Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Кафедра - Классики и современники - Рецензия на повесть Марины Цветаевой "Мать и Музыка" (Julia_forever)


Рецензия на повесть Марины Цветаевой "Мать и Музыка"

(Куликова Юлия)


    Повесть «Мать и Музыка» показывает и объясняет истоки музыкальности и влияние музыки не только на поэзию, но и на прозу Цветаевой. В повести, как и в других произведениях Цветаевой, выразительно преобладает лирический сюжет: главные действия происходят в сознании юной Марины, которая начинает чувствовать себя поэтом. Её приобщение к лирике через музыку получает в рассказах статус «второго рождения»: «Мать… музыкой залила нас, как кровью, кровью второго рождения. Могу сказать, что я родилась не в жизнь, а в музыку».
    
    В соответствии с мифом, созданном Цветаевой в рассказе «Мать и музыка», появление лирического поэта вызвано господством лирической стихии в душах нескольких поколений. Элементы этого мифа можно найти и в лирике поэта. Само по себе искусство для Цветаевой непосредственно связано с памятью, поскольку дает возможность победить время. Возрождение любимых людей силой поэтического дара — одно из самых главных заданий, которые ставила перед собой Цветаева, создавая автобиографическую прозу.
    
    Начинается повесть с явно детского, почти от новорожденного, воспоминания о появлении вместо сына Александра, взлелеянного и ожидаемого, «желанного, предрешенного, почти приказанного»,— ее, Марины Цветаевой.
    
    И Мать, и Музыка становятся для маленькой девочки не просто словами или понятиями, а тем, что обычно предопределяет судьбу человека. Музыка — вкладываемая, доминирующая, пронизывающая сознание и все детское Маринино естество и сущность — так лаконично и неотъемлемо сосуществовала с Матерью — вкладывающей, воспитывающей, испытывающей: «силу сопротивления, — подастся ли грудная клетка? Нет, не подалась, а так раздалась, что потом — теперь — уже ничем не накормишь, не наполнишь».
    
    Почему Мать? А не обычное «мама» или ласковое мамочка, маменька. Вероятно по тому, сколько вложено было. А было — много и многое. Потому Мать, ибо такое количество насаждаемого, впитываемого могла вложить только великая. А великая, значит — Мать.
    
    Мать, безусловно, началась раньше — с рождения, вернее — с зарождения, когда созревал желанный Александр, и вместе с ним зрели все планы Марии Александровны.
    
    Потом была Музыка, со всей своей гаммой красок, а не только черно-белых клавиш. Все имело свой цвет у будущего поэта, свою ассоциацию, неповторимую и особенную, отличающуюся именно цветаевской особостью. Так, например: «…до — явно белое, пустое, до всего, ре — голубое, ми — желтое (может быть — midi?), фа — коричневое (может быть фаевое выходное платье матери, а ре — голубое — река?)» — и так далее, и все эти «далее» — есть, я только не хочу загромождать читателя, у которого свои цвета и свои, на них резоны», «И слово любила «бемоль», такое лиловое и прохладное и немножко граненое…, и рифмовавшее во мне с желтофиоль, никогда не виденным материнским могильным цветком с первой страницы «Истории маленькой девочки». И «диез», такое прямое и резкое, как мой собственный нос в зеркале. Labemol же было для меня пределом лиловизны: лиловее тарусских ирисов, лиловее страховской тучи, лиловее сегюровской «Foret des Lilas, …. Бемоль же, начертанный, мне всегда казался тайный знак: точно мать, при гостях, подымет бровь и тут же опустит, этим загоняя что-то мое в самую глубину. Спуском брови над знаком глаза».
    
    Пяти лет Марину Цветаеву усадили за рояль. «С роялем — до-ре-ми — клавишным — сошлась сразу». И слух был хороший, и старалась. «Впрочем, ты ни при чем. Слух — от бога», — говорила Цветаевой мать, Мария Александровна. Так это у Марины и осталось, что ее — только старание, а слух — дар свыше. Несомненно, что это охранило ее «и от самомнения, и от само-сомнения, от всякого, в искусстве, самолюбия, — раз слух от бога».
    
    Цветаева считала, что «разъяснять ребенку ничего не нужно, ребенка нужно — заклясть. И чем темнее слова заклятия — тем глубже они в ребенка врастают, тем непреложнее в нем действуют…».
    
    Так Мария Александровна и заклинала музыкой Марину. Именно ее — потому что Асина (Анастасии Ивановны) игра была не только плачевная, но — слезная, с ручьями мелких грязных слез и нудным комариным: и-и, и-и, и-и, от которого все в доме, даже дворник, хватались за голову с безнадежным возгласом: «Ну, завела!» и именно потому что Ася играть продолжала, мать внутри себя от ее музыкальной карьеры с каждым днем все безнадежнее отказывалась, всю свою надежду вымещая на большерукой и бесслезной Марине. Мария Александровна «точно знала, что не успеет, все равно не успеет всего, все равно ничего не успеет, так вот — хотя бы это, и хотя бы еще это, и еще это, и это еще…. Чтобы сразу накормить на всю жизнь! Как с первой до последней минуты давала, — и даже давила! — не давая улечься, умяться, … заливала и забивала с верхом — впечатление на впечатление и воспоминание на воспоминание … И какое счастье, что все это было не наука, а Лирика, — то, чего всегда мало… После такой матери мне оставалось только одно: стать поэтом. Чтобы избыть ее дар — мне, который бы задушил или превратил меня в преступителя всех человеческих законов».
    
    В свои пять лет Цветаева упивалась Музыкой, возможно, сама того не осознавая. Вернее даже — упивалась звуками рояля: «… за то, что белые, при нажиме, явно веселые, а черные — сразу грустные, верно — грустные, настолько верно, что, если нажму— точно себе на глаз нажму, сразу выжму из глаз — слезы». И за этим нажимом — звон, звучание, в которое вслушиваешься до ломоты костей, боясь пошевелиться, вслушиваешься, пока звучит — и тонешь, а перед глазами и водная гладь, и падающие листья, и песни птиц, и тихое качанье лодки на воде — все тонет в звучании, и ты тонешь в нем, тонешь безвозвратно… пока не истощится всё дно рояля, пока не перестанет подавать он из своих черных глубин — нам — нашу глубину. Несмотря на всю глубину звучания рояля юная Цветаева для себя открыла, что «если неожиданно забыть, что это — рояль, это просто — зубы, огромные зубы в огромном холодном рту — до ушей. И это рояль — зубоскал…. И зубоскал совсем не веселая, а страшная вещь».
    
    Произведение словно посвящено всем таинствам восприятия рояля, звуков, звучания, ассоциациям музыкальности, басовости, звучности, началу и концу клавиатуры, Хроматике, которая есть «самое обратное, что есть грамматике, — Романтика. И драматика». Хроматическая гамма была настолько любимой, что вместе с роялем разыгрывалась и сама маленькая Марина: «хроматическая гамма есть мой спинной хребет, живая лестница, по которой все имеющее во мне разыграться — разыгрывается. И когда играю — по моим позвонкам играют».
    
    Она играла всею собой, всем своим весом, нажимом, а от того, что рояль у окна стоял — почти в пол-окна играла. Когда остальные заняты в удовольствие — играла. Играла, любила Музыку очень, но свою — не любила. Как этого было мало — все эти маленькие пьески, каноны, гаммы — все простое вызывало скуку, а от того и муку, а нужно было муку убить, чтобы из пьесок получилась — Музыка.
    
    А как хотелось стихийности! Когда из-под пальцев от знания уже льется музыка, от — может — выученности, наученности произведения, но подаешь его все равно по-своему. Как своя душа играет и просит подать, так и подаешь, словно — отдаешь на суд всех услышавших, сначала робко отдаешь, а потом, разыгравшись — во всю мощь и искру. Именно искру, а не искренность: искренность идет уже — от позвоночника — он держит весь музыкальный строй произведения, словно им и выводишь все «форте» и «пиано», а руки — средство выведения — подачи. Вот так и подаешь не только Музыку — и глубину: свою и рояля. И звенит после музыки: и рояль, и душа, тем музыкальным звоном, которым упиваешься, и который рвется за пределы комнаты, зала, мира.
    
    Но был предмет, который держал в тонусе сам позвоночник, словно «был — гроб», и за его пределы уже никуда не выйдешь, не вырвешься, он напоминает упорно и неотвратимо о такте, из которого выпасть — грех — исчезнет Музыка, и будут просто клавиши и звуки, а музыки не будет. Даже если фальши нет от засыпания и залипания не клавиш — пальцев. Открытый метроном — был «именно Смерть, стоящая над душою, которая может умереть». Метроном — гроб, скорее даже не гроб, а хранилище и охранилище Музыки, которую держит в необходимом тонусе, дает весь размах крыла — рук, но держит в ритме, в такте жизни. И упиваться Музыкой можно только через него или через свое нашептывание «раз-и, два-и, три-и, четыре-и» и так далее. И в зависимости, что нарисовано рядом со скрипичным ключом, на столько счет и делить будем. Почему делить? Но если бы просто раз, два, три и т.д., то был бы неделимый, а так еще и делим, Музыку делим на половинные ноты, на четвертные, восьмые, шестнадцатые, тридцать вторые. И чем больше число делимости, тем быстрее нужно сыграть, и думаешь тогда — только бы пальцы не сломались, только бы повернулись, развернулись и вывели на свет — Музыку. А если и метроном включить, то он скажет в своем вечном покачивании, насколько быстро играть эти зловещие шестнадцатые и тридцать вторые. Зловещие потому, что на письме они совсем черные, а раз черные — значит страшные и зловещие, и потому их так трудно сыграть.
    
    «Открытый метроном был лучшей гарантией, что я не оглянусь на часы». Так и было. И у меня, и у Марины Цветаевой. Пока не сыграешь для своего собственного удовлетворения, а потом еще раз для — уже — удовольствия, не встаешь из-за рояля. Зато потом была у Цветаевой сладчайшая месть: подарить метроному «через все высокомерие плеча…: «Я — иду, а ты — стоишь!»
    
    Но иногда от метронома можно было спрятаться в музыкальный мир — подрояльный. Когда сидишь под самим черным — под самым что ни на есть черным — роялем и слушаешь: «Музыкальное ухо не может вынести такого грома! Уже гремела мать, совершенно меня оглушая. — Ведь оглохнуть можно! » (Молча: «Это-то мне и нравится!» Вслух же:) «Так лучше слышно!» — «Лучше слышно! Барабанная перепонка треснуть может!». Вероятно, могла. Но у Цветаевой не могла, потому что таким звучанием она упивалась. Игру на рояле любила, но не свою, а материнскую, в которую было вложено каждый раз почти столько, сколько в саму Марину и Асю. Звуки музыки наложили свой отпечаток на цветаевскую сущность. Так появилась из Муси — Марина, Марина Ивановна Цветаева.
    
    «Бедная мать, как я ее огорчала и как она никогда не узнала, что вся моя «немузыкальность» была — всего лишь другая музыка!» — писала Марина Цветаева, как бы объясняя свое поведение.
    
    Но пока была Мать — была Музыка. После смерти матери Цветаева играть перестала, вернее, постепенно свела занятия музыкой на нет: они ей были не нужны. Когда была мать, играла больше для матери, чем для себя, но за приобретенную музыкальность, пусть и другую, особую, цветаевскую, Марина всегда благодарила Мать.
    
    И как роялей было у Цветаевой — четыре, так и Мать была не одна. Первая — строгая в своем воспитании и заклятии. Вторая — больная, но гордая и жалеющая только музыку и солнце, которых — так скоро — не увидит. И третья — пожалуй, главная и главенствующая — когда «вижу ее коротковолосую, чуть волнистую, никогда не склоненную даже в письме и в игре отброшенную голову, на высоком стержне шеи..., голову матери, между свеч от зеркала делающуюся — почти елкой!».
    
    Был еще отдельно постигаемый образ материнских рук и материнских ног — из-под рояля. Образ «рук матери, играющих, и рук, поливающих, попеременно льющих то воду, то музыку…
    
    — Это — материнские руки, а вот — материнские ноги. Ноги матери были отдельные живые существа, вне всякой связи с краем ее длинной черной юбки. Вижу их, вернее, одну, ту, что на педали, узкую, но большую в черном, безкаблучном башмаке на пуговках…».
    
    Образы Матери и Музыки, как образа, сливались в один — Лирику. То, чем поили Марину Цветаеву, чем заклинали, чем привораживали, чтобы стал — вышел из Лирики — поэт, поэт со своей неповторимой, со своей непостижимой Душой. Не просто душой, а раз великий поэт — то и с Душой тоже — великой.
    
    Из этих образов — этих образ?в, совокупленных воедино — формировалась вся поэтическая сущность Цветаевой. Влияние матери на Цветаеву было огромным. Она считала, что обязана матери всем самым главным в себе. «Главенствующее влияние — матери: музыка, природа, стихи… Heroica»? — так писала она в «Ответе на анкету», присланную ей в 1926 году Б.Пастернаком для предполагавшегося в СССР издания Словаря революционных поэтов XX века.
    
    И вот уже события, на первый взгляд, связанные между собой только в сознании автора, выстраиваются в причинно-следственный ряд, и каждое из них так или иначе участвует в формировании личности поэта. И первым собственным встречам с роялем, и ручьям звуков, льющимся из-под пальцев матери, и ее предсмертным словам «мне жалко только музыки и солнца» обязана своим становлением Марина Цветаева.
    
    Писать объективно и беспристрастно о том, как «сбылась» его душа, поэт не может. Поэтому так торопится поведать о главном, так напряженно вслушивается в себя в повести «Мать и музыка ». Повествование оказывается не просто свободным, но «мелодическим», подчиненным логике фортепианных произведений, сопровождающих героиню. Музыкальным аналогом рассказа становится «Warum» Шумана, любимая пьеса матери Цветаевой. Поэт видит в ней ностальгическую попытку человека разгадать собственную и общую судьбу. Проникая в тайну жизни М.А.Мейн, Цветаева как будто реализует свою детскую мечту самой сыграть «Warum» — она исполняет его в слове. И тогда в пространстве искусства образы матери и дочери сливаются воедино, а поэт становится катализатором, направляя иррациональный поток бытия в нужное русло.
    
    Текст повести Марины Цветаевой "Мать и Музыка"

Куликова Юлия


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым

16.07.2009 13:41:32    Член Совета магистров Уваркина Ольга Отправить личное сообщение    
С большим интересом прочитала Вашу рецензию (статью), Юлия. Очень понравилась.
С теплом. Ольга.
     
 

17.07.2009 11:24:27    Куликова Юлия Отправить личное сообщение    
Спасибо, Ольга! :)
Как говорится, выпестовано было каждое слово. )
С ответным, Юлия
       

Главная - Кафедра - Классики и современники - Рецензия на повесть Марины Цветаевой "Мать и Музыка" (Julia_forever)

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru