Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего


Избранное


(Жданов, Иван)

    Портрет отца
    
    И зеркало вспашут. И раннее детство
    Вернется к отцу, не заметив его,
    По скошенным травам прямого наследства,
    По желтому полю пути своего.
    
    И запах сгорающих крыльев. И слава
    Над желтой равниной зажженных свечей.
    И будет даровано каждому право
    Себя выбирать и не будет ночей.
    
    Но стоит ступить на пустую равнину,
    Как рамкой резной обовьется она,
    И поле увидит отцовскую спину
    И небо с прямыми углами окна.
    
    И там, за окном, комнатенка худая,
    И маковым громом на тронном полу
    Играет младенец, и бездна седая
    Сухими кустами томится в углу.
    
    И мак погремушкой ударит по раме
    И камешком чиркнет, и вспыхнет она
    И гладь фотоснимка сырыми пластами,
    Как желтое поле, развалит до дна.
    
    Прояснится зеркало, зная, что где-то
    Плывет глубина по осенней воде,
    И тяжесть течет, омывая предметы,
    И свет не куется на дальней звезде.
    
    
    * * *
    
    Снежинка - белый плод молчанья в минуту, родственную той,
    когда орел крылом нечайным отправит тень к земле пустой,
    и тень, запутавшись в мельканье когтей и клюва, вдруг замрет
    в нетерпеливом ожиданье смещенья выси и широт
    в одно тревожное биенье, где в самом центре, режа взмах,
    белее белого беленья, зажав стремительность в ушах
    и наклоня к затылку страх, колотит заяц в исступленье
    свою окраску и движенье.
    Тогда, когда повиснет тень меж двух миров и их телами,
    из этой тени вырежь знамя и преврати его в сирень.
    Сирень завянет, бросит семя, взойдут снега из тех семян,
    и со снегами в то же время молчанья вырастет туман.
    И все смешается, как тайна, сольется в маленький кристалл,
    в снежинку, в белый плод молчанья, в которой свет не перестал.
    
    
    Мастер
    
    Займи пазы отверстых голосов,
    щенячьи глотки, жаберные щели,
    пока к стене твоей не прикипели
    беззвучные проекции лесов!
    
    Он замолчал и сумрак оглядел,
    как гуртоправ, избавясь от наитья.
    Как стеклодув, прощупал перекрытья.
    И храм стоял, и цветоносил мел.
    
    Он уходил, незрим и невесом,
    но тверже камня и теплее твари,
    и пестрота живородящей хмари
    его накрыла картой хромосом.
    
    Так облекла литая скорлупа
    его бессмертный выдох, что казалось -
    внутри его уже не начиналась
    и не кончалась звездная толпа.
    
    Вокруг него вздувались фонари,
    в шарах стеклянных музыка летела,
    пускал тромбон цветные пузыри,
    и раздавалось где-то то и дело:
    ...я ...задыхаюсь ...душно ...отвори...
    
    И небеса, разгоряченный дых,
    ты приподнял, как никель испарений.
    Вчера туман с веревок бельевых
    сносил кругами граммофонной лени
    твой березняк на ножницы портних.
    
    Зима
    
    Дорога свернута в рулон,
    линяет лес со всех сторон,
    справляя праздную затею
    и реки покрывая льдом,
    держа их на весу вверх дном,
    зима пирует. Рядом с нею
    мы оказались за столом.
    
    Какая сила нас свела?
    И как она одна смогла,
    переплавляя наши лица,
    их в зимний лик навек свести,
    туманом тяжким обвести
    и, чтоб самой не простудиться,
    его снегами занести?
    
    В крови ярится белизна.
    Мы лишены и тени сна.
    Трещит костер морозной стужи.
    И души смерзлись, как на грех,
    теперь одна душа на всех.
    Ее, облезлую, снаружи
    морозный покрывает мех.
    
    И волосатая душа,
    морозным ладаном дыша,
    стуча прозрачными зубами,
    вступает в многолюдный рай
    и вносит сумерки в трамвай.
    И дети чертят сапогами
    на ней какой-то каравай.
    
    Потом становятся в кружок,
    твердят заученный стишок,
    заводят с нею разговоры.
    И небо смотрит на игру,
    и раздвигает ввечеру
    свои застенчивые шторы,
    и просит ангела к костру.
    
    Но ангел в детских сапогах
    уже испытывает страх -
    его зима насквозь пронзила.
    Учись, дитя, ходить кружком,
    учись, душа, дышать снежком,
    но земляничный запах мыла
    оставь у неба под крылом.
    
    Гроза
    
    Храпя, и радуясь, и воздух вороша,
    душа коня, как искра, пролетела,
    как будто в поисках утраченного тела
    бросаясь молнией на выступ шалаша.
    Была гроза. И, сидя в шалаше,
    мы видели: светясь и лиловея,
    катился луг за шиворот по шее,
    как конский глаз разъятый, и в душе
    мы всех святых благодарили - три,
    три раза столб огня охватывал одежду,
    отринув в пустоту спасенье и надежду,
    как выстрел гибельный чернея изнутри.
    Был воздух кровью и разбоем напоен,
    душа коня лилась и моросила,
    какая-то неведомая сила
    тащила нас в отечество ворон.
    Кто вынул меч? Кто выстрел распрямил?
    Чья это битва? Кто ее расправил?
    Для этой бойни нет, наверно, правил -
    мы в проигрыше все! Из наших жил
    натянута струна, она гудит
    и мечется, как нитка болевая,
    и ржет, и топчется, и, полночь раздвигая,
    ослепшей молнией горит.
    Гроза становится все яростней и злей,
    в соломе роются прозрачные копыта,
    и грива черная дождя насквозь прошита
    палящим запахом стеклянных тополей.
    Струится кривизна граненого стекла,
    ребристое стекло хмелеющего шара -
    вот крона тополя. Над нами чья-то кара,
    пожара отблески на сумерках чела.
    Глядело то чело, уставясь на меня,
    и небо прошлого в его глазах дышало,
    и форма каждого зрачка напоминала
    кровавый силуэт убитого коня.
    Его убили здесь когда-то. На лугу,
    на мартовском снегу, разорасывая ноги,
    упал он в сумерках, в смятенье и тревоге,
    на радость человеку и врагу.
    Не надо домыслов, подробностей. Рассказ
    предельно краток: здесь коня убили.
    И можно справиться, пожалуй, без усилий
    со всем, что здесь преследовало нас.
    Нам не вернуть языческих времен,
    спят идолы, измазанные кровью.
    И если бродят среди нас они с любовью,
    то это идолы отечества ворон.
    
    Бар
    
    Откуда нам было заметить, что в трех километрах отсюда,
    от этого бара чумного, куда нас судьба занесла,
    в полях полковые зарницы, питомцы армейского зуда,
    нам веерной сталью маячат сквозь толщу пивного стекла?
    
    Откуда нам было дознаться, что это за нами следила
    гремучая ветка рябины, с полыни сдирая слюду?
    Но звезды в продольном разрезе сплела телефонная жила,
    и все предрешенные встречи запутались в ней на ходу.
    
    Не лопнет струна гороскопа, пока номера телефона
    полярными буднями диска из будки глазеют в окно.
    Трепещет ли нитка в рубахе, рябину ли гнет Персефона,
    а звездная нить расставанья укромное рвет полотно.
    
    Еще не готовые к встрече, но годные к убыли мерной,
    мы здесь, за дубовым окопом, повитые хмелем, замрем.
    Но как обесточить зарницы? В их удали цепкой и нервной
    нацелено что-то такое на нас дальнобойным ядром.
    
    Пускай электрической плотью себя одевает рябина,
    пусть ночь остается на месте, а почва плывет из-под ног!
    Отечество - ночь и застолье, а все остальное - чужбина.
    Мы - верные граждане ночи, достойные выключить ток.
    
    
    * * *
    
    Такую ночь не выбирают -
    Бог-сирота в нее вступает,
    и реки жмутся к берегам.
    И не осталось в мире света,
    и небо меньше силуэта
    дождя, прилипшего к ногам.
    
    И этот угол отсыревший,
    и шум листвы полуистлевшей
    не в темноте, а в нас живут.
    Мы только помним, мы не видим,
    мы и святого не обидим,
    нас только тени здесь поймут.
    
    В нас только прошлое осталось,
    ты не со мною целовалась.
    Тебе страшней - и ты легка.
    Твои слова тебя жалеют.
    И не во тьме, во мне белеют
    твое лицо, твоя рука.
    
    Мы умираем понемногу,
    мы вышли не на ту дорогу,
    не тех от мира ждем вестей.
    Сквозь эту ночь в порывах плача
    мы, больше ничего не знача,
    сойдем в костер своих костей.
    
    * * *
    
    Мелеют зеркала, и кукольные тени
    их переходят вброд, и сразу пять кровей,
    как пятью перст - рука забытых отражений
    морочат лунный гнет бесплотностью своей.
    
    Вот так перед толчком подземным пастью всею
    вдруг набухает кот, катая вой в пыли.
    Зарытый гром дробит зеркальный щит Персея,
    и воскресает дождь и рвется из земли.
    
    И не стряхнуть листвы грунто-игольной дрожи,
    и не поднять руки, и не поймать зрачки.
    Там жарится руда для корабельной кожи
    и катится орех по полю вдоль реки.
    
    Вот-вот переведут свой слабый дух качели,
    и рябью подо льдом утешится река,
    и, плачем смущена, из колыбельной щели
    сквозь зеркало уйдет незримая рука.
    
    Неразменное небо
    
    Раздвигая созвездья, как воду над Рыбой ночной,
    ты глядишь на меня, как охотник с игрушкой стальной,
    направляющей шашки в бессвязной забаве ребенка, -
    будто все мирозданье - всего лишь черта горизонта,
    за которым известно, что было и будет со мной.
    
    На обочине неба, где нету ни пяди земли,
    где немыслим и свод, потому что его развели
    со своим горизонтом, - вокруг только дно шаровое,
    только всхлип бесконечный, как будто число даровое
    набрело на себя и его удержать не смогли.
    
    И я понял, как небо в себе пропадает - почти
    как синяк, как песок заповедный в последней горсти,
    если нет и намека земли под твоими ногами,
    если сердце, смещенное дважды, кривясь, между нами
    вырастает стеной и ее невозможно пройти.
    
    На обочине неба, где твой затаен Козерог
    в одиночной кошаре, как пленом объятый зверек,
    где Медведицы воз укатился в другие просторы,
    заплетая созвездья распляской в чужие узоры,
    мы стоим на пороге, не зная, что это порог.
    
    Коготь Льва, осеняющий чашу разбитых Весов,
    разлучает враждой достоверных, как ген, Близнецов -
    разве что угадаешь в таком мукомольном угаре?
    Это час после часа, поймавший себя на ударе
    по стеклянной твердыне запекшихся в хор голосов.
    
    И тогда мы пойдем, соберемся и свяжемся в круг,
    горизонт вызывая из мрака сплетения рук,
    и растянем на нем полотно или горб черепахи,
    долгополой рекой укрепим и доверимся птахе,
    и слонов тяготенья наймем для разгона разлук.
    
    И по мере того, как земля, расширяясь у ног,
    будет снова цвести пересверками быстрых дорог,
    мы увидим, что небо начнет проявляться и длиться,
    как ночной фотоснимок при свете живящей зарницы, -
    мы увидим его и поймем, что и это порог.
    
    Возвращение
    
    Это на слабый стук, переболевший в нем,
    окна вспыхнули разом предубежденным жаром,
    и как будто сразу взлетел над крышей дом,
    деревянную плоть оставляя задаром.
    Где бы он ни был, тайно светила ему
    золотая скоба от некрашеной двери,
    а теперь он ждет, прогибая глазами тьму,
    посвященный итогу в испуганной вере.
    Ждет хотя бы ответа в конце пути,
    позолочен по локоть как будто некстати
    холодком скобы, зажатым в горсти,
    на пределе надежды, близкой к утрате.
    Выйдет мать на крыльцо, и в знакомом "Кто?"
    отзовется облик в отпетом пальто,
    отмелькавшем еще в довоенных зимах.
    Грянет эхо обид, неутоленных, мнимых,
    мутью повинных дней остепенясь в ничто.
    
    Может, теперь и впрямь дело совсем табак,
    блудный сын, говорят, возвращался не так:
    несказанно, как дождь, не обученный плачу,
    словно с долгов своих смог получить он сдачу
    в виде воскресших дней - это такой пустяк.
    Благословен, чей путь ясен и прост с утра,
    кто не теряет затылком своим из виду
    цель возвращенья и облаков номера
    помнит среди примет, знавших его обиду!
    Что воскресенье? - это такой зазор,
    место, где места нет, что-то из тех укрытий,
    что и ножны для рек или стойла для гор,
    вырванных навсегда из череды событий.
    Знать бы, в каком краю будет поставлен дом
    тот же, каким он был при роковом уходе,
    можно было б к нему перенести тайком
    то, что растратить нельзя в нежити и свободе.
    
    * * *
    
    Прыщут склоны перезрелой глиной,
    синева кристаллами сорит.
    Дерево и тень его былинной
    невозможной бабочкой парит.
    
    Оттого-то и гора прозрачна,
    словно духом возведённый скит.
    Вряд ли возраст знает однозначно,
    где ему приткнуться предстоит.
    
    Здесь покой метрического круга,
    словно эту местность с двух сторон
    два врага, убив в бою друг друга,
    видят, как один и тот же сон.
    
    Или ангел из последней пяди,
    сунув руки в рукава креста,
    черноту и жар воздухоядья
    налагает на свои уста.
    
    Узы братства - то цветок, то битва
    в пересчёте на сухой песок.
    Не развяжешь македонской бритвой
    малой смерти тонкий волосок.
    
    * * *
    
    Замедленное яблоко не спит,
    украденное облако не тает -
    в другие времена оно летит,
    а в этих временах оно летает.
    
    Невнятное, как вольный парадиз,
    оно уже о том напоминанье,
    что создано когда-то сверху вниз
    измученное славой мирозданье.
    
    И воздух перекошенным стоит,
    когда его отсутствием питает
    не облако, которое летит,
    а облако, которое летает.
    

2002



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru