Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Кафедра - Книга месяца - Мария Вега «О, эта женщина… Такая же как все!»

Мария Вега «О, эта женщина… Такая же как все!»

(Светлана d Ash )


    Мария Вега. Ночной корабль. Стихотворения и письма. Составление, послесловие Светланы Соложенкиной. М.: Водолей, 2009. 528 С.
     «Мария Николаевна Волынцева, Мария Вега, или просто Муся, родилась в северной столице 15 июня 1898 года, на стыке двух веков. Сероглазая и, по-видимому, очень талантливая ее мать была певицей. Но девочке было запрещено вспоминать о ней, когда та таинственно «исчезла». Отчего, почему? Что заставило молодую женщину покинуть свою маленькую дочь, навсегда оставить мужа?.. Романтическое увлечение, приверженность сцене, мятежность непонятой натуры?
    О, эта женщина,
    Такая же, как все:
    Рот полумесяцем,
    И невеселый смех,
    И смутных крыльев проблески,
    Но вниз влекущий страх.
    И вечно поиски
    Впотьмах, впотьмах.
    
    Так много позже, в 1933 году, напишет о матери Мария Вега. Конечно же, не думать, не тосковать о ней она не могла, думала всю жизнь. О той, что «лететь заставила, / Сама – сгорев». И завет матери: «Вспыхни заревом, птенец мой, полетев!» – выполнила, отдав всю жизнь искусству.
    Тут властвует семейная тайна. А тайнам лучше оставаться тайнами. Так, по крайней мере, считал отец Муси, отставной офицер, человек по-своему тоже весьма одаренный. Он прекрасно рисовал (кстати, этот талант достался и дочери...), а математику не только досконально знал, но делал в ней свои открытия. Иногда увлеченно пытался поделиться ими с маленькой дочерью, но, встретив ее недоуменный взгляд (считать Мария Николаевна не умела никогда – ни в детстве, ни в старости), спохватывался: «Ах, Боже ты мой, с кем я об этом говорю!» Что до стихов, тут офицер Волынцев был откровенно «не силен» и честно признавался, что никогда не мог одолеть «Онегина». Впрочем, одно «произведение» своей малолетней дочери он всё же по-своему весьма оценил и нередко цитировал, неизменно вызывая смех и рукоплескания публики. Это была маленькая «поэма», которую Муся торжественно преподнесла «дорогому Папи на мои одиннадцать лет» (орфографию сохраняю авторскую). Текст звучал возвышенно и одновременно забавно – так сказать, державинская ода, «переведенная» на детский язык:
    
    Повсюду видно Бонапарта,
    Иль в шляпе, или в сюртуке,
    В его руках, конечно, карта,
    Сраженье будет при реке.
    И вдруг французы победили,
    Никто не понял, почему.
    Всех немцев наповал убили,
    Живых же бросили в тюрьму.
    
    Шутки шутками, но, между прочим, именно отец помог уже взрослой дочери в Париже выбрать себе такой красивый и звучный псевдоним –Мария Вега. И, цитируя нелюбимого Онегина, тем самым «лучше выдумать не мог»!
    Стихи все-таки звучали в доме, и частенько. Да и как могло быть иначе? Ведь девочка росла в артистической среде, две бабушки, и обе –известные тогда «актерки»! Одна, Мария Карловна Брошель, – балерина Мариинского театра. Другая, Александра Карловна, – драматическая актриса, блиставшая на сцене Александринки. Да еще и крестная мать – великая Мария Гавриловна Савина!.. И дядя – М. Н. Брошель, артист театра Сабурова.
    Мария Карловна, «танцорка», не только танцевала, но и любила поэзию, особенно Апухтина, была знакома с Тургеневым. А были еще и тетки, нередко встречавшиеся со Львом Николаевичем Толстым... Как же, вырастая в такой среде, было не приобщиться к искусству с самого раннего возраста?
    «География детства», благодаря разветвленному родству, тоже оказалась достаточно широка: не только Санкт-Петербург, но и Москва с ее золотыми звездами на синих куполах, и Орел с «Дворянским гнездом», и Калуга с пышными белыми зимами... Чувство России, в первую очередь благодаря этим детским впечатлениям, стало потом в поэзии Марии Веги неодолимым, как голос крови.
    Была и дача «Раковина» на Черном море, в Гаграх, с армадами кораблей-ракушек, с необозримым Млечным путем, с любимым фиговым деревом... И это станет потом стихами.
    Но все-таки еще даже до стихов был театр. Знакомство с ним произошло у Муси очень рано, и вскоре девочка почувствовала неодолимую тягу ко всему театральному. Придет время – и в Русском театре за рубежом с успехом будут поставлены пьесы Марии Веги «Великая комбинаторша», «Король треф», «Суета сует», «Ветер», причем талантливые декорации к ним она будет делать своими руками... Но даже эта радость серьезного сценического успеха не могла затмить воспоминаний о «дебюте» восьмилетней Муси, который состоялся в имении теткиных друзей. Муся Волынцева тогда еще не писала пьес, но задумала инсценировку «Василисы Прекрасной» – и справилась с этим блестяще! Прежде всего, она вступила в тайные переговоры с садовником, и тот, польщенный тем, что ему открыли «ужасную тайну», притащил ночью (!) в усадьбу горшки с пальмами и олеандрами, т. к. нужен был «русский лес». И совсем не важно, что вместо черепов на частоколе вокруг избушки злодейки Яги красовались... странные бумажные шары с видными на просвет свечами сзади, и что публика, увидев их, начала непочтительно хохотать. Но зато, зато! Как вспоминает Вега: «В последнем акте, когда Баба-Яга исчезла и пошла зажигать бенгальский огонь, мы с царевичем стояли (роль Василисы Прекрасной Муся, конечно, взяла на себя – С.С.) в густом дыму и верили в свою неотразимость».
    Вот это был успех так успех! Но... всё хорошее быстро кончается, пришел конец и этим невинным детским забавам. Уже через год Муся поступила в Павловский женский институт. Впрочем, и там, помимо напряженных занятий и выработки безупречных манер –«привычки к гостиной», – случались свои праздники. И самое волнующее воспоминание: она, двенадцатилетняя, танцует на балу с высоким подростком Михаилом Лангом... Михаил – Мика, будущий Крылатый – учился тогда в Морском корпусе, готовясь стать потом лейтенантом Черноморского флота. Будущий капитан дальнего плавания влюбился в Мусю Волынцеву совершенно как принц в Золушку! И... Золушка не убежала, не потеряла туфельку, но совсем потеряла голову от счастья.
    Были и еще головокружительные встречи. А потом... Жизнь надолго разведет их. Бурные хляби моря житейского обернутся сыпнотифозной горячкой на Кавказе, затем эмиграцией... Придет час – и уже в Париже Мария Вега прочтет однажды в газете траурное извещение о гибели лейтенанта Ланга. Прочтет – и всё же ни на единый миг не поверит этой черной вести! Сердце, вопреки очевидному, подсказывало: он жив! Она будет ждать, искать, надеяться на невозможную встречу... И чудо все-таки произойдет! На закате дней она найдет своего далеко-далеко уплывшего принца. С седыми висками, но по-прежнему статный, он предстанет перед ней. Он подарит ей топазы, привезенные с Цейлона, он увезет ее в Майами, в свой маленький белый домик, точно снятый с новогодней елки. Когда-то, глядя на игрушечный елочный домик, она сказала ему: «Хочу войти в такой!» – и он уверенно ответил ей: «Войдешь!» Когда они пересекали Атлантический океан, то увидели две радуги, стоящие «ни на чем» над свинцовой водой, и вошли в эти семицветные ворота...
    Сказка со счастливым концом! Правда, жить в Америке Мария Вега все-таки не смогла. Уж очень непривычно было всё, начиная с климата, фауны и флоры. Ну, вот хотя бы такая милая деталь: невыносимо жарко, Мария Николаевна собирается принять прохладную ванну, а в ванне – огромный, с блюдце, тропический паук! С криком она кидается к Мике, а тот невозмутимо говорит, не отрываясь от книги: «Ну, что же тут страшного, захотел купаться – и купается!» Но паук любитель водных процедур – это бы еще полбеды. А вот как разобраться во всех этих бесчисленных сто седьмых и тысяча восьмых авеню? Мария Вега, как многие поэты (вспомним хотя бы Анну Ахматову, не умеющую переходить улицу! Марина Цветаева тоже отродясь не умела...), ориентировалась в пространстве не без труда, а что касается цифр, ей легче было бы прочесть и запомнить клинописную ассирийскую табличку...
    В конце концов решили выбрать более спокойный вариант: простившись с белым домиком, Ланги перебрались в Швейцарию, где им было суждено прожить вместе десять счастливейших лет. Снятая квартирка превратилась для них в Дом покоя, Мика, по Булгакову, стал Мастером, и Мария-Маргарита собственноручно вышила для него на шапочке букву «М»... Но и он в долгу не остался: как-то раз к празднику взял и сшил для нее... платье! Руки у него вообще были золотыми. Он сам мастерил книжные полки, умел починить всё, и Мария Николаевна не однажды с гордостью говорила: «Какой практичный морской волк!»
    Они разделяли радости и беды. Последних тоже выпало немало. Годы и болезни брали свое (у Михаила Максимилиановича был наследственный диабет). Открывшаяся язва на ступне, ампутация ноги – дважды... Перед смертью Михаил Ланг пожелал, что если Марии Николаевне будет все-таки суждено вернуться в Россию, то чтобы урна с его прахом нашла успокоение на дне морском... Если не в Черном море, то хотя бы в Финском заливе, в балтийских водах. Мария Николаевна свято выполнила его волю – это произошло невдалеке от Кронштадта – и пожелала, когда придет ее час, быть похороненной там же и так же... (И ее воля была выполнена – мы сделали это с Майей Луговской и ее родственником, моряком. Но это уже совсем отдельная, особая история...)
    Однако я всё время забегаю вперед, что и неудивительно: так причудливо сложилась жизнь Марии Веги.
    Вернемся к тому моменту, когда она вместе с отцом и тетей оказалась в эмиграции, в Париже. (Несколько лет, впрочем, она прожила также в Ментоне, на юге Франции.) Начиная с тридцатых годов ее имя становится известным, и не только во Франции, но и в Бельгии, в Италии, в США, в других странах. У нее выходят в Париже три сборника стихов: «Полынь» (1933), «Мажор в миноре» (1939), «Лилит» (1955), по которым стало ясно, что она – крупный и неповторимо-своеобразный поэт. Обрела она известность и как драматург и романист. Благосклонный прием читателей и критиков встречают два ее романа – «Бронзовые часы» и «Бродячий ангел». На одном из публичных чтений (Мария Вега знакомила парижскую литературную публику с отрывками из романа «Бронзовые часы») оказался сам «Иван Великий» – так почтительно именовали в эмигрантских кругах Ивана Алексеевича Бунина. Дождаться от него комплимента было, как известно, не просто – с таким же успехом можно было выжать из камня воду. Мария Николаевна прочла, в частности, отрывок о русском лесе, который стоит того, чтобы привести его целиком:
    «Русский лес – стихия. Думая о нем, надо отрешиться от всех лесов земли, и страшных, и очаровательных, зажмуриться, забыть Шварцвальд, забыть кудрявые леса Франции с гротами фей и останками аббатств, забыть о джунглях, об Аляске, о Канаде и смотреть изо всех сил в то дальнее стеклышко, спрятанное в тайниках памяти, сквозь которое увидишь забытый и незабываемый русский лес. Не думайте ни о чем, что делает его специфически русским: почерневшая богомолка, мужик с вязанкой хвороста, нестеровский пастушок с его лаптями, дудкой и пегой телкой, забудьте глубоко врезанную в черную землю колею от расхлябанного колеса, и лошадей, выезжающих в “ночное”, и Хоря с Калинычем, и вурдалака, и врубелевского Пана, и прислушайтесь к простым словам: “И смолой, и земляникой пахнет темный бор”. Почему они так волнуют? Почему так остро дают почувствовать именно русский бор – тульский, черниговский, костромской, со всей его темной, сочной, жуткой и упоительной глубиной, а не французский лес и не скандинавский, хотя они тоже пахнут смолой и земляникой, те же в них корявые пни, курящиеся на закате болотца и свечки подосиновиков в тонкоствольной чаще. В чем дело? А в том, что и смола, и земляника, и горящий на солнце мухомор, и могучее дыхание земли в России совсем другие... Но какими словами изобразить ту смесь запахов, красок, сказочности, печали, древности, дикости и торжественного покоя, в которую душа погружается, медленно закрывая глаза, при воспоминании о лесе своего детства, о русском лесе?» Внимательно прослушав это лирическое «стихотворение в прозе», Бунин выразил безоговорочное одобрение: «Вот как надо писать!» Это произвело на всех большое впечатление. А уж когда, уходя с вечера, Иван Алексеевич перепутал шапки (у Марии Николаевны и у него они были одинаковые, из серого каракуля, только у Марии Николаевны поновее, чего Бунин величественно не заметил) и ушел в головном уборе Марии Веги, – та, конечно, не решилась указать мэтру на его ошибку, – тут поклонники Бунина и вовсе ахнули: счастливица! Ей досталась шапка самого Бунина! Друзья потом подшучивали: «Ну, как? Не тяжела ли шапка Мономаха?» Однако это всё, как говорится, мелочи, а вот похвала Бунина действительно дорогого стоит.
    Память сердца неизбывна. Столько лет прожив в чужих краях, Мария Вега сумела сохранить в первозданной яркости и чистоте всю ту «смесь запахов, красок, сказочности, печали, древности, дикости и торжественного покоя», которая – кратко – и есть Россия. Эти запахи и краски оживали на ее полотнах (картины Марии Веги выставлялись в парижском Салоне), царили в стихах, и недаром ее первый на Родине поэтический сборник, изданный при содействии Комитета по культурным связям с соотечественниками за рубежом в 1970 году, назывался «Одолень-трава».
    Одолей, трава-одолень,
    Всё, что в жизни неодолимо...
    Сборник этот явился «первой ласточкой» в эпопее возвращения на Родину. Радуясь его выходу, Мария Николаевна признавалась, однако, что не во всем она согласна с его составителем, Г. К. Талько (которого шутя называла «такой французский Жорж Талько», а также «мой Вергилий»), говоря, что, будь у нее возможность, она совсем другую книгу бы составила. Оно и понятно – при всех дружеских связях с Комитетом, тут были и свои «подводные камни»: от Марии Веги – замечательного поэта – бесконечно требовали разные «отклики»... то на речи Брежнева, то еще на что-либо подобное, и всегда «срочно, в номер», – сколько же сил и нервов это отнимало!
    Тут необходимо сказать следующее. Прекрасное и глубокое чувство патриотизма, которое невозможно ни отрицать, ни сбрасывать со счетов, говоря о ее творчестве, было так же несовместимо с казенным псевдопатриотизмом, как трепетная лань и конь из известной поэмы. Но коня и трепетную лань упорно стремились запрячь в одну тележку – из соображений, бесконечно далеких от поэзии!
    Но всё перевешивало стремление вернуться на Родину – во имя этого Мария Вега готова была, как андерсеновская Русалочка, ходить по ножам. Но только не онеметь, потому что каждым словом она служила своей «сероглазой вечной Матери»! Она писала мне в одном из писем: «Даже то прекрасное, что удалось повидать в разных странах, мне уже ничего не говорит... Только Россию, такую неизведанную, такую необыкновенную, я была бы готова пешком исходить, и на это не хватило бы длинной жизни. Меня на импрессионистов заманить невозможно: всем им предпочту московский переулочек, низкий старый домик за забором, тоненькие осенние деревья, огромное московское небо».
    В этом нет никакой «узости интересов». Наоборот, и Марию Николаевну, и всецело разделявшего стремление к «неизведанной России» Михаила Максимилиановича интересовало всё: картины, выставки, театральные постановки, фильмы, лекции о поэзии, которые я в те годы читала (рассказывая своим слушателям и о стихах Марии Веги, что глубоко волновало и трогало ее...), даже диссертацию мою о судьбах пейзажа они одолели поистине героически, с лупой в руках – четыреста страниц! – встречи с людьми, нравы, судьбы, лишь бы это касалось России. Пластинки, книги, открытки, рисунки, стихи шли в Берн бесконечным потоком, а они всё просили меня: «Присылайте, присылайте свет в конвертах».
    После смерти Михаила Ланга жизнь в Берне потеряла для Марии Николаевны всякий смысл. Не говоря о том, что она оказалась на грани полной нищеты (уже и до этого, из-за катастрофического падения доллара, что сказалось на пенсии Крылатого, эта угроза надвигалась...), она и душевно не могла опомниться от потери своего «близнеца». Всё окружающее казалось ей «картонными декорациями», жить стало не на что (уроки французского едва-едва давали возможность как-то существовать), а главное – незачем... Берн терял свое былое очарование, на глазах становился чужим и враждебным. Налоговые чиновники, квартирохозяева и вся армия «бессмертной пошлости людской» терзали ее, как могли. «А ведь я, кажется, поэт! Разве поэта так затаптывают?» – горестно недоумевала она, и все ее помыслы были об одном: чтобы «сероглазая вечная Мать» услышала, позвала... Иногда она так и засыпала, в изнеможении, с телефоном на груди, боясь пропустить долгожданный звонок из Москвы... И порой он раздавался, и Вергилий упрашивал: «Голубушка, переждите как-нибудь, вопрос решается!» Это длилось, кажется, без конца. Но вот – свершилось!
    Как забыть 25 августа 1975 года, день ее возвращения на родную землю! Мы встречали ее в Шереметьеве с цветами, а Дина Анатольевна Терещенко, «Мона Лиза», держала в руках... валенки, русские валенки, о которых Вега так мечтала «там», чтобы пройтись по русским снегам!
    После всех радостных волнений – отъезд в Ленинград, в уже знакомый Дом Ветеранов Сцены. Всё как будто хорошо: встретили с почетом, комната прекрасная, чудесный парк, еще не знакомые, но вроде бы доброжелательные обитатели «Савинского дома»... Но что вдруг так защемило сердце, отчего в первом же, еще восторженном письме оттуда тревожащий вопрос: «А что же дальше?» – и просьба: «Приезжайте скорее!»?
    А дальше было разное. И радостное узнавание заново родного города, прогулки в белые ночи вдоль Крюкова канала, и сирень – любимые цветы Крылатого, и неотступная тоска по нему, и стремление выполнить его завещание вопреки всем житейским преградам... И новые друзья, и старые, не забывавшие ее. И волнения, связанные с выходом книги стихов в Москве... Эти «Самоцветы» (1978) обошлись Марии Николаевне крушением одной из ее иллюзий. Когда-то она жаловалась мне на «пиратские нравы» парижских издателей. Каково же было ее онемение, когда в издательстве «Современник» (главным редактором которого тогда был В. Сорокин) рукопись для начала урезали вдвое, а затем Вергилий – понятно, без свидетелей – заявил ей, что надо отдать часть гонорара для того, чтобы книга вышла «поскорей»! Разумеется, Мария Николаевна не скрыла своего потрясения от меня, а я не собираюсь сейчас скрывать этого от читателей. Понятно, не пойман – не вор, и в чей именно карман попали эти деньги – дело темное, но надеюсь, что каждая монетка, до последнего пятака, еще обернется горячими угольями на Страшном Суде!
    И все-таки книга вышла, голос Марии Веги зазвучал на Родине. Она была полна творческих замыслов, на двери ее комнаты бессменно висела табличка: «Я РАБОТАЮ», и машинка стучала вовсю...
    В Доме Ветеранов Сцены она обрела нескольких близких ей по духу людей, но в целом атмосфера «преддверия гроба», царившая там, оказалась слишком тяжела для нее. Она не чувствовала себя «достаточно старой», не могла смириться с бесконечными обострениями болезней, со многими «казенными гримасами», которые для нас привычны с рождения... Легче всего, пожалуй, с великолепным чувством юмора переносила бытовые трудности: то вдруг исчезнут во всем городе чай или спички, то нигде нельзя достать нужных по цвету и размеру пуговиц, – дело житейское! Наводнение ее восхитило. Ночные хулиганы, ворующие в парке цветы и овощи с ветеранских грядок и однажды ночью запустившие в ее освещенное окно камнем, ее не пугали. Но от мелких дрязг и столь же мелких страстей, кипевших «в преддверии гроба», она неизменно и неуклонно отстранялась, уходила в одинокие прогулки, в работу... Кольцо одиночества сжимало всё плотней, она чувствовала, что скоро, скоро ее Крылатый приплывет за ней на ночном корабле и позовет за собой... Это не страшило, а радовало.
    Книга стихов с таким названием – «Ночной корабль» (1982) увидела свет уже после смерти автора. Мария Вега умерла 27 января 1980 года, собираясь в Москву с подготовленной рукописью о бабушке – знаменитой актрисе, озаглавленной «Александра Карловна». Она вычитывала ее до последних минут. Уже лежал на столе билет; позвонив мне накануне, она сообщила о часе приезда, весело добавив: «А я Вам что-то интересное везу в подарок!» Я никогда не узнала, что же на этот раз она собиралась мне подарить... Ее подарки бывали экзотичными – так, однажды это оказался кокосовый орех, с приложенным к нему стихотворением; драгоценными – большой топаз, из тех, что когда-то привез ей Крылатый; просто милыми и заботливыми – красный японский зонтик, белый пуховый капор. Она подарила мне все свои книги стихов с трогательными надписями, всех своих друзей, столько ярких воспоминаний... Что же еще она могла мне подарить в свой несостоявшийся приезд?
    Но, что бы это ни было, самый прекрасный подарок жизни – она сама. Звезда, найденная мной на земле, озарившая мою судьбу надолго. Навсегда!
    Двадцать лет я не могла прикоснуться к трем большим папкам, хранившим в себе подлинное сокровище – письма Марии Веги, которые трудно даже сосчитать – ведь наша переписка длилась без перерывов с 1968 по 1980 год. Множество стихов, еще не публиковавшихся, фотографии, ее рисунки. Несколько ее переводов. Два-три письма Крылатого... Всего не перечесть! Это было долгие годы моей «черной жемчужиной», я хранила эти папки, даже не надеясь, что когда-нибудь смогу всем этим поделиться со многими людьми, показать прекрасное лицо этого большого поэта и замечательного, близкого мне, как никто, человека...
    Теперь такая возможность представилась. То, что было жизнью, стало книгой. И эта книга – перед вами.
    В нее вошли целиком все три парижских сборника Марии Веги, избранные стихи из трех ее книг, вышедших на Родине, а также не публиковавшиеся до сих пор стихи и переводы. Особое место в книге занимают письма – это своего рода документальная «эпистолярная повесть» с множеством интереснейших и живых подробностей. Здесь ничего не придумано и не добавлено: Судьба, эта «Великая комбинаторша», умеет «сочинять» неповторимо-причудливые, трагически-прекрасные жизни лучше нас….
    
    Светлана Соложенкина.
    
    
    Переводы Марии Вега:
    
    РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ
    
    (1875-1926)
    
    
     СМЕРТЬ ПОЭТА
    
     Его лицо бледнеющее стынет
     Среди подушек… Безглагольный лик,
     Отбросив жизнь, сейчас его покинет,
     И время безразлично опрокинет
     Всё, что он знал о ней, назад, в родник.
     О, кто поймет в холодный час конца,
     Что из земных бесчисленных узоров,
     Глубин, высот, потоков и просторов
     Изваяны черты его лица?
     Всё то, что целиком отражено
     В погасшей маске нежно-беззащитной,
     Еще зовет, еще не смущено,
     Еще живет в рассеянности слитной.
     Но, плавно отдаляясь навсегда,
     В последней тишине безмолвно лежа,
     Его лицо открытое похоже
     На сердце обнаженное плода.
     И медленно, как будто с сожаленьем,
     Легчайший воздух льется с высоты
     И на лету пугливые черты,
     Едва задев, туманит первым тленьем.
    
     СИБИЛЛА
     Испокон веков считали древней…
     Крепкая, она всегда жила.
     Проходила тою же деревней
     Каждый день.
     Иной закон числа
     Применили к ней и в страшной смете
     Стали дни равнять шагам столетий,
     Как деревьев возраст…
     Но она
     Всё на том же месте вечерами
     Возвышалась над судьбой земель,
     Спалена, источена годами,
     Черная прямая цитадель.
     Вкруг нее то буйно, то устало
     Бились, трепеща, крича не в лад,
     Все слова, что в мире раскидала,
     Разметала, не приняв назад.
     А другие, заглянув ей в очи,
     Тихой стаей замолчавших птиц
     Забивались в глубь ее глазниц,
     Полных тени и готовых к Ночи.
    
    
    ПОСЛЕСЛОВИЕ :
    
    Я рассказала здесь, в этой маленькой статье, о совершенно забытом поэте, современнице Анны Андреевны Ахматовой, человеке яркой и сложной судьбы, характерной для многих представителей того поколения, поколения «Исчезнувшей Атлантиды». Эмигрантов, живущих в других странах и эмигрантов собственной Души, ушедших внутрь себя, создавших свое пространство. Оно трагическое, быть может, несколько искривленное, растерянное, в нем много боли, но пространство это есть…. Оно похоже на драгоценный ларец. Не полениться только нам, потомкам, его крышечку приоткрыть… Хоть немного…
    Судьба Марии Николаевны Волынцевой-Ланг… Проекция ненаписанного романа. Что-то слишком характерное, узнаваемое, недописанное, не прописанное, горчащее неистово, как зрелое горчичное зерно.. Как-то страшно смотреть, вглядываться в зеркало этой судьбы, ибо в ней отражается страна, эпоха, кривые росчерки, недомолвки, гибельность безумия той России, Атлантиды, которую мы никогда не знали..
    Узнаем ли? Десятки томов, сотни эпопей могут, должны родиться под пером желающего узнать много больше о судьбе Марии Вега… И, надеюсь искренне, будет вновь звучать где–то в сердце и душе читающего эти строки странная перекличка с судьбами тех, о которых нежно и горестно писала Анна Ахматова в своей петербургской «Поэме без героя», поэме - сне… И, как выдох, вырвется невольно, как сожаление… «О, эта женщина.. Такая же, как все…!» Но я тотчас одерну себя:
    Нет, не как все… Мария Вега носила имя - псевдоним звезды. И сама, пожалуй, была для иных как далекая, непостижимая, загадочная звезда… Только свет ее давно рассеялся меж облаками… И едва доходит до нас строками стихотворений.. Ловите, читайте, держите.. Удержите ее на земле…
    
    
     МИСТРАЛЬ
    
    Мистраль – поэт – лицом к мистралю.
    Пусть мертв поэт, – мистраль поет,
    Поет, и плещет, и метет
    Прованса сумрачные дали.
    Разливами косматых туч
    Угрюмый запад опечален,
    И сходят с неприступных круч
    Гиганты каменных развалин.
    И дремлет памятник в дыму
    Туманных зорь, в огне заката,
    Но на лету прильнут к нему,
    Пахнув лавандой, крылья брата,
    И в запахе родной земли
    Опять цветут, как встарь цвели,
    Стихи, не знающие ночи,
    Бессмертные, как высь и даль...
    И мертвому живой мистраль
    Целует каменные очи.
    
    1934
    
    
    ВЕСНА БОТТИЧЕЛЛИ
    
    В мире не было лучше
    Симонетты Веспуччи
    И не будет во веки веков.
    Это личико девичье
    В сердце Козимо Медичи
    Просияло из облаков,
    И, как свечи у клироса,
    Флорентийские ирисы
    У бессмертных колен склонены,
    Восхваляя певуче
    Симонетту Веспуччи, –
    На земле воплощенье Весны.
    В желтых локонах лента,
    Это – весь Кватроченто,
    Вся лазурь итальянских высот,
    И, всегда одинакова,
    В самой нежной из раковин
    Афродита над миром встает.
    Что нам праздники Медичи,
    Короли, королевичи,
    И луна, и балы, и цветы,
    В том, что весел ли, грустен ли
    Этой девочки пустенькой
    Быстрый путь до последней черты?
    Легким взмахом качели
    Захлестнув Боттичелли,
    Пронеслась над вершинами ив
    И пропала за тучей
    Симонетта Веспуччи,
    Беззаботные крылья спалив.
    Но не в смертном луче ли
    Уловил Боттичелли
    Победившую тленье весну?
    Вечность плещет столетьями...
    В том же солнечном свете мы
    Угасая, отходим ко сну.
    Вечность плещет приливами...
    Под такими же ивами
    Без конца зеленеет трава,
    И, всегда одинакова,
    В самой тайной из раковин,
    Симонетта Веспуччи жива.
    
    1936
    
    
    РОЖДЕНЬЕ
    
    И снова шелест белых риз,
    И преклоненные колени,
    И снова жив Квентин Мэтсис
    С его палитрою весенней.
    Под несказанной синевой,
    На полог розово-лиловый
    Архангел золотоголовый
    Роняет лилии... Травой
    И земляникой пахнет в доме, –
    Всё как тогда! – Порог, окно,
    Тенистый дворик... На соломе
    Два голубя клюют зерно, –
    Всё как тогда! – У женщин в темном
    Жалеющий и мудрый взгляд,
    И розаны в кувшине скромном
    У изголовия стоят.
    Как будто целый мир не тронут
    Ничьей виной, ничьим концом,
    И дремлет у груди, спеленат,
    Ребенок с солнечным лицом.
    А тень от двери, так знакома,
    Так ежедневна и проста,
    Рисует на пороге дома
    Две перекладины Креста.
    
    1937
    
    
    САМОФРАКИЙСКАЯ ПОБЕДА
    
    Лувр
    
    Твой оборвавшийся полет
    Еще живет, еще поет,
    Дерзки развернутые плечи
    И напряженный сгиб колен,
    В закат планеты, в пыль и тлен,
    В ее чумной угарный вечер,
    Слетев с гремящей высоты,
    Смертельно раненая, ты
    Заискрилась и заблестела,
    И бережно несет земля
    Обломок древний корабля
    И обезглавленное тело.
    Несет, дыханье затая...
    И тень гигантская твоя
    На лик ее, всему покорный,
    От крыльев, от разбитых рук
    Ложится, замыкая круг –
    Туманный, пламенный и черный.
    
    1937
    
    * * *
    
    Лот говорил о том, что будет скоро
    Конец пескам и, встретив свежий сад,
    Они найдут в тени, под сикоморой,
    Овечий сыр, и мед, и виноград,
    Смерчи огня витают над Гоморрой:
    Спасется тот, кто не взглянул назад.
    Чем глубже в ночь, тем ярче свет пожара,
    Краснее небо, золотей пески.
    Так вот она, обещанная кара,
    Которую сулили старики!
    И мечется неистово и яро
    Над миром тень Неведомой Руки.
    Лот смотрит вдаль, и мускулы окрепли;
    За шагом шаг, отчетлив мудрый путь.
    За ним дома качались, окна слепли,
    У площадей раскалывалась грудь,
    Захлебываясь в пламени и пепле...
    – «Жена моя, жена моя! Забудь!» –
    – «Простой кирпич карбункула был краше,
    Когда на нем закатный цвел отлив.
    Ни сок плодов из незнакомой чаши,
    Ни мирный сон в тени чужих олив
    Мне не нужны! Ни упованья ваши,
    Ни звонкие серпы грядущих нив.
    От трогательных уличных названий
    До городской застенчивой весны
    Здесь всё мое! Нет для меня желанней
    Струящегося вниз, из тишины,
    Среди дворов и прокаженных зданий,
    Медового сияния луны.
    Я к мостовой прислушивалась, вторя,
    И каждый шорох знаю наизусть.
    Здесь все мои девические зори,
    Большая, человеческая грусть.
    Теперь, когда настал конец Гоморре,
    Лот, не зови меня! – Я оглянусь!
    Клокочут лавы огненные реки,
    С горящих кровель в лаву льется медь,
    О, пусть мои расширенные веки
    Хлестнет огня сверкающая плеть,
    И, смерть Гоморры отразив навеки,
    Я буду перед нею каменеть.
    Я буду знать покой надгробных статуй
    На пепелище родины моей.
    Тебе же Бог укажет край богатый,
    Сады мимоз и берега морей...»
    Лот уходил, укутав в плащ крылатый
    Рыдающих от страха дочерей.
    
    1937
    
    
    Переводы Марии Вега:
    
    РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ
    (1875-1926)
    
     СМЕРТЬ ПОЭТА
    
     Его лицо бледнеющее стынет
     Среди подушек… Безглагольный лик,
     Отбросив жизнь, сейчас его покинет,
     И время безразлично опрокинет
     Всё, что он знал о ней, назад, в родник.
     О, кто поймет в холодный час конца,
     Что из земных бесчисленных узоров,
     Глубин, высот, потоков и просторов
     Изваяны черты его лица?
     Всё то, что целиком отражено
     В погасшей маске нежно-беззащитной,
     Еще зовет, еще не смущено,
     Еще живет в рассеянности слитной.
     Но, плавно отдаляясь навсегда,
     В последней тишине безмолвно лежа,
     Его лицо открытое похоже
     На сердце обнаженное плода.
     И медленно, как будто с сожаленьем,
     Легчайший воздух льется с высоты
     И на лету пугливые черты,
     Едва задев, туманит первым тленьем.
    
     СИБИЛЛА
     Испокон веков считали древней…
     Крепкая, она всегда жила.
     Проходила тою же деревней
     Каждый день.
     Иной закон числа
     Применили к ней и в страшной смете
     Стали дни равнять шагам столетий,
     Как деревьев возраст…
     Но она
     Всё на том же месте вечерами
     Возвышалась над судьбой земель,
     Спалена, источена годами,
     Черная прямая цитадель.
     Вкруг нее то буйно, то устало
     Бились, трепеща, крича не в лад,
     Все слова, что в мире раскидала,
     Разметала, не приняв назад.
     А другие, заглянув ей в очи,
     Тихой стаей замолчавших птиц
     Забивались в глубь ее глазниц,
     Полных тени и готовых к Ночи.
    
    
    ______________________
    Источники статьи. Св. Соложенкина. Предисловие к книге М. Вега «Ночной корабль». Собрание стихотворений. Письма.
     http://www.vodoleybooks.ru/component/zoo/item/978-5-91763-008-3.html
    
    Светлана Макаренко (11.04.2011г.).
    
    


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

16.04.2011 17:11:08    Александр Кожейкин Отправить личное сообщение    
Весьма интересная и познавательная статья.

Спасибо!
     
 

28.03.2013 12:01:27    Светлана d Ash Отправить личное сообщение    
Опять отзыв прозевала... Извините. Спасибо за прочтение...
       

Главная - Кафедра - Книга месяца - Мария Вега «О, эта женщина… Такая же как все!»

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru