Клубочек
Стихи Проза Фото Живопись Музыка Конкурсы Кафедра Золотые строки Публикации авторов Форум
О сайте
Контакты Очевидец Клубочек в лицах Поэтический словарь Вопросы и ответы Книга месяца Слава Царствия Твоего
Главная - Кафедра - Классики и современники - Жанрово-родовое своеобразие автобиографической прозы Цветаевой (Julia_forever)


Жанрово-родовое своеобразие автобиографической прозы Цветаевой

(Куликова Юлия)


    Большие и малые сюжеты цветаевской прозы увидены всегда крупно и осмыслены человеком, который всегда не удовлетворен внешней стороной явлений, будь то жизненный случай или фигура современника. Воссоздавая живой облик художницы Гончаровой, актрисы Голлидэй, поэтов Волошина, Бальмонта, Кузьмина, Цветаева всякий раз умеет дать их вписанными в эпоху, органически вросшими в нее и ее выражающими. Под ее пером и быт дома в Трехпрудном переулке, и эпизоды тарусского лета, и образы отца, матери, сестры обретают емкость и значительность. В характере и особенностях этого превышения — все своеобразие Цветаевой как художника. У Цветаевой можно увидеть импровизацию выходов к обобщениям. Запас ее наблюдений кажется неиссякаемым, ибо их исток — ее собственный пожар духа, в котором все, что сгорало, тут же восстанавливалось и обновлялось. Возможно, самая подходящая формула ее лирики и лирической прозы — это обреченность на неисчерпаемость. В прозе страсть к осмыслениям может быть выраженной обнаженнее, чем в стихе, здесь ей больше простора.
    
    Лирической прозе М.Цветаевой свойственна обреченность на неисчерпаемость. Страсть постижения, неуемная напряженность мысли обусловливают раскованность стиля, импровизационного по своей природе и принципиально не выправленного автором при обработке. Цветаева оставляет нам черновик своих размышлений. Она дает сам процесс осмысления, заставляет пройти вместе с ней все его этапы. В результате зафиксирован путь и ритм мысли, открывающей за каждым поворотом, новые дали, обнажено рождение слова, смысла, осознания.
    
    Цветаева — замечательный стилист, она владеет словом и стилем, ей доступны тончайшие оттенки юмора, иронии, сарказма, проникновенного лиризма и энергичной мужественности. Она — неутомимый и требовательный художник, который дорожит живой, «неотстоявшейся» интонацией, интонацией устной речи, обращенной к близкому собеседнику. Сохранить интонацию — значило сохранить тепло и взволнованность живого разговора; прерывистая ритмика фразы — будто живое биение пульса, то замедляющегося, то учащающегося. Цветаевой, кажется, всегда важнее завлечь нас чувством, чем просто сообщить некий информативный факт. Для Цветаевой нет отвлеченных истин: только те важны ей и дороги, которые пережиты сердцем. Сюда можно отнести ее строки о стихах, неостановимо хлещущих — как кровь, как жизнь — из собственных жил (стихотворение «Вскрыла жилы. Неостановимо…»), которые вполне относимы к ее прозе. Цветаева-прозаик последовательно, с упорством экспериментатора, ясно видящего свою цель, стремится удержать, закрепить в языке эту сердечную пережитость. Эта странная неотделанность фразы в прозе явно соотносится с тем, что Цветаева была сознательной противницей гладкой завершенности формы в поэзии. Ее стихотворения зачастую начинаются как бы с середины или заканчиваются недорифмованной строкой, а то и недоговоренным словом. Еще чаще встречается пропущенный глагол, который напрашивается сам или просто оборвана фраза. Именно подобный метод написания как бы ставит читателя, слушателя в положение активного собеседника, соучастника. Поэтому прозу Цветаевой нельзя читать как роман: она не дает возможности поглощать страницу за страницей. Цветаева буквально «взрывает» привычную фразу, создает новые обороты словосочетания и вовсе не ломает естественный строй русского языка, наоборот, в свою прозу она приносит богатства интонационные, лексические, фразеологические.
    
    Никакие каноны прозаической формы ее при этом не сдерживают и не интересуют — ни завязки, ни нарастания событий, ни кульминации мы не найдем в ее произведениях. Внутренние части — главки, подглавки, обозначенные иногда простым отступом или «звездочками», связаны друг с другом предельно свободно. Это можно сравнить только с потоком — потоком мыслей и воспоминаний, которые текут широким руслом, вбирающим в себя множество ручейков («широкое русло для всех моих рек…»).
    
    С языком Цветаева поистине делает что хочет, но это вовсе не означает торжества авторского произвола. Делает что хочет потому, что обладает уникальным слухом, чутьем языковой стихии и любовью к ней, выразительнице и воплотительнице стихии смысловой. Цветаева «взрывает» привычную фразу, создает новые обороты и словосочетания, но вовсе не ломает естественного строя русского языка. Наоборот, с уверенностью мастера она переносит в свою прозу богатства «мирской» (как говорил Мандельштам) речи двадцатого столетия — интонационные, лексические, фразеологические.
    
    Цветаева любит игру слов, для нее это игра с серьезными выигрышами — еще один «энергетический ресурс» в сгущении прозаического языка. Постоянное внимание к созвучию, соседству, игре слов, объединяясь все с той же страстью постижения, осмысления, создавало формулы и афоризмы, которые тоже можно изобильно выписывать из цветаевской прозы, как и из цветаевской поэзии. Укрупнение — любимейшее средство Цветаевой-художника. Среди гипербол она чувствует себя как дома, и прибегает к ним не только в творчестве, но столь же часто и в обычных письмах.
    
    Специфическая пунктуация Цветаевой — вовсе не ее причуда и, несомненно, заслуживает особого разговора, который уже и начался к кругу специалистов. Цветаевские тире и двоеточия гораздо весомее обычных и невиданно расширили свои полномочия, а подчас и запятая получает емкость, превышающую все принятые нормы. В этом отношении Цветаева, несомненно, ученица Андрея Белого, в прозе которого знаки препинания впервые стали играть необычную для них прежде и столь значительную роль. Но поскольку это была талантливая ученица, новаторские поиски учителя наполнились в ее прозе новым смыслом. Андрей Белый стремился преобразовать письменную литературную речь и пренебрегал при этом закономерностями живого языка. Цветаева использует возможности своих тире и двоеточий, усложняет строй фразы для закрепления в литературном языке явлений, уже бытующих в живом разговоре современников. Через ворота пунктуации она как бы впускает настоящий, сильный сквозняк, резко усиливающий емкость фразы; все интонационные возможности разговора, все вольности словообразования, присущие импровизационной устной речи, она берет для обогащения книжной.
    
    Пространство «безмерности» постоянно противопоставляется у Цветаевой миру трех измерений. «Миф о Москве, поверженной и оставленной ради новой столицы, должен быть особенно близок Цветаевой, тем более что этой близости способствовала еще и цветаевская принадлежность Москве по рождению». Москва формируется как сакральное пространство, воцарение в котором требует благочестия. О подобном отношении к Москве, о восприятии ее, свидетельствует цикл «Стихи о Москве»: «Москва цветаевских стихов предстает идеально точным воплощением духовного мира лирической героини Цветаевой». Пространство в этом цикле раздается в то ввысь — к небесному, то наоборот — заземляется. Это один из примеров, поясняющий и доказывающий метание поэта между земной страстью и духовной любовью. Это метание, сопутствующее Цветаевой на ее жизненном пути, постоянно отражалось не только в ее поэтических, но и прозаических произведениях.
    
    О каких бы радостных воспоминаниях не заводила речь Цветаева, она все равно возвращается к самому главному, к тому, чего всю жизнь так не хватало – понимания и любви. Лишенная этих двух основополагающих душевного и духовного равновесий, Цветаева пытается избавить своих собственных детей от этой недолюбленности и недопонятости. Она постоянно жертвует: то собой ради детей, то детьми ради своего творчества, но ни в коем случае ни ради самой себя. Так в поэтической системе выделяется «мир сей», который имеет свое особое звучание, наполнение, состояние, как попытка выхода за пределы того мира, той жизни, в рамках и условиях которых Цветаева пыталась жить и творить. Сверхтребование не то выделиться, не то отделиться присутствует в творчестве Цветаевой постоянно. Евангельские формулы, столь часто применяемые Цветаевой к определениям бытия «поэта в мире и мира вокруг поэта», тесно переплетены с мифологизацией мира, с необходимой свободой и тем количеством любви, которые так были нужны М.Цветаевой для ощущения и познания себя. Так, у Цветаевой возникает образ города Гаммельна. «Гаммельн — город ложного благочестия, воплощение фарисейской праведности противопоставлен иным, по авторскому определению, «моим через край — городам» и свободы духа». А «свободная стихия» отождествляется у Цветаевой со «стихией стиха», потому что в стихе Цветаева изобрела свою музыкальность, свою ритмику, свой слог, свое понимание всего того, о чем она могла написать. Но и этой стихийности было мало — не вместить в нее всю самобытность цветаевского поэтического мира, всю ее суть.

Куликова Юлия


Напишите свой комментарий.
Тема:
Текст*:
Логин* Пароль*

* - это поле не оставляйте пустым


Главная - Кафедра - Классики и современники - Жанрово-родовое своеобразие автобиографической прозы Цветаевой (Julia_forever)

Rambler's Top100
Copyright © 2003-2015
clubochek.ru