хуже,
    Не будь она моя!
    
    1996
    
    * * *
    
    идёт по улице изгой
    для пущей важности с серьгой
    впустую труженик позора
    стоял на перекрёстке лет
    три цвета есть у светофора
    но голубого цвета нет
    
    а я живу себя покуда
    художником от слова "худо"
    брожу ль туда-сюда при этом
    сижу ль меж юношей с приветом
    никак к ней к смерти не привыкнешь
    всё над каким-то златом чахнешь
    умрёшь как миленький не пикнешь
    ну разве из приличья ахнешь
    
    умри себе как все ребята
    и к восхищению родни
    о местонахожденье злата
    агонизируя сболтни
    
    1997
    
    На смерть И.Б.
    
    Здесь когда-то ты жила, старшеклассницей была,
    А сравнительно недавно своевольно умерла.
    Как, наверное, должна скверно тикать тишина,
    Если женщине-красавице жизнь стала не мила.
    Уроженец здешних мест, средних лет, таков, как есть,
    Ради холода спинного навещаю твой подъезд.
    Что ли роз на все возьму, на кладбище отвезу,
    Уроню, как это водится, нетрезвую слезу...
    Я ль не лез в окно к тебе из ревности, по злобе
    По гремучей водосточной к небу задранной трубе?
    Хорошо быть молодым, молодым и пьяным в дым -
    Четверть века, четверть века зряшным подвигам моим!
    Голосом, разрезом глаз с толку сбит в толпе не раз,
    Я всегда обознавался, не ошибся лишь сейчас,
    Не ослышался - мертва. Пошла кругом голова.
    Не любила меня отроду, но ты была жива.
    
    Кто б на ножки поднялся, в дно головкой уперся,
    Поднатужился, чтоб разом смерть была, да вышла вся!
    Воскресать так воскресать! Встали в рост отец и мать.
    Друг Сопровский оживает, подбивает выпивать.
    Мы "андроповки" берем, что-то первая колом -
    Комом в горле, слуцким слогом да частушечным стихом.
    Так от радости пьяны, гибелью опалены,
    В черно-белой кинохронике вертаются с войны.
    Нарастает стук колес, и душа идет вразнос.
    На вокзале марш играют - слепнет музыка от слез.
    Вот и ты - одна из них. Мельком видишь нас двоих,
    Кратко на фиг посылаешь обожателей своих.
    Вижу я сквозь толчею тебя прежнюю, ничью,
    Уходящую безмолвно прямо в молодость твою.
    Ну, иди себе, иди. Все плохое позади.
    И отныне, надо думать, хорошее впереди.
    Как в былые времена, встань у школьного окна.
    Имя, девичью фамилию выговорит тишина.
    
    1998
    
    * * *
    
    Мою старую молодость, старость мою молодую
    Для служебного пользованья обрисую.
    Там чего только нет! - Ничего там особого нет.
    Но и то, что в наличии, сходит на нет.
    И глаза бы мои не глядели, как время моё
    Через силу идёт в коллективное небытиё.
    Обездолят вконец, раскулачат - и точка.
    Что ли впрок попрощаемся, дурочка, Звёздочка, Ночка?
    Уступая тебя сукомольцам и прочей шпане,
    Напоследок скажу: вспоминай обо мне.
    И про чёрный свой день понадёжней припрячь их -
    Отражения нежностей наших телячьих
    В голом зеркале шкафа, которое снег освещал.
    Знать по памяти вдох твоего вожделенья и выдох
    И иметь при себе, когда кликнут с вещами на выход,
    При условьи, что память приравнена к личным вещам.
    
    2004
    

2004



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru