Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего


Избранное


(Ерёменко, Александр)

    Ночная прогулка
    
    Мы поедем с тобою на А и на Б
    мимо цирка и речки, завернутой в медь,
    где на Трубной, вернее сказать, на Трубе,
    кто упал, кто пропал, кто остался сидеть.
    
    Мимо темной "России", дизайна, такси,
    мимо мрачных "Известий", где воздух речист,
    мимо вялотекущей бегущей строки,
    как предсказанный некогда ленточный глист.
    
    Разворочена осень торпедами фар,
    пограничный музей до рассвета не спит.
    Лепестковыми минами взорван асфальт,
    и земля до утра под ногами горит.
    
    Мимо Герцена - кругом идет голова,
    мимо Гоголя - встанешь и - некуда сесть,
    мимо чаек лихих на Грановского, 2,
    Огарева, не помню, по-моему, - шесть.
    
    Мимо всех декабристов, их не сосчитать,
    мимо народовольцев - и вовсе не счесть.
    Часто пишется "мост", а читается - "месть",
    и летит филология к черту с моста.
    
    Мимо Пушкина, мимо... куда нас несет?
    Мимо "Тайных доктрин", мимо крымских татар,
    Белорусский, Казанский, "Славянский базар"...
    Вон уже еле слышно сказал комиссар:
    "Мы еще поглядим, кто скорее умрет..."
    
    На вершинах поэзии, словно сугроб,
    наметает метафора пристальный склон.
    Интервентская пуля, летящая в лоб,
    из затылка выходит, как спутник-шпион!
    
    Мимо Белых Столбов, мимо Красных ворот.
    Мимо дымных столбов, мимо траурных труб.
    "Мы еще поглядим, кто скорее умрет".-
    "А чего там глядеть, если ты уже труп?"
    
    Часто пишется "труп", а читается "труд",
    где один человек разгребает завал,
    и вчерашнее солнце в носилках несут
    из подвала в подвал...
    
    И вчерашнее солнце в носилках несут.
    И сегодняшний бред обнажает клыки.
    Только ты в этом темном раскладе - не туз.
    Рифмы сбились с пути или вспять потекли.
    
    Мимо Трубной и речки, завернутой в медь.
    Кто упал, кто пропал, кто остался сидеть.
    Вдоль железной резьбы по железной резьбе
    мы поедем на А на Б.
    
    
    * * *
    
    Я пил с Мандельштамом на Курской дуге.
    Снаряды взрывались и мины.
    Он кружку железную жал в кулаке
    и плакал цветами Марины.
    
    И к нам Пастернак по окопу скользя,
    сказал, подползая на брюхе:
    "О, кто тебя, поле, усеял тебя
    седыми майорами в брюках?"
    
    ..Блиндаж освещался трофейной свечой,
    и мы обнялися спросонок.
    Пространство качалось и пахло мочой -
    не знавшее люльки ребенок.
    
    * * *
    
    В густых металлургических лесах,
    где шел процесс созданья хлорофилла,
    сорвался лист. Уж осень наступила
    в густых металлургических лесах.
    
    Там до весны завязли в небесах
    и бензовоз и мушка дрозофила.
    Их жмет по равнодействующей сила,
    они застряли в сплющенных часах.
    
    Последний филин сломан и распилен.
    И, кнопкой канцелярскою пришпилен
    к осенней ветке книзу головой,
    
    висит и размышляет головой:
    зачем в него с такой ужасной силой
    вмонтирован бинокль полевой.
    
    * * *
    
    О господи, води меня в кино,
    корми меня малиновым вареньем.
    Все наши мысли сказаны давно,
    и все, что будет - будет повтореньем.
    
    Как говорил, мешая домино,
    один поэт, забытый поколеньем,
    мы рушимся по правилам деленья,
    ты вырви мой язык - мне все равно!
    
    Над толчеей твоих стихотворений
    расставит дождик знаки ударений,
    окно откроешь - а за ним темно.
    
    Здесь каждый ген, рассчитанный как гений,
    зависит от числа соударений,
    но это тоже сказано давно.
    
    
    Я памятник себе…
    
    Я добрый, красивый, хороший
    и мудрый, как будто змея.
    Я женщину в небо подбросил -
    и женщина стала моя.
    
    Когда я с бутылкой "Массандры"
    иду через весь ресторан,
    весь пьян, как воздушный десантник,
    и ловок, как горный баран,
    
    все пальцами тычут мне в спину,
    и шепот вдогонку летит:
    он женщину в небо подкинул,
    и женщина в небе висит...
    
    Мне в этом не стыдно признаться:
    когда я вхожу, все встают
    и лезут ко мне обниматься,
    целуют и деньги дают.
    
    Все сразу становятся рады
    и словно немножко пьяны,
    когда я читаю с эстрады
    свои репортажи с войны,
    
    и дело до драки доходит,
    когда через несколько лет
    меня вспоминают в народе
    и спорят, как я был одет.
    
    Решительный, выбритый, быстрый,
    собравший все нервы в комок,
    я мог бы работать министром,
    командовать крейсером мог.
    
    Я вам называю примеры:
    я делать умею аборт,
    читаю на память Гомера
    и дважды сажал самолет.
    
    В одном я виновен, но сразу
    открыто о том говорю:
    я в космосе не был ни разу,
    и то потому, что курю...
    
    Конечно, хотел бы я вечно
    работать, учиться и жить
    во славу потомков беспечных
    назло всем детекторам лжи,
    
    чтоб каждый, восстав из рутины,
    сумел бы сказать, как и я:
    я женщину в небо подкинул-
    и женщина стала моя!
    
    Примитивные мысли
    
    Идиотизм, доведенный до автоматизма.
    Или последняя туча рассеянной бури.
    Автоматизм, доведенный до идиотизма,
    мальчик-зима, поутру накурившийся дури.
    
    Сколько еще в подсознанье активных завалов,
    тайной торпедой до первой бутылки подшитых.
    Как тебя тащит: от дзена, битлов - до металла,
    и от трегубовских дел и до правозащитных.
    
    Я-то надеялся все это вытравить разом
    в годы застоя, как грязный стакан протирают.
    Я-то боялся, что с третьим искусственным глазом
    подзалетел, перебрал, прокололся, как фраер.
    
    Все примитивно вокруг под сиянием лунным.
    Всюду родимую Русь узнаю, и противно,
    думая думу, лететь мне по рельсам чугунным.
    Все примитивно. А надо еще примитивней.
    
    Просто вбивается гвоздь в озверевшую плаху.
    В пьяном пространстве прямая всего конструктивней.
    Чистит солдат асидолом законную бляху
    долго и нудно. А надо - еще примитивней.
    
    русобородый товарищ, насквозь доминантный,
    бьет кучерявого в пах - ты зачем рецессивный?
    Все гениальное просто. Но вот до меня-то
    не дотянуться. Подумай, ударь примитивней.
    
    И в "Восьмистишия" гения, в мертвую зону
    можно проход прорубить при прочтенье активном.
    Каждый коан, предназначенный для вырубона,
    прост до предела. Но только червяк - примитивней...
    
    Дробь от деления - вечнозеленый остаток,
    мозг продувает навылет, как сверхпроводимость.
    Крен не заметен на палубах авиаматок,
    только куда откровенней простая судимость.
    
    Разница между "московским" очком и обычным
    в том, что московское, как это мне ни противно,
    чем-то отмечено точным, сугубым и личным.
    И примитивным, вот именно, да, примитивным.
    
    Как Пуришкевич сказал, это видно по роже
    целой вселенной, в станине токарной зажатой.
    Я это знал до потопа и знать буду позже
    третьей войны мировой, и четвертой, и пятой.
    
    Хочешь глубокого смысла в глубокой дилемме.
    Ищешь банальных решений, а не позитивных.
    С крыши кирпич по-другому решает проблемы
    - чисто, открыто, бессмысленно и примитивно.
    
    Кто-то хотел бы, как дерево, встать у дороги.
    Мне бы хотелось, как свиньи стоят у корыта,
    к числам простым прижиматься, простым и убогим,
    и примитивным, как кость в переломе открытом.
    
    
    * * *
    
    И Шуберт на воде, и Пушкин в черном теле,
    И Лермонтова глаз, привыкший к темноте.
    Я научился вам, блаженные качели,
    слоняясь без ножа по призрачной черте.
    
    Как будто я повис в общественной уборной
    на длинном векторе, плеснувшем сгоряча.
    Уже моя рука по локоть в жиже черной
    и тонет до плеча...
    
    Дума
    
    Лимон - сейсмограф солнечной системы.
    Поля в припадке бешеной клубники.
    Дрожит пчела, пробитая навылет,
    и яблоко осеннее кислит.
    
    Свет отдыхает в глубине дилеммы,
    через скакалку прыгает на стыке
    валентных связей, сбитых на коленках,
    и со стыда, как бабочка, горит.
    
    И по сплошному шву инвариантов
    пчела бредет в гремящей стратосфере,
    завязывает бантиком пространство,
    на вход и выход ставит часовых.
    
    Она на вкус разводит дуэлянтов,
    косит в арифметическом примере,
    и взадпятки не сходится с ответом,
    копя остаток в кольцах поршневых.
    
    Она нектаром смазана и маслом.
    Ее ни дождь не сносит и ни ветер.
    Она в бутылку лезет без бутылки
    и раскрывает ножик без ножа.
    
    И с головой в критическую массу
    она уходит, складывая веер,
    она берет копилку из копилки,
    с ежом петлю готовит на ужа.
    
    И на боку в декартовой модели
    лежит на полосатеньком матрасе,
    она не ставит крестик или нолик,
    но крест и ноль рисует на траве.
    
    Она семь тел выстраивает в теле,
    ее каркас подвешен на каркасе,
    и роль ее - ни шарик и ни ролик,
    ей можно кол тесать на голове.
    
    Она не может сесть в чужие санки,
    хватается за бабку и за дедку,
    она хоть зубы покладет на полку,
    но любит всех до глубины души.
    
    Как говорил какой-то Встанька Ваньке,
    сегодня хрен намного слаще редьки,
    в колеса палкам можно ставить елки,
    а ушки на макушке хороши.
    
    Вселенная, разъятая на части,
    не оставляет места для вопроса,
    Две девственницы схожи, как две капли,
    а жизнь и смерть - как масло и вода.
    
    В метро, пустом, как выпитая чаша,
    уже наган прирос к бедру матроса,
    и, собирая речь свою по капле,
    я повторяю, словно провода:
    
    какой бы раб ни вышел на галеру,
    какую бы с нас шкуру ни спускали,
    какое бы здесь время ни взбесилось,
    какой бы мне портвейн ни поднесли,
    
    какую бы ни выдумали веру,
    какие бы посуды ни летали
    и сколько бы их там ни уместилось
    на кончике останкинской иглы,
    
    в пространстве между пробкой и бутылкой,
    в пространстве между костью и собакой,
    еще вполне достаточно пространства
    в пространстве между ниткой и иглой,
    
    в зазоре между пулей и затылком,
    в просторе между телом и рубахой,
    где человек идет по косогору,
    укушенный змеей, пчелой…
    
    * * *
    
    На холмах Грузии лежит такая тьма,
    что я боюсь, что я умру в Багеби.
    Наверно, богу мыслилась на небе
    Земля как пересыльная тюрьма.
    
    Какая-то такая полумгла,
    что чувствуется резкий запах стойла.
    И, кажется, уже разносят пойло...
    Но здесь вода от века не текла.
    
    Есть всюду жизнь. "И тут была своя," -
    сказал поэт и укатил в Европу.
    Сподобиться такому автостопу
    уже не в состоянье даже я.
    
    Неприхотливый город на крови
    живет одной квартирой коммунальной
    и рифмы не стесняется банальной,
    сам по себе сгорая от любви.
    
    А через воды мутные Куры
    непринужденно руку удлиняя,
    одна с другой общается пивная,
    протягивая "ронсон" - прикури!
    
    Вдвойне нелеп здесь милиционер,
    когда, страдая от избытка такта,
    пытается избавиться от факта
    не правонарушения - манер.
    
    На эту пару рифм другой пример:
    зато вполне благоприятный фактор,
    когда не нужен внутренний редактор
    с главным редактором: он не миллионер.
    
    Я от Кавказа делаюсь болтлив.
    И, может быть, сильней, чем от "Кавказа".
    Одна случайно сказанная фраза
    сознанье обнажает, как отлив.
    
    А там стоит такая полумгла,
    что я боюсь, что я умру в Багеби.
    Наверно, богу мыслился на небе
    наш путь как вертикальная шкала...
    
    На Красной площади всего круглей земля!
    Всего горизонтальней трасса БАМа.
    И мы всю жизнь толчемся здесь упрямо,
    как Вечный Жид у вечного нуля.
    
    И я не понимаю, хоть убей,
    зачем сюда тащиться надо спьяну,
    чтобы тебя пристукнул из нагану
    под Машуком какой-нибудь плебей.
    
    
    Переделкино
    
    Гальванопластика лесов.
    Размешан воздух на ионы.
    И переделкинские склоны
    смешны, как внутренность часов.
    
    На даче спят. Гуляет горький,
    холодный ветер. Пять часов.
    У переезда на пригорке
    с усов слетела стая сов,
    
    поднялся ветер, степь дрогнула.
    Непринужденна и светла,
    выходит осень из загула,
    и сад встает из-под стола.
    
    Она в полях и огородах
    разруху чинит и разбой
    и в облаках перед народом
    идет-бредет сама собой.
    
    Льет дождь... Цепных не слышно псов
    на штаб-квартире патриарха,
    где в центре англицкого парка
    стоит Венера. Без трусов.
    
    Рыбачка Соня как-то в мае,
    причалив к берегу баркас,
    сказала Косте: "Все вас знают,
    а я так вижу в первый раз..."
    
    На даче сырость и бардак.
    И сладкий запах керосина.
    Льет дождь... На даче спят два сына,
    допили водку и коньяк.
    
    С крестов слетают кое-как
    криволинейные вороны.
    И днем, и ночью, как ученый,
    по кругу ходит Пастернак.
    
    Направо белый лес, как бредень.
    Налево блок могильных плит.
    И воет пес соседский, Федин,
    и, бедный, на ветвях сидит.
    
    ... И я там был, мед-пиво пил,
    изображая смерть, не муку,
    но кто-то камень положил
    в мою протянутую руку.
    
    Играет ветер, бьется ставень.
    А мачта гнется и скрыпит.
    А по ночам гуляет Сталин.
    Но вреден север для меня!
    

1997



Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru